Оберег девяти трав

«Вереск обладает мягкой холодной аурой, которая помогает прояснить сознание и успокоить бурные эмоции».

КОЛДОВСКИЕ ТРАВЫ, ИХ СВОЙСТВА И СПОСОБЫ ПРИМЕНЕНИЯ

А. Кроу

Сухой вереск уныло хрустит под моими ногами, навевая неприятные воспоминания о том страшном дне, когда мне сообщили о смерти брата, разделив мою жизнь на до и после. С того момента прошёл почти год, и боль утраты немного притупилась, но сердце по-прежнему ноет от мыслей о весёлом улыбчивом парне, так похожем на меня, которого я больше никогда не увижу. «А ведь мне даже не дали прикоснуться к Тадди в последний раз, – с тоской вспоминаю я. – Сослались на то, что могли сохраниться следы опасного проклятия, которое он пытался исследовать. И нам с отцом оставалось только стоять и смотреть, как тело Тадеуша, надёжно укутанное в кокон защитных заклинаний, превращается в потоки мягкого света, устремляясь ввысь к прародительнице, словно стайка ярких лунных светлячков...» Ведьм и ведьмаков не хоронят в земле и уж тем более не сжигают. Вместо этого тела выносят на открытый воздух, желательно в ясную лунную ночь, окуривают вереском и используют простейшее заклятье Расщепления. Считается, что так душа беспрепятственно попадёт в лунные чертоги Гекаты и уже оттуда будет оберегать оставшихся на земле родных и близких. «Наблюдаешь ли ты за мной, Тадди? – мысленно обращаюсь я к погибшему брату. – Гордишься ли мной? Мне никогда не заменить тебя, но я очень стараюсь продолжать дело, которое ты так любил и к которому так стремился всю свою недолгую жизнь». Скрепя сердце я согласилась занять должность профессора проклятий Венецианской академии – даже не сколько из-за настоятельного требования Ковена, сколько по просьбе отца. Он убедил меня, что так будет правильно: ради памяти Тадеуша. И хотя моя душа не лежит к этому делу, я очень стараюсь быть хорошим преподавателем: провожу почти всё свободное время в библиотеке, штудируя древние фолианты о проклятиях, а на каникулах, когда студенты разъезжаются по домам, отправляюсь оттачивать полученные знания на практике. Эти короткие поездки – настоящая отдушина для меня среди серых академических будней. Конечно, работа помогает отвлечься от тягостных мыслей о брате, но только здесь, на проклятых вересковых пустошах, я чувствую себя хоть немного свободной, а не марионеткой в руках Ковена и отца. После смерти брата я осталась единственной наследницей рода Кроу, и мне не перестают об этом напоминать. Разумеется, есть ещё представители, но старшая ветвь этой благородной династии заканчивается сейчас на мне, поэтому меня берегут, как редкое зелье, и при каждом удобном и неудобном случае непрозрачно намекают на продолжение рода. Несмотря на мои протесты, отец перебрался в Венецию, чтобы лично заботиться о моём благополучии, и притащил с собой целый штат прислуги. И дом, и работа стали для меня клеткой, вырваться из которой мне удаётся только на практические исследования. «Удивительно, что мне вообще разрешили заниматься таким опасным делом, – размышляю я про себя. – Ковен был категорически против, но тут, как ни странно, вмешался отец и заявил, что настоящей ведьме обязательно нужно оттачивать свои умения на практике. Интересно, он решил, что так я буду более сговорчивой? Или вспомнил молодость, когда сам два года не вылезал из Гластонберийского аббатства, пытаясь найти Святой Грааль, а в итоге написал энциклопедию о травах? В итоге Ковену пришлось согласиться, но, разумеется, отпускать меня одну на столь опасную миссию они отказались, поэтому приставили ко мне телохранителя…» Я бросаю хмурый взгляд на скользящую рядом фигуру в черном, которая, в отличие от меня, ухитряется пробираться через вереск совершенно бесшумно. Ворон… Конечно, они отправили самого лучшего. Или он так решил сам? Я не знаю этого да и не горю желанием узнавать. «Ну хоть не всем Триумвиратом за мной увязались, и то хорошо, – успокаиваю я себя. – Хотя было бы интересно посмотреть, как бы они пробирались через сфагновое болото, которое нам встретилось по дороге». Я не могу сдержать нервный смешок, представив верховную ведьму Лукрецию скачущей с кочки на кочку в своей развевающейся мантии, за что моментально получаю ледяной комментарий от Ворона: – И что это тебя так развеселило, Эстер, позволь узнать? Надеюсь, ты нашла способ обнаружить это загадочное проклятие, за которым мы гоняемся уже вторые сутки? – Нет, синьор Ворон, – отвечаю я с напускной вежливостью, специально растягивая обращение «синьор». – Просто