Золотая кувшинка

Солнечные лучи игриво пробегали по растущей вдоль песчаной дороги высокой траве, а небо, полностью пустое от облаков, и наполненное только яркой цветовой гаммой лилового оттенка, переливалось перламутром. Под проездом виднеется небольшой речной канал: деревянная дощечка возле берега указывает направо. Пение птиц слышно даже за толстым лобовым стеклом, и вся эта атмосфера: настоящая летняя пора, его разгар прерывается громким хлопаньем бетонной двери: в купе заходит официант, и колеса от железной тележки, на которой гордо громоздится поднос со свежими булочками и итальянский чайный сервиз, подкатываются прямо к столу. — Чашку чая, пожалуйста. — Алина улыбается, весело болтая ногами в кресле. Ляйсан закатывает глаза. — Дома не могла попить? Звук раскрывающегося кошелька, несколько золотистых монет брякнули о столик, и оказались в ладони официанта. — …Ты мне лучше ещё раз правила озвучь. — Ляйсан поворачивается к Алине, пока та наслаждается сладким, с ароматом лимона чаем. — Что можно, что нельзя? — Мне тоже интересно послушать! — Ильназ отрывается от газеты, и уставляется прямо на Алину. Глаза беспощадно щиплет солнце, а на губах даже при такой теме все равно играет улыбка: — С мальчиками не водится, отбой ровно по комендатскому… — Про речку! Речку не забудь! — напоминает Ляйсан, и Алина спохватывается: — Не купаться, вода холодная… — …И там много микробов, можно подцепить серьезную болячку! — …Да, именно. Ну и ни в коем случае не терять документы, вернуться с дипломом и хорошо протренированной во всех аспектах. — заключает Алинка, и поезд словно чувствует ту самую «точку» в нравоучениях. Он останавливается, громкий гул эхом проносится по, кажется, лесной опушке, и Алина по губам отца читает то самое, заветное слово: «приехали». — Дай помогу тебе вещи разложить там! — вновь вмешивается мама, выхватывая у Алины из рук кожаный рюкзак, но та его не отдает. — Мама, там кураторы, помощники, вахта, в конце концов! Да и мне уже 16! — Кураторы, помощники, вахта… — Ляйсан передразнивает дочь. — В 16 совсем родителей не цените? Ты все такое же, ничего не понимающее дитё! — Все, хватит. — Алина отходит. — И смотри мне: никаких там компаний плохих! К мальчикам, ладно, так уж и быть, если так хочется присмотреться, то приму только не черноволосого, не люблю их, характер тяжёлый… И помни, всегда ходи там, где рядом воспитатели, а то мало ли, маньяки… — Да. — односложно дополняет Ильназ, пока Алина демонстративно закатывает глаза. — Хорошо, все, до свидания. — коротко отвечает девочка, обнимает на прощание маму, кивает отцу и разворачивается в сторону дороги. Все ещё ощущая на себе пристальный взгляд родителей, а Ляйсан, наверное, ещё и плачет, по привычке вытирая слезы тканевым платком, Алина движется по прямой. Наслаждаясь такой необычной, уникальной свободой, какую она не видела с самого детства — весь мир сейчас ей казался иным. Она как будто замечает все: раскраску крыльев каждой пролетающей бабочки, каждый оттенок вон того облака, тонувшего в пастельных небесах. Людей нигде нету, и слышен только рев проезжающих немногочисленных машин, но и он быстро сменялся шелестом летней листвы и бурлящими звуками реки, там, за деревьями. Алина достает компас, и видя, как красная стрелочка указывает на «W», идёт ровно по направлению, пока не натыкается на подножие горы. Не замечая нигде поблизости лестницы принимает решение спускаться самой, и в ту же секунду цепляется за торчащий из-под земли корень. Падает, но быстро встаёт и отряхивает колени, и только с сочувствием разглядывает появившуюся красную ранку на одном из них. Болезненные ощущения сменяются мыслью в голове «дошла». Слышатся звуки поднимающихся вверх