Золотая кувшинка

— У меня есть несколько набросков, особенно про Индию и Индонезию. — Женя переворачивает страницу маленького блокнота, и Алина взглядом цепляется за ее почерк: аккуратный, чуть витьеватый, скошенный набок. И почему-то все, что было в Жене, Алине казалось каким-то до мурашек необычным, и таким, чему хотелось подражать: почерк, красота лица, да даже одежду она носила как-то по другому, не как остальные девочки! Алина волнительно сглотнула, и уставилась носом в записи. «Цветы в Индонезии и Индии», «В Древней Греции»… — В общем, я пишу информацию, а ты рисуешь. Тут жёлтые хризантемы, ромашки, лилии… Ну ты поняла, да? — Ага. — и Алина резко переводит тему: — А ты вообще откуда? — Да с Ленинграда. — И Женя от чего-то резко улыбается: — Я здесь вообще, если можно так сказать, по «выгодному устройству». Мы с Этери Георгиевной уже 11 лет вместе занимаемся, она мне руку под гитару ставила, ещё там. Познакомила нас моя мама, с этого момента пошло поехало… А теперь она в «Малевиче» главная, прикинь. — Ого! — Алине нравится узнавать о Жене что-то новое, почему-то слушать именно про ее жизнь гораздо интереснее, чем про какие-то проекты или что-то такое. — А мне она такой строгой показалась, а с тобой она как-то, ну, по особенному… — Да мы просто уже друг к другу привыкли. И к тебе она привыкнет обязательно. — стебель тонкой, длинной травинки щекочет Женину икру. — А ты? Как занесло отсюда? Рассказ про маленький Черемхово проходит крайне быстро и в красочном описании, и доходит даже до каких-то личных воспоминаний, от которых у Алины голос начинает дрожать, и она сама от себя этого не ожидает: настолько ей было непривычно озвучивать свои мысли. И даже сейчас, когда её излияние памяти о былом происходило под кроной пышных, зелёных деревьев, сопровождалось ароматами цветущих растений и жужжанием пролетающего мимо толстого шмеля, ей все равно казалось, что она позволяет себе что-то лишнее. — Мама ещё всегда говорила, что лучше сильно с подружками не сближаться, вот у меня их и не было. — нервно хихикает Алина. Женя прикусывает губу, и Алина невольно затормаживает на ней свой взгляд. Отводит сразу же, когда чувствует, как начинают гореть уши. — Знаешь, мне кажется во многом твоя проблема в том, что ты просто не живёшь, как хочется. Но это уже не мое дело. — Женя отвечает искренне. Она хочет сказать что-то ещё, но Алина ее перебивает: — А я просто не знаю, каково это — жить как хочешь! Женя смотрит с сочувствием, а потом пытается дать тону голоса более мягкие нотки: — Я верю, что у тебя ещё действительно все впереди для такого. У меня у самой детство, в отличие от тебя, кончилось достаточно рано, отец нас бросил, а мама не одобрила мои занятия музыкой, думала, поможет с ними только в качестве хобби, а я в профессиональную подготовку пошла, и от этого у нас очень натянутое общение. Поэтому я, наверное, с лет 10-ти поняла уже, что в этом мире кроме меня у меня никого нету, и вся опора — только я сама. Она даже Этери до сих пор проклинает, и день, как нас познакомила. — А куда тебя хотели отправить? — Да просто во что-то более «нормальное». Чтоб все было стабильно, традиционная семья, дети, работа серьезная… Мне, так-то, после такого решения пророчат бедноту полнейшую. — Женя грустно усмехается, и Алина вдруг ловит себя на мысли, что хочет ее коснуться: от одного этого странного «сигнала» в голове в груди жмёт, и она всё-таки поддаётся чувству защиты комфортных границ. Остаётся сидеть рядом, как ни в чем не бывало, просто пожирая собеседницу взглядом. — Я это понимаю. У нас, мягко говоря, не лучшее политическое положение, и уж тем более тут нету денег на финансирование чего-то не первой надобности. Искусство всегда