Ворон, – привычно поправляет он меня. – Ты схватываешь заклинания на лету, но продолжаешь называть меня синьором, несмотря на многочисленные просьбы… – Наверное, это редкий случай частичной амнезии, – произношу я с почти искренним сожалением. – Но если Вы повторите это ещё раз двадцать, а лучше тридцать, я обязательно запомню, синьор Ворон. Он – липкая паутина, сковывающая мои движения, воплощение всего Ковена, который стремится полностью контролировать мою жизнь. Как бы я хотела избавиться от верховного ведьмака, чтобы хоть ненадолго ощутить вкус абсолютной свободы, но увы: эти мелкие проявления неповиновения – единственное, что я могу себе позволить. Ворон практически не проявляет эмоций, поэтому каждый раз, когда мне удаётся вызвать хотя бы лёгкую нотку раздражения в его голосе, моё сердце поёт от радости. Мне нравится его злить, или может дело в том, что так он становится более… живым? А не просто мрачной тенью без чувств и эмоций. – Лечением твоей частичной амнезии займёмся позже, – обещает верховный ведьмак тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Сейчас у нас есть более насущная проблема: обнаружить и снять проклятие. – Это какое-то неправильное проклятие, – хмурюсь я. – Пропало уже четыре человека, то есть оно должно быть мощным, но никаких следов нет. Оно не испускает вибрации и не притягивает к себе, на него не реагируют насекомые, животные и птицы, да и растения по всей округе абсолютно нормальные, туман стелется, как обычно, облака… Нигде ни малейшего отклонения: даже когда мы поджигали пучок сухой полыни с вереском, дым везде поднимался ровно вверх! – Не бывает правильных проклятий, – поучительно отвечает Ворон, не упуская случая поддеть меня. – Каждое проклятие уникально, кому как ни профессору проклятий знать об этом? – Это так, многоуважаемый синьор Ворон, – парирую я, – однако у них есть ряд общих черт. Например, для подавляющего большинства проклятий характерен нарастающий эффект: сначала они начинают воздействовать на растения и окружающую среду, затем жертвами проклятия становятся животные, потом дети и только после этого, когда проклятие окрепнет и укоренится, в его сети попадают взрослые люди. А в нашем случае сначала пропал торговец, после него – две служанки… – А три дня назад исчезла сама герцогиня, и её супруг забил тревогу и вызвал нас. Ход твоих мыслей верный, но это только доказывает, что мы столкнулись с чем-то, выходящим за рамки подавляющего большинства проклятий. Какие будут предложения, профессор Кроу? – Остаётся только одно, – отвечаю я, никак не реагируя на явную провокацию. – Заклятье Ясного взора. Ведьмак медленно кивает, но прежде чем он успевает что-то сказать, я торопливо продолжаю: – И я бы хотела сделать это сама. – Ты уверена? – в голосе Ворона сквозит неподдельное удивление – пожалуй, первая сильная эмоция, которую мне удалось в нём вызвать. – Ты же прекрасно знаешь, что… – Оно покажет практически всё, сокрытое от взора, – нетерпеливо перебиваю его я, в очередной раз наплевав на субординацию, – включая не самое приятное: захоронения с разлагающимися телами, которые обычно и становятся источником проклятия. – Рад, что ты это понимаешь и готова к такому зрелищу, – он скептически оглядывает меня и продолжает, – магический резерв у тебя не очень большой, но на пару миль его хватит. Этого будет достаточно: проклятие должно быть где-то рядом, судя по местам, где в последний раз видели пропавших людей. Ну что ж, попробуй… Только учти: моё лицо ты всё равно не увидишь, у меня мощный защитный амулет. – Кто бы сомневался, – бурчу я себе под нос, стараясь скрыть разочарование, – Вы, синьор Ворон, наверное, и спать не ложитесь, пока не начертите вокруг своей постели три охранные пентаграммы для защиты от названных гостей. – Четыре, – поправляет он меня, – по одной на каждую сторону света. Слух у него, похоже, отменный, поэтому я благоразумно прикусываю язык и приступаю к обряду. Для начала я мысленно обращаюсь к духам природы, а затем осторожно отрываю несколько лепестков вереска и растираю их в руке. Поворачиваюсь на восток, достаю из кармана заранее подготовленный пузырёк и промываю глаза росой, собранной на рассвете после Вальпургиевой ночи. Опускаюсь на колени, прижимая ладони к земле, и выдыхаю: – Vidē! Сначала ничего не происходит, а затем мир начинает резко меняться, словно с него сорвали толстое покрывало. Я вижу мельчайшие частицы пыли, кружащиеся в солнечном свете, след пыльцы от пролетевшей бабочки, каждую травинку – и