флагов, и один красный, с интересной золотистой эмблемой в центре — арфой и театральной маской внутри она видит из-за деревьев. Алина достаточно быстро продумывает стратегию, как добраться менее «позорным» путем, встать как все и просто оббегает несколько деревьев. Взъерошенные, мягкие каштановые волосы ласково ударяют по персиковому, детскому лицу: щеки Алинки пылают в радостном предвкушении, а алые, нежные губы приоткрыты в лёгкой улыбке. В таком одухотворённом облике она выглядит очень по-юношески: в глаза бросается и криво заправленная белая рубашка, и гольф с синей полоской обрамляющий икру, чуть спущенный, одним словом, все неточности на виду. Алина находит место, в котором в одну сплошную полосу стоит целый отряд молодых девчонок и мальчишек. Все в деловой форме, только цвет их рубашек различался: у кого-то за спиной гитара, у кого-то флейта, а кто-то и вовсе сжимает в руках чемоданчик с белоснежной, извивающейся надписью «МАЛЕВИЧ». Значит точно художники, значит точно музыканты, и значит это точно оно! Алина, очень сильно смущаясь, прячется за спинами высоких парней и мальчиков, толкается с некоторыми, на что слышит недовольное шипение, и заправляет волосы за уши: яркое солнце светит прямо в глаза, но даже сквозь его призму она видит белокурую, высокую женщину, стоящую на небольшой ступеньке у общей картонной сцены, держа в руках какой-то пергамент и лист со сценарием. Микрофон работает с помехами, и когда два мужичка в синих комбинезонах пытаются их настроить, по всей лесной поляне раздается неприятный, громкий гул. Алина щурится, а потом слышит могучий, ровный голос: — Пока мы ожидаем ещё прибывающих, сразу хотим ввести вас в курс дела, чтобы вы потом это донесли и до своих опаздывающих товарищей: комнаты выделяются каждому по разным адресам, общежитие мальчиков находится на 59-квартале, возле сквера, девочек — на 53-ем, у реки. Четкие занятия проходят с 9 утра до 3-х дня, несмотря на специальности, вы часто будете работать вместе. Алина видит в этой белокурой женщине весьма внушающую фигуру: темно-карие глаза, обрамлённые таким же темным карандашом, губы, сомкнутые в одну целую, непрерывную линию, за все время своего обращения она даже не улыбнулась! И стоит ещё так, будто знает свою цену. Да и выглядит в целом шикарно: в лёгком чёрно-белом костюме, на каблуках. У Алины неожиданно падает заколка с волос, маленькая невидимка с нежной розочкой приземляется прямо на землю, и она неуклюже пытается ее поднять, в итоге расталкивает стоящих рядом парней, и какой-то нагибается рядом с ней. Алина сначала думает, что он пытается ей помочь, а потом прямо сталкивается с дерзким, чуть раскосым взглядом темно-зеленых глаз из-под опущенных век. Удивительной красоты юноша смотрит на нее, не отрываясь, и Алина отмечает про себя, что подобную внешность видела только в журналах. И нет, ей не хотелось ему сразу же понравиться, она просто смотрит и удивляется. Черные, как смола волосы, уложенные назад, крепкие плечи и хаотично рассыпанные по чуть смугловатому лицу родинки, припухлые губы и длинная шея. — Можно не мешать? — шипит он. Голос у парня чуть глухой и с низким тембром. — Извини, я не хотела… — он кривит губы, сует ей в руки злополучную заколку и отворачивается. Алина все это время все ещё чувствует себя неловко. — И, всё-таки представлюсь, меня зовут Этери Георгиевна. Стоит ещё, думаю, также напомнить вам о правилах элементарной безопасности: ни в коем случае не ходите на водоемы, здесь их много, но это категорически запрещено у нас, никто потом не будет за вами бегать и разбираться с вашими родителями, что произошло с их чадом! Отбой ровно в девять вечера, после него любые попытки выйти и прогуляться из комнаты