являлось элементом роскошной жизни, и пока что тут оно просто никому не надо. Но свою жизнь без музыки, как бы это пафосно ни звучало, я не представляю. — Да брось, у меня ещё хуже… Вам хоть можно концерты давать, а мне то: кто ж покупать картины будет. — Будь у меня деньги, — плечи Жени сжимаются. — Я б действительно многое приобрела. Я кисть в руках держать ровно не умею, но талантом восхищаюсь безмерно! — Не думаю, что у меня прям талант. — и Алина смущается от ее слов так сильно, что в горле щиплет: — Просто ограничили остальные возможности, меня даже пускать во двор не пускали, вот все и развилось. Так бы с этим просто родиться… — Но это же все равно колоссальный труд! Алина теряется в догадках касаемо своего ответа на такие реплики, и просто отвечает: — Спасибо, что-ли. И Женя, сверкая ямочками на щеках, смеётся ей прямо в лицо, и, видя удивлённое лицо Алины, ее разносит ещё сильнее: — Я что-то не то сказала? — Алина вжимает голову в плечи. — Ты смешная просто. Женя улыбается, и у Алины в животе что-то переворачивается. И она думает, что это от смущения: всё-таки в своей жизни похвалу она слышала только от матери. — Алин, тебе не плохо? — лицо Жени вдруг приобретает оттенок беспокойства. И она касается подушечками пальцев Алининого изгиба шеи, и та вся мурашками покрывается: — Ты вся красная просто. — У меня аллергия на все цветущее. — несвязно подбирает слова Алины, пока ее глаза горят, как настоящие сапфиры на солнце. И какое же счастье, что прямо в этот момент мимо них проходит отряд артистов театра, который возглавляет тот самый громила, который сегодня утром пререкался с Камилой: он громко кричит на какого-то маленького мальчика, а потом подходит к Жене и Алине. При таком освещении Алина наконец отчётливо может разглядеть его лицо: большие, карие глаза, массивная челюсть. В сочетании с гигантским ростом и крепкой фигурой на сцене, он, судя по всему, смотрелся внушительно. — Чё, девчонки, Петро ждёте? — Саш, может ты успокоишься? — Женя смеётся, перекидывает ногу на ногу. — А тебе не надоело из себя корчить независимую и непокорную? — отвечает он вопросом на вопрос, и поднимает одну бровь. — Вон за ним все, а ты все нет да нет… — Начнем с того, что для меня он маленький. — Женя отводит тему в сторону и глаза старается не поднимать, пряча их куда-то в бумажник. — Ой, все. Просто прячешь свои чувства и все. — А тебе что, самому он нравится что-ли? — Женя делает эффектный «выпад», и даже у Алины челюсть отнимается от такого. Мама всегда говорила ей, что подобные даже шутки про однополую связь — это верх чего-то грязного, и этот предрассудок у Алины в голове засел очень прочно. Она сама не видела в этом ничего плохого, но страх не соответствовать каким-то общепринятым нормам и позиция матери стирали ее собственное мнение, тихий голос среди толпы, напрочь. — Чего постоянно лезешь с этим? — Какая же ты дура, Медведева. — Саша мнгновенно становится менее лучезарным в лице, и шепчет это сквозь зубы. — А, вон ещё идут! Даша, Соня! Две девочки, спускающихся по зелёному холму, выглядели очень обеспокоенно. Та, которая была повыше, все поправляла прическу первой: с русыми, длинными волосами и кажумся очень детским лицом. А их задорные и очень громкие девчачьи голоса слышались даже на расстоянии: — Соня, поправь мне вот эту прядь, я не лохматая? — Даша, успокойся, ну! Я тебе переплетала косы уже раз десять! — Они растрепались по дороге! Он даже не посмотрит на меня, такую… Лохматую, страшную… — Даш, ты не страшная. — Саша подходит к ним летящей походкой, и, прямо как настоящий мачо, с ухмылкой оглядывает их одеяния. Однообразные лёгкие платья в цветочек, выше колен и с атласными бантами на талии. — И все равно, Соня! — а