глубже: корни вереска под землёй, ходы и норы, разбегающиеся на десятки миль вокруг... Мой взгляд скользит по ним, отметая всё ненужное: истлевшую тряпку, забытую в земле, мышиный скелетик, толстые личинки майских жуков, сломанную мотыгу… По спирали, докуда могу дотянуться, и обратно – ничего, хотя бы отдалённо напоминающего источник проклятия. Поворачиваюсь, чтобы улучшить обзор, потом ещё, ещё… и с размаху налетаю на деревянный гробик. Он совсем небольшой, но сделан на совесть и надёжно охраняет свою маленькую хозяйку. Судя по размерам скелетика в полуистлевшем платьице, ей не было и года. Некрещённая, раз похоронена здесь, а не на кладбище, но никаких следов проклятья не чувствуется, только отголоски любви, боли и горя. Я смотрю на костяшки, до сих пор сжимающие грязного бесформенного медвежонка, на давно засохший букетик вереска, и представляю, что чувствовали её родители, хороня умершего ребенка. Глаза мои начинают наполняться слезами, а сознание проваливается куда-то вниз, где только тлен, и черви, и смерть, и пустые глазницы черепа, глядящие прямо в душу… Горький запах горящей полыни противно бьёт в ноздри, но немного проясняет голову. Я беспомощно трясу головой, пытаюсь подняться и чуть не падаю. Сильные руки крепко держат меня за плечи, не давая свалиться, и полуразборчивый шёпот проникает в сознание, прогоняя кошмарные образы: – Et clamor meus ad te veniat… Вдох, выдох… К полыни примешивается сладкий медовый запах вереска, и руки на плечах ослабляют свою хватку, когда я наконец открываю глаза. Ворон стоит передо мной на коленях, придерживая меня, чтобы я не упала. В любой другой момент я бы с радостью съязвила по этому поводу, но сейчас мне не до этого. С трудом шевеля пересохшими губами, я произношу: – Я ничего не нашла. Там был детский трупик, но это не то, всё чисто… Я не справилась… – Вот поэтому мы стараемся прибегать к этому заклинанию только в самых исключительных случаях: мало того, что оно расходует уйму сил, так ещё и показывает зачастую то, что впечатлительным персонам видеть не следует. Зря я согласился, нужно было сразу делать всё самому. В голосе ведьмака звучит раздражение, но напускное, словно за ним он пытается скрыть что-то другое… беспокойство? Я виновато опускаю глаза, и он немного смягчается: – Ты всё равно молодец. Просто твоего магического резерва не хватило: похоже, проклятие находится дальше, чем мы предполагали. Ничего, теперь я сам. Он расстёгивает воротник рубашки, снимая причудливый амулет, покрытый затейливой вязью, и надевает его мне на шею. – На всякий случай, – поясняет Ворон в ответ на мой недоуменный взгляд и отходит в сторону. «Он заботится обо мне? – проносится в голове неожиданная мысль. – Да нет, ерунда какая-то, просто боится почувствовать что-то нелицеприятное о себе». В любом случае с амулетом я чувствую себя спокойнее: заклятье Ясного взора не позволяет читать мысли, но помогает уловить эмоциональный фон. Разумеется, я, как и любая уважающая себя ведьма, увешана оберегами и защитными плетениями, но мне не очень хочется проверять, выдержат ли они воздействие ведьмака уровня Ворона. Я поворачиваюсь к нему, готовясь наблюдать за обрядом, но вместо стандартных действий мужчина просто прикладывает ладонь к земле, приминая вереск, произносит заклятье, замирает и буквально через минуту снова поднимается. – Никаких следов проклятия, – выдыхает он, – и это действительно странно. – Странно, – соглашаюсь я, – как и то, что Вы использовали заклятье Ясного взора, не прибегая к стандартному ритуалу. – Это как раз просто, – отмахивается ведьмак, – дополнительные действия нужны исключительно для повышения концентрации, чтобы настроить ведающего на нужный лад. Я в таком не нуждаюсь и сразу перехожу к сути ритуала, не теряя времени на ненужные детали обряда. – Вообще ничего подозрительного? – осторожно уточняю я, и Ворон удручённо качает головой. – Очень интересно… – Если бы его кто-то снял до нас, сразу доложили бы в Ковен. Исчезло само? Возможно, хоть и маловероятно. Или кто-то его тщательно скрыл… Но таких сильных ведающих можно по пальцам пересчитать, да и зачем это им? – Или же никакого проклятия изначально не существовало, – задумчиво произношу я, покручивая в руке веточку вереска. – Не существовало? – скептически переспрашивает Ворон, явно полагая, что пережитый стресс негативно повлиял на мои мыслительные способности. – Ты хочешь сказать, что люди на самом деле никуда не пропадали? – Нет, – терпеливо поясняю я, – я хочу сказать, что