рассматриваются как нарушения. Кража, порча имущества, это все понятное, не думаю, что мне стоит говорить, что после подобных инцидентов последует. Ценим активизм и любые ваши идеи! Только предлагайте. И вообще, лагерь «Арфа» только за любые Ваши творческие начинания. И давайте, раз уж пошло такое дело, представим всех наших сотрудников… У Алинки ком в горле и сердце от чего-то начинает стучать быстрее. Этери Георгиевна галантно подносит микрофон ещё ближе к губам, и начинает объявлять: — Заместитель воспитательной работы у детей — Сергей Викторович! С ряда стульев у огромной афиши-плаката вскакивает крепкий мужичок средних лет с громоздкими чертами лица. Улыбается, всем машет под аплодисменты, и также неловко садится. — Фельдшер всех отрядов — Евгений Станиславович! Алина сначала даже не замечает его. Он встаёт и делает все настолько бесшумно и аккуратно, что только встав на цыпочки, девушка замечает высокого, стройного парня в тонком белом халате с русыми, растрёпанными волосами. Его глаза красиво переливаются на солнце, а на чуть детсковатом, но поразительно добром лице играет улыбка. У него были очень элегантные кисти рук и длинные, аккуратные пальцы. Алина замечает и то, как несколько стоящих в её ряду девочек с улыбками и тихим хихиканьем смотрят на него. — Тренировки будут проходить под руководством Даниила Марковича, — по указке, прямо после ее слов, с грохотом поднимается молодой мужчина лет 30 с короткой бородкой, в спортивном костюме. Всем улыбается, и, как и все, быстро скрывается с глаз общественности, под потоком сотни людей. Алина стоит и понимает: в её жизни начинается новый этап. Как большая книжка с интересным сюжетом, половина страниц которой уже позади, и на смену им приходит самая горячая развязка. Люди расходятся, пока она растерянно рассматривает верхушки высоких деревьев. Пока из совсем старых колонок еле слышно доносятся советские русские песни, Алина ожидает, когда к ней подойдёт та самая девочка у ступенек сцены, раздающая пропуски. Худенькая, с аккуратными чертами лица и копной длинных, каштановых волос: она походила на настоящую аристократку даже в этой простой белой рубашке с закатанными рукавами. Взгляд её карих глаз из-под пушистых ресниц наконец-то устремляется прямо к Алине, и она улыбается ей. — Привет. Художественное отделение? — и голос такой певучий, мелодичный. Держать себя умеет и подавать в хорошем ключе, о чем свидетельствует ровная, спокойная речь. — Привет, да… — Алина чуть смущается, и девушка подаёт ей руку: — Я Аня. — Алина, приятно познакомиться. — И мне. — Аня достает из своего маленького рюкзака небольшую картонку в файле. — Так, художники, наши художники… У тебя будет комната под номером 35, это блок который возле дуба на пригорке. Ты, в целом, сразу его найдешь, там напротив ярмарочные посады сейчас. Правила ведь знаешь? — Да вроде как, — Алина улыбается, вертит в руках картонку с номером. — А ты сама из какого отделения, или просто помогаешь? — Да я с музыкального. Скрипка, все дела. — Аня хихикает. — И нравится тут? — Вот уже месяц пошел, вы вторая смена, которую набрали. Преподаватели хорошие, составляющая самого некого «лагеря», баз для отдыха оставляет желать лучшего, конечно, но может в этом и вся прелесть… Природа, все дела. Если тебе конкретно нужна эта бумажка по окончании, то вариант отличный. — Поняла. — Алина кивает, и Аня оборачивается на крик Этери Георгиевны: «Аннушка!», и быстро тараторит Алине: — Так, мне пора! Иди пока вещи обустрой. С тобой соседка ещё должна быть, вот. Увидимся! Алина пожимает плечами и уходит «строго по адресу». Пригорок, по сути, виднеется вон там — он практически оголен, там нету этого огромного количества деревьев, и