они, судя по всему, никакого внимания на «поклонника» не обращают. — Я ж просила тебя, ну надень другое платье, ну как он сейчас, как на двух дур на нас посмотрит… — А ты не думала, что он все равно сделает выбор? Вот пускай сейчас его и делает! — И он падёт на меня! И сними ты хоть бант тогда уже, что-ли! — Про кого они? — шепотом спрашивает Алина у Жени, пока «грызня» происходит прямо у них на глазах. — Про Петю, конечно. Он здесь местная звезда. — Женя тихо смеётся. — И тебя… Тебя это вообще не интересует? — Нет, а разве должно? — Женя отвечает спокойно, а у Алины бабочки в животе и тревога непонятно от чего. В ее возрасте девочки уже во всю интересуются мальчиками, а Петя по-настоящему красив ещё… Недоступный, холодный, просто сошедший с подросткового романа персонаж! И даже на него у нее в глубине души «не ёкает». Хотя мама говорит, что Алина ещё просто мала для мальчиков. Да и сама просила ими не увлекаться. Значит, все правильно и хорошо?.. Но даже сейчас: она смотрит на Соню и Дашу, которые сейчас, кажется, пройдет секунда, и вырвут друг другу волосы, и не понимает, ради чего. Неужели они и вправду смогли так завестись из-за какого-то парня? Она решает просто отвлечься и смотреть на происходящее в качестве зрителя. — Так он чё, сегодня не придет? — Саша опирается на дерево, и наклоняется к Жене: — Ты проверяла сводки, расписание? — Я не помню, но вполне вероятно, что у него сегодня тренировка. — отвечает Женя, и следом слышится визг Даши: — Так он ещё и не придет! Я пыталась накрасить губы ровно час, целый час… — Мне иногда становится его жалко. — тихо говори Женя на ухо Алине. — Мне вообще казалось, что он какой-то холодный, отстраненный… — Так и есть. Но это свойственно артистам Большого театра — особенно балета. Там мальчики почти все такие, заточенные на результат. Но я скорее даже не про это, его все воспринимают как какую-то куклу, фигуру… Мне кажется, это не совсем то, что ему нужно. Алина просто молчит. Особых симпатий к Пете на данном этапе своей жизни она не испытывала, больно уж он ее испугал своей отчуждённостью и глазами «волчонка». Она только вдыхает воздух, который смешался с запахом кожи Жени: от нее пахло какой-то карамелью и сладкими, казалось, духами. — Я совсем забыла! — вдруг вскрикивает Женя, и Алина сразу же уставляется на нее: — Мне же сегодня малых надо отвести, к Этери… — Ты ещё и за ними следишь? — Вообще по большей части Аня, но так-то да, я. Они сегодня идут с премьеры кинофильма какого-то зарубежного, нужно забрать их у ворот, и Этери там снимет отзывы с каждого. — Женя встаёт с пенька, и уверенной походкой спускается с горки, пока Алина, как хвостик, мечется рядом. — Можешь со мной сходить, а потом сходим ко мне домой, и я дам тебе все необходимое… Может, тебя не предупреждали, но на проекты выдаются материалы конкретно от «Малевича», созданные нашими. — Я схожу, конечно схожу! — кивает Алина. — «К тебе домой»? Ты имеешь в виду общежитие или не здесь живёшь? Солнце уже садится. Небо постепенно приобретает синеватый оттенок, а проблеск золотистого солнца остаётся где-то за горами, тонкой полоской проживает свои последние часы. Даже атмосфера меняется, ветер становится более явным, а на улице становится холоднее. Крыши многоэтажных панельных общежитий видно через деревья — как и то, что некоторые окна уже загораются оранжевым светом ламп. Пробегают по дорожке полосатые коты, усаживаются на облезшие лавочки, и все чаще на пути встречаются вожатые с бейджиками «контролирующие». Комендантский час начинается ровно через два часа. — Неа, не в общежитии. — и тут Женя резко изменяется в лице, и ее губы словно начинают подрагивать. Алине сначала кажется, что ей померещилось: при