причина их пропажи никак не связана с проклятием. – Не сходится, – произносит ведьмак после недолгого раздумья. – Разбойников в этих владениях давно не видели, и они оставили бы после себя следы. К тому же странно представить, что герцогиня по своей воле отправилась бы на вересковую пустошь без охраны. Да и её супруг рассказывал, что незадолго до исчезновения она слышала зов – это характерно для проклятий. – Вот именно: мы знаем об этом исключительно с его слов. Я вспоминаю этого неприятного юнца с жидкими прилизанными волосами и бегающими глазками. Он мне сразу не понравился: уж больно картинно он стенал по поводу утраты любимой супруги, особенно учитывая их внушительную разницу в возрасте. – Смотрите, – рассуждаю я вслух, – всё крутится вокруг резиденции пропавшей герцогини: торговец доставил туда восточные пряности, служанки были там прислугой… – Однако пропали-то они на вересковых пустошах, – возражает Ворон, но уже без прежней уверенности. – Опять же со слов герцога, его охраны и слуг, а они скажут всё, что велит хозяин. Верховный ведьмак некоторое время обдумывает услышанное, а затем кивает: – В твоих словах есть логика, Эстер, по крайней мере, это стоит проверить. Он с сомнением оглядывает меня и продолжает: – Если я оставлю тебя здесь одну ненадолго… – То ничего не произойдёт, – отрезаю я. – Опасностей тут никаких нет, мы же только что проверили, а мой магический резерв слишком истощён, чтобы делать глупости. – Боюсь, Эстер, ты способна делать глупости в абсолютно любом состоянии. – Боюсь, синьор Ворон, Ваши комплименты могут впечатлить только Ваших ровесниц, – отвечаю я в тон и тянусь к амулету, чтобы вернуть его владельцу, но ведьмак меня останавливает. – Будет лучше, если он пока побудет у тебя, – произносит он и растворяется в клубах иссиня-чёрного дыма. «Всё-таки заботится, – проносится в голове, и я осторожно провожу пальцами по поверхности амулета, прощупывая символы, так похожие на арабскую вязь. – Неужели это легендарный талисман Семи Печатей, выкованный ифритами из небесного металла?» По текстуре действительно похоже на метеоритное железо, и оно приятно согревает кожу, словно хранит в себе тепло тела предыдущего владельца. От этой мысли мои щёки вдруг начинают предательски краснеть, и я спешу переключить свое внимание на что-нибудь другое, например, на растущий повсюду вереск. Я осторожно провожу рукой по лиловым цветам, словно подёрнутым инеем, и начинаю тихонько шептать древний заговор, который так любила мама: – Вереск, вереск, дикий вереск, Ты Триады сын любимый, Дай мне силу дуба, вереск, Дай мне, вереск, гибкость ивы… Вопреки ожиданиям, воспоминания о маме приносят не боль, а тихую грусть. Время ли это или целебная магия вереска? Какая разница… Я закрываю глаза и представляю, что мама стоит у меня за спиной, с нежностью заплетая мои непослушные волосы в косы, и тихонько напевает: – Вереск, вереск, сладкий вереск, Что цветёт и в град, и в грозы, Дай мне стойкость духа, вереск, Красоту дай нежной розы. Немного подумав, я срываю пару веточек вереска и начинаю украшать цветами и листочками могилу неизвестной девочки, чтобы помочь её душе обрести покой: – Вереск, вереск, милый вереск, Успокой мои тревоги… – Оберегом будь мне, вереск, И не дай свернуть с дороги, – заканчивает строку Ворон, заставляя меня вздрогнуть от этого неожиданного появления. – Не знала, что Вам известны слова этого заговора, – как можно спокойнее произношу я, укладывая последний лепесток: в сторону востока, чтобы некрещённая душа нашла выход из лимба. – Кто же не знает легенду о храбром вереске, который согласился украсить собой неплодородные холмы Шотландии с их суровыми дождями и ветрами, когда все другие растения отказались? – равнодушно пожимает плечами Ворон. – И в благодарность за эту смелость и преданность Демиург сделал вереск крепким, как дуб, гибким, как ива, и красивым, как роза, – киваю я, вставая с земли. – Вы подозрительно быстро справились. – Заклятье Истины творит чудеса. Пойдём, обо всём расскажу по дороге. – Пойдём? – ехидно переспрашиваю я, возвращая ему талисман. – Мы разве не будем перемещаться? Неужели два несчастных пространственных прыжка и одно слабенькое заклинание так измотали великого Ворона? – Тут совсем недалеко, – отвечает ведьмак таким безмятежным тоном, что моё сердце сжимается от нехорошего предчувствия. Мысленно проклиная Ворона, Триумвират, британский климат и своё неумение перемещаться за счёт собственных сил, я покорно следую за верховным ведьмаком.