солнце на нем сияет ярче. Поднимаясь по нему, Алина наконец-таки внизу видит ярмарочные посады: толпа девчонок и мальчишек закупается фруктами, а кто-то и вовсе тестирует заморские деликатесы — замороженная карамель в виде зверушек, жвачки со вкусом яблока и марципана… До нее здесь, до самого кончика носа, доходит этот аромат свежих продуктов и сладостей: и Алина обязательно что-нибудь прикупит себе, но только когда разберется со своим жильем. «Общежитие» несчастных творцов также находилось в низшей части. Обросшее плющем, но почему-то все равно внушающее доверие, ого походило на обыкновенный панельный дом, только с более вытянутыми окнами. Возле коричневой двери висели плакаты о советской дружбе и о многообещающей молодежи, а возле дома — небольшая спортивная площадка с железными турниками, плотно усеянная песком. Именно тут Алина и встретилась со злыми, каре-зелёными, уже знакомыми глазами. Тот самый парень с отряда разминал ноги на врастающем в землю станке, тяня прямо в небо носок. — Ты художник? — вдруг спросил он, не отрываясь ни на минуту от растяжки. Алина чуть испугалась. — А как ты понял? — У тебя майка вымазана. — юноша встаёт с турникета, надевает черные, лакированные ботинки. И всё-таки голос у него неприятный. Гнусавый какой-то, высокомерный. И выделяется он сам на фоне всех остальных: одет лучше и взглядом сверлит, как волк. У Алины краснеют уши. — Петя. И слова все произносит отрывисто и очень уж резко. — Алина. — спокойно отвечает она. — В комнате не шуметь, у меня тренировки рано утром, мне нужно высыпаться. Отбой в десять. И уходит, прихватывая с собой свой мешок с одеждой.

***

Третий этаж выглядит смотрибельно. Даже цветы в горшках поставили, и пыли совсем нет. Нигде. Ни на подоконнике, ни на старинных дверях. На нулевом этаже даже имеется ряд почтовых ящиков голубого цвета, из некоторых торчат так и никем не взятые газеты с новостями. Алина неловко теребит в руках маленький, железный ключик. И когда находит дверь с заданным номером, тем самым, «35», вставляет его. И какого же было ее удивление, когда дверь оказалась открытой. Алина смущается, боится: вдруг здесь все такие же, как и этот странный озлобленный мальчик Петя? По сути, либо уже ее потенциальная соседка оприходывала комнату, либо её просто случайно оставили открытой. Алина надеется на второе. Хватит с нее на сегодня социальных контактов! Алина стучится в дверь, когда слышит женское «кхе», а потом и наблюдает, как из-за разваливающегося во все стороны шкафа к ней выходит девочка лет 16-ти. Чем-то удивительно похожая на Аню, но только с более округлым, детским лицом: у нее были большие, испуганные глаза и невинная улыбка. У ее ног валялись барабанные палочки, а длинные каштановые волосы растрепанными волнами переливались на худеньких плечах. — Ты ж Алина? Кивок. — Закрой дверь, пожалуйста. Я Камила. Алина проходит внутрь и осматривается. А вполне неплохо! Тесно, свободы совсем мало, кухня метр на метр, в нее включается лишь небольшой столик на деревянных ножках, плита и шкафчик, на котором стоит открытая банка варенья. Ковер из лоскутков находится посреди «спального уголка», две кровати стоят параллельно друг другу, возле одной, той, которая у правой стены, разбросаны ноты и какие-то зелёные тетради, а у второй стоит прикроватная тумбочка, у которой не было одной ножки. Туалетная вода, судя по надписи, из Венеции, ваза с засохшими незабудками и раскиданные шариковые ручки. Солнечный свет сдерживает тонкая, узорчатая тюль, которой увешивается окно, ведущее прямо на балкон. А там — вид, красота настоящая! Как будто лесок, дача родителей в выходные: зелёные, высокие деревья, освещённая летним солнцем поляна, густые кусты и деревянные качели. — Я тебе сразу скажу, что тут на мольберты места особо нет… Если хочешь, мы можем передвинуть тумбочку. — начинает оправдываться Камила. — Нет, меня все устраивает. — Алина садится на кровать, и пружинка из-под нее чуть не врезается ей в пятую точку. — Ты на каком инструменте играешь? — Вообще на флейте. Как здорово что ты спросила! — и тут на рассеянном, добром лице Камилы появляется что-то, похожее на удовлетворение. — Но пытаюсь освоить барабаны. Они вон там, за шкафом… Алина вглядывается: и вправду, лакированный музыкальный инструмент стоит там полностью разобранный. — Просто Тамара Николаевна не сильно их жалует, говорит классики в этом мало, поэтому я особо не афиширую. Их мне папа подарил, когда ещё ездил в Великобританию на заработки… С тех пор и учусь. А ты маслом пишешь? — Сейчас только карандашами. — отшучивается Алина. — А что вообще, если не секрет, сподвигло сюда придти? — Здесь так плохо? Камила улыбается. — Нет, мне просто правда интересно. — Алина улыбается в ответ, и подтягивается на кровати. — У меня, ну… В силу того, что я была на домашнем обучении, возможности даже общаться со сверстниками не было, не считая двора. У меня ещё матушка религиозная очень, гиперконтролирующая, из-за чего все, что я видела в жизни, это и есть эти холсты, мольберты, кисти. Хоть этим не ограничивали. И по Алине действительно всегда было видно, насколько же ей присуща социальная неловкость и отсутствие нормальной адаптации. Даже в, казалось, таком обыкновенном жесте, как первое знакомство с соседкой: настолько у Алины все там засело в душе, погрязло в ощущении полного одиночества, что она была готова рассказать первой встречной абсолютно все. Просто чтоб ее слышали, поговорить, не только мастихином, который отщеплял кусочки масла и плавно перемещал их на грунтованный холст, отображая Алинины эмоции, а просто… По-человечески, хоть с кем-нибудь. — А у меня в этом плане наоборот все. Я из Москвы, родилась там, и столько всего происходило, что такое ощущение, будто это только травмировало! У меня папа очень… Ну, амбициозный, причем за мой счёт, и он искренне считает, что мне просто необходима для дальнейшей жизни флейта и музыка. Что без этого распущусь, все такое… Я в музыкальную школу хожу уже давно, а летом ещё и сюда запрягли. Здесь весело, если с кем-то общаться. А ты откуда сама? — Камила встаёт с кровати и подходит к тумбочке: — Кстати, может, чай будешь? Я сама травы собираю, у меня ещё есть целых три пакета цитрусовых, меня родители, ха-ха, балуют, когда сообщаю о своих успехах здесь. — Буду! — у Алины глаза светятся на солнце. — Я из Черемхово, это вообще, ну, деревня наверное, для таких как ты… — Каких? — Городских! — выпаливает Алина. — Я, признаться, в Москву всегда хотела переехать. Мне иногда казалось, что вон там жизнь начнется, своя, без этого вечного контроля… — Да брось, я не из этих. — металлический чайник с рисунком петуха перемещается на плиту, и у Алины в зрачках отражается огонек от спички в пальцах Камилы. — В плане, мне вообще все равно, кто из больших городов, кто из маленьких… — Мне мама всегда говорила, что городские люди очень злые, ибо там транспорта больше, у нас ведь вообще кроме машин ничего нет, и эта нервозность по причине «не успеть» проявляется в агрессии, вот. Но честно говоря, я в это не верю. — Мы знакомы только несколько минут, но уже по ним я могу сказать, что твоя мама очень… — Сложный человек? — пар от кипятка задевает Алинин кончик носа. — Типа того. — Камила хихикает. — А у тебя есть с собой что-нибудь интересное? Может быть, книги, настольные игры или что-то такое? Чтоб сразу комнату обставить и все! — Книг много с собой принесла, родители настояли. — Алина разбирает кожаный чемоданчик, и секунда за секундой на кровати начинают появляться всевозможные книжки. В большинстве своем преобладающие именно из мира классической литературы: тут и Гоголь, и Пушкин, и Тургенев. Такое ощущение, будто всю школьную программу старшей школы таил в себе рюкзак Алины. — Вот тут… Эти, со страшным названием, Мертвые души… — А, это мы проходили! И это… — Камила тыкает пальцем в «Отцы и дети», и тут ее взгляд привлекает толстая книжка в необычном переплёте: она смотрелась дороже, и выглядела словно старее всех остальных. — А это что? «Комната ДжовА́нни, ДжО́ванни»… — Чё это? Алина хмурит брови, теребит в руках таинственную книгу, краем глаза цепляет описание, и ее резко прерывают: в дверь кто-то начинает упорно колотить. — Подожди, сейчас открою. — Камила встаёт и открывает дверь, и к девочкам сразу же на порог заходит высокий, очень взросло выглядящий парень. — Камила, — шипит он. — Вы почему ещё не на месте? — А раньше сказать нельзя было? Я всегда открываю дверь! — Камила не теряется при виде кареглазого громилы. — А что вообще произошло? — Собрание, сейчас, в три часа. Передача дежурства и организационная творческая деятельность. И я говорил тебе про это вчера! — Забыла, бывает. Переживешь. — Камила дергано закрывает дверь, и бросает Алине: — Давай, собирайся. Это каждую неделю стабильно устраивают, ничего такого Этери Георгиевна не скажет, только отряду другому передачу дежурства организует, и скажет, или вызовет добровольцев, кто захочет там газетки порисовать и так далее… Для малых. — А, сейчас. — Алина только поправляет гольфики, натягивая их до колен. — А кто этот парень? — Придурок. — Камила захватывает ключи с верхней полки. — Сашка Галлямов, он типа за весь порядок касаемо графиков и так далее. — Вы не ладите? — Он просто зануда. — Камила закрывает за ними дверь, и кладет ключик под ковер. Площадь для передачи дежурства и организационных моментов во многом отличалась от той, где происходило знакомство с лагерем. Она выглядела более официальной, с ярко-красными флагами, и с уже явно получше качеством колонками. Этери Георгиевна вещает спокойно: просто передает одним жестом дежурство их отряду, говорит о том, где и как за чем следить, больше всего акцентируя внимания на том, как важно, чтобы малы́е соблюдали дисциплину, а потом, неожиданно и украдкой подзывает к себе Алину. И Алина рассматривает наставника в лицо так близко впервые. Какие-то очень манящие, с яркой ноткой корицы духи ударяют ей прямо в нос, особенно когда Этери к ней наклоняется. Ее золотистые кудри даже чем-то напоминают уши спаниеля: особенно при таком ярком солнце, а лицо, несмотря на возраст, ей уже явно было за сорок, казалось идеальным, благодаря грамотному макияжу. — Ну что, может хочешь себя в стенгазетах попробовать? Новеньким всегда дают такие спецзадания. — Этери усмехается, пока Алина рассматривает ее многочисленные кольца на пальцах: — А за это что-нибудь мне будет? Совершенно детский, наивный вопрос. Кажется умным и расчётливым, но по сути просто поражает своей невинностью. — А ты смотрю не глупая. — Этери усмехается. — Но вообще нет, мне бы просто посмотреть на твой уровень и как ты работаешь в команде. Алина сначала думает, что что-то не поняла, и только спустя несколько секунд переспрашивает: — Подождите, Вы сказали в команде? Этери кивает. — А что тебя удивляет? Это очень важный компонент в жизни успешного творца в дальнейшем. Нужно уметь подстраиваться. — и вытягивает шею вперёд, высматривая кого-то. — Эй, Женя! И Алина замирает от страха, когда к ним сначала поворачивается, а потом уже подходит девушка, судя по всему, ее ровесница. Она выглядела очень хрупкой и женственной, но