подходящей к порогу темноте и не такое предвидется, но нет, подборок Жени отчётливо дрожал. — Просто… Ну мне места не хватило, и я решила, что лучше жить в свободном, маленьком домике. Он хороший, условия тоже. Этери Георгиевна не против, да и мне комфортно. Почему-то по интонации Алина ей не верила, но дальше лезть не стала, сосредоточившись только на дороге. Дорога к воротам была удивительно чистой, сопровождаемая ровными, коротко стриженными кустами по всему периметру маленького закоулка. Где-то стояли грядки в обрамлении цветастых заборов, а ещё ближе находилась детская площадка, которую явно никто не хотел приводить в более современный вид. Ворота были ржавые, так что когда толпа маленьких, счастливых детей, от которых заверсту пахло деликатесом — попкорном, пересекла границу лагеря, послышалось что-то подходящее на скрип. Женя закрывает за толстым мальчиком калитку, пока девочка с двумя хвостиками пытливо заглядывает ей в глаза и сует в ладонь кулёк каких-то барбарисок. — Это тебе. — а потом переводит взгляд огромных, как блюдца, глаз на Алину: — Тёть Жень, а это Ваша подружка? И обнимает, прижимаясь крепко-крепко. Женя смущённо смеётся, и смотрит на Алину горящими, черными, как спелая смородина, глазами: — Да, подружка… Лиз, спасибо за конфетки и давай, топай. Этери Георгиевна будет ругаться, если не придёте вовремя. И возглавляет отряд малышей. Гордо, дерзко и уверенно. Рядом бегающая Алинка смотрится комично, но Женю, кажется, все устраивает. Кабинет Этери Георгиевны отворяется со скрипом, и когда белокурая женщина, которую на этот раз украшали очки, замечает в дверях толпу детей и Алину и Женю спереди, она встаёт из-за своего стола, закрывая какую-то книгу, и шепчет одними губами: — Девочки, спасибо большое. И сами идите спать, пожалуйста. А то сегодня проверяющие злые, тебе, Алина, вообще нужно хорошее впечатление произвести. — Я ей только лист дам для проекта и отправлю, не переживайте. Какой-то мальчик в толпе громко захныкал, на что услышал громкий шёпот Жени: — Тимош, ну тише! — Вы там аккуратно идите, у нас фонарей нет. — говорит Этери Георгиевна, а потом быстро перекидывает свой взгляд на высокий шкаф: комната была тускло освещена медным светом, но даже отсюда и при таких условиях Алина видела, как она была богато заставлена. Картины на обоях, статуэтка Венеры на шкафу и гипсовые головы стоящие в ряд на подоконнике — все это выглядело роскошно, и подобрано со вкусом. — Возьмите фонарик, а то ещё заблудитесь в зарослях. Она передаёт Жене в руки фонарь с ярко золотым цветом и оранжевым укрупнением в центре, с коричневым посадом и ручкой. — Спасибо. — она охотно перенимает его. — И спокойной ночи Вам. — Все, спокойной. Завтра хорошо работайте. Женя улыбается, кивает, и обращается к Алине: — Давай, Алин. Топаем. И почему-то это «Алин» ласкает душу сильнее, чем холодное тело горячая вода. Обволакивает своей нежностью, и становится так непривычно, странно. И Алине весь день кажется, что она сходит с ума. Все это кажется до безумия неправильным, ее ощущения, как выбивающиеся из-под асфальта ростки цветка: их хочется затолкать, оборвать, ибо они не вписываются в картину мрачного города, и люди на них наступают, но жизнь в них оказывается сильнее. И она обязательно подумает над этими чувствами в кровати, когда уснет. — Я подойду к тебе ещё завтра часика в два, чтоб забрать твою работу. У вас завтра рабочий день до двенадцати. Ещё и расписание тебе дам… — Да, отлично. — Алина благодарит все живое, что есть на этой планете, что в этой кромешной тьме Женя не видит ее красных щек. — А у тебя завтра… Ну, до скольки? — Не помню. Вроде, до двух. А что? Алина не знает, как объяснить это. Вот как можно объяснить подруге, а Женя разрешила ее так называть, что с ней хотелось бы провести больше времени вместе? И мозг так и кричит, что Алина вляпывается во что-то бесстыдное и страшное, а сердцу не терпится дожить до утра, когда она вновь услышит этот обволакивающий голос. И как объяснить ей это?.. Что Алина, судя по всему, просто уже сходит с ума от отсутствия социализации столько лет? — Просто здесь место красивое, и мне б было интересно, если б мне ещё его показали подробнее. — выдает Алина. Вроде как, выкрутиться получилось. — Так, здесь аккуратнее! — говорит Женя, пока Алине ударяет в нос запах реки, и краем уха она слышит ее бурчание. — Мы дошли до моего местечка, но он на реке стоит. Дай руку. Алине, наверное, послышалось. Иначе это все действительно походит на какой-то сумасшедший дом. Но руку она даёт. И это чувство, когда её ледяная от нервов ладонь касается теплой руки Жени, такой маленькой и изящной, и когда все ее тело покрывается мурашками, она запомнит на всю жизнь. — Прыгай! Алина слушается, и на «том берегу» она оказывается рядом с Женей. Так близко, что та дышит ей прямо в затылок. Маленький дом подруги выглядит симпатично. Действительно очень крохотный, освещенный слабо горящим фонарем, с неаккуратными занавесками: внутри он был интереснее, Алину прямо у входа встретила висящая на стене гитара и чучело совы на комоде. Небольшая кровать с розовым пледом, какие-то разбросанные журналы по рукоделию, завёрнутые в ноты карандаши и ручки. — Тут бедлам, но вот. — Женя копается в комоде, и достает оттуда лист формата а-три, и сворачивает его, протягивая: — И расписание. С настенного, самодельного органайзера оранжевого цвета достает маленькую бумажку со своим почерком. — Только не проспи. Все рано начинается. — Хорошо, спасибо… — Алина уже хочет поскорее убежать, чувствуя, как ее тело противиться всему происходящему: такой орущий диссонанс внутри она ещё не испытывала никогда. — Может, тебе варежки дать или что-то обогревающее? У тебя руки, как лёд. Это что-то патологическое или нервное? «Патологическое у меня другое» — хотелось выкрикнуть Алине в ответ, но она, пытаясь сглотнуть судорожный ком в горле, отвечает только: — Нервное, я правда очень устала. Не нужно. — Ну, бывай, как хочешь. До завтра. — Женя улыбается, закрывая за ней дверь. А Алина чувствует себя отчуждённостью, олицетворением слова «отшельник», и ей абсолютно не с кем этим поделиться. С этими болезненными ощущениями, ненормальностью, о которой она слышала только из уст мамы, и иногда встречала в медицинских книгах, она одна на белом месте. И нет ей больше выбора на этой планете: молчать и отчаянно скрываться, лечиться, предпринимать попытки исправления, либо быть отвергнутой навсегда, потерять все и стать в глазах других иным человеком. Она даже не помнит, как добирается до общежития. На каком-то автомате, по выученным движениям, пребывая в своем мире и в своем месте. Алина поднимается по лестнице, и тут из своего транса её будто «выхватывает» чья-то рука, кой является оглушительный крик, а потом юношеский, детский плач. У Алины от страха сердце начинает колотиться ещё сильнее, и она поворачивает голову в сторону спортзала: теперь понятно, почему она так отчётливо это услышала, он был приоткрыт, на тонкую щёлочку, но ее хватало, чтобы слышать все происходящее. Спортзал находился между третьим и вторым этажом, представлял из себя нечто наподобие школьного, только с более холодным полом и широкими окнами. Он не был сильно высоким, и его рабочее время кончалось ровно в десять вечера, Алина запомнила висящую на дверях табличку ещё утром. Любопытство всё-таки одолевает её здравый смысл, и она подставляет глаз в щель. Петя лежит на полу, скорчившись от