смотрела на Алину таким презрительным, как ей казалось, взглядом, что та готова была от стыда под землю провалиться. У Жени были удивительно красивые темные волосы, и выразительные, огромные глаза. Не совсем типичное лицо, что делало ее видной: чуть крупноватый нос красиво дополнял неширокие губы бантиком, а высокие скулы придавали ему ещё больше каких-то художественных черт. Алина подмечает и то, какие у Жени были красивые руки: тонкие, изящные, с кольцом в виде короны на среднем пальце. Тонкие плечи и талия, аккуратные бедра и очень острые коленки. Выпирающие ключицы, казалось, светятся на солнце через воротник белоснежной рубашки, поверх которой был накинут светло-голубой пиджак. И в какой-то момент Алине показалось, что так рассматривать человека, а уж тем более, девочку, некрасиво. И постыдилась своей мысли тотчас же, но при этом из головы так и не выходил живописно красивый бюст, аккуратная талия с выпирающими тазовыми костями. Это все наверное из-за художественного мышления. Алина ведь давно рисует, и с натуры в том числе, и подмечать красоту, даже женского тела, не является чем-то странным и особенным. И тут Женя заговаривает: — Ты Алина? — Да. — к ушедшей в свои мысли Алине сначала даже не дошел бархатный голос девушки. — Да, да! — Ну, попытаемся сработаться. — Женя улыбается, и Алина и здесь отмечает: у нее красивая ямочка на подбородке, и глаза начинают принимать более человечный оттенок и менее строгий взгляд, когда их украдкой касается добрый настрой. — Значит, девочки, отпускаю вас. Сроки сжатые, помните об этом. — Да без проблем, Этери Георгиевна. Вы ж меня знаете. Уже, как ни крути, 11 лет. — Алина ещё не готова к таким историям. — Этери Георгиевна слабо улыбается, и легонько хлопает Женю по плечу: — Идите. И только сейчас до Алины доходит, что она, в своих глупых мыслях, каких-то даже абсурдных и пугающих, пропустила всю суть задания. А переспрашивать у Жени стыдно, посчитает дурой ещё, а она, видимо, и так не особо благосклонно настроена, судя по ее молчанию и взгляду из-под лба. — Ну-с, какие идеи? — наконец спрашивает она, и они резко останавливаются. Женя усаживается на бревно, демонстрируя покрытую тонкой тканью спину. — Этери Георгиевна художников любит, меня она таким образом подкалывает, ибо у меня с работой коллективной не очень… — Так ты не рисуешь что-ли? — Алина рассматривает ее лицо, а в глубине души очень радуется, что Женя наконец-таки заговорила с ней. — Я? Ты смеёшься что-ли. Я на гитаре играю, так-то. Но когда-то интересовалась скульптурой, всем таким… — А. Ещё и гитаристка. Такое ощущение, будто с каждым словом Женя становится всё необычнее и особеннее. Она даже на фоне остальных выделялась: а как, Алина объяснить не могла. Вроде бы все более менее одинаковые, а вот от Жени прям такое, что общаться хочется, как-то поддерживать с ней связь… — И, извини, ты не считай меня тупой или что-то такое… Но я вообще не слышала, о чем Вы говорили. Я как будто… — Выпала из реальности? — Женя усмехается вновь. — Ты ж человек искусства, стереотипы стереотипами, а это свойственно нам всем. Все нормально, там просто, про символику разных стран в цветах. — А, ну звучит интересно. — Алина пододвигается к Жене чуть ближе, и случайно задевает ее руку своей. Почему-то ловит чувство конфуза от этого жеста, и моментально же за ним следует ощущение какого-то стыда. Где-то далеко в небе пролетает огромный журавль. Его силуэт отражается у Жени в глазах, пока Алина неловко рассматривает пенек, на котором они сидят. Не зная, куда глаза деть. — Так значит, начинаем? — Начинаем. — подхватывает Алина, и Женя достает из кармана своей рубашки, из того, который на груди, маленькую книжку в тканевом переплете.