боли, слабо трясется, и держится рукой за спину. На нем тренировочный костюм, облегающие черные лосины и валяющийся рядом развязанный пуант. И у Алины ком застревает в горле, когда она видит темный силуэт мужчины, который подходит к нему с тонким ремнем. Оглушительный шлепок по всему спортзалу — Петя кричит и хватается за поясницу сильнее. — Заткнись! Алина дёргается, и такой жуткий страх парализует ее, что она медленно скатывается по двери вниз, оседая на холодный кафель. — У меня болит спина, позвонки скоро будут нерабочие, ты же помнишь… — она впервые слышит настоящий голос Пети. Дрожащий, испуганный, совсем юный, несмотря на то, что он говорил басом. — Врач… Врач говорил, что надо снизить интенсивность, иначе есть возможность стать инвалидом в будущем… — Будущее, хрен тебе будущее! Мы ещё возможно не доживём до него, нужно ориентироваться на ближайшие! Кто кубки будет получать, кто, я?! Зачем мы сюда тебя отправили, зачем… Ты уже падаешь с бризэ, бабский трюк! — У меня болят ноги, я их не чувствую! — верещмт Петя. Прилетает пощёчина. — Работай! Работай и не будет ничего болеть! Пока ты ноешь, как баба, Паша, Миша, они тренируются, у них даже нет ресурсов, а тебе Петенька то, Петенька сё, пока он валяется на полу! Алина слышит громкие шаги и в панике не придумывает ничего лучше того, как спрятаться в шкаф. Она поджимает под себя колени, чувство страха и боли выжимает с соком всю ее тревогу касаемо своей ненормальности. Она дёргается на низкой полке, когда топот проходит мимо, и из кармана висящей куртки выпадает какая-то палетка таблеток: она прищуривается, и благодаря тонкому сквозному лучу видит четкое название: «Фуросемид»¹. Шаги прошли, и Алина выходит из шкафа. И когда она прямо нос к носу встречается с Петей, у которого с ноздрей течет тонкая струйка крови, со злыми глазами, она просто молчит, не зная, что сказать. Ей кажется, что сейчас он в лучшем случае накричит на нее, но он только срывающимсая голосом спрашивает: — Зачем ты стоишь здесь? И, кажется, что держится, но потом переходит на всхлип: — Зачем? Чтобы поиздеваться, да? — Ты чего, нет… — у Алины сердце начинает ныть. — Конечно нет, я просто испугалась, когда услышала плач… — Так ты все слышала? — мурашки вихрем пробегаются по его коже. — Прошу, пожалуйста, только никому, я что угодно сделаю, хочешь денег дам, пожалуйста… И хватается за спину. Алина испуганно приближается к нему: — Что болит? — Спи-ина… — и голос садится. Петя пытается хаотичными движениями достать из шкафчика куртку, но только загибается сильнее. — Дай помогу! — Я сам! Алина всё-таки занимает лидирующую позицию и снимает с крючка флисовую олимпийку, и накидывает на его плечи. — Что ты в шкафу делала? Моем… — Не рылась, успокойся, пожалуйста. — лунный свет проникает в помещение интенсивнее, и Алина замечает, насколько уставшим выглядит Петино лицо. Худое, истощенное, все ещё невероятно красивое. Но его потухшие глаза словно кричали о помощи. — Я уже объясняла, что услышала это все, ну да, любопытство охватило, и потом твой… Папа… — Он не родной. — А… Ну в общем я просто услышала шаги и решила спрятаться скорее. Я в какой-то момент испугалась, что и мне прилетит. — Алина совершенно не знает, что делать. Она отчётливо видела не очень добрый блеск в Петиных глазах на словах «любопытство охватило», и подумала, что ещё чуть-чуть и точно сорвётся на злость, но он только шмыгнул носом. — Мне надо переобуться. — шепчет он, пытаясь усесться на тумбочку, но тотчас же отпрыгивает и шипит от боли. — Постой! У меня в комнате аптечка есть, и учили на дому медицинской подготовке. Может, я тебе смажу растяжения и дам обезболивающие? Оно за вечер не пройдет! Алина обеспокоенно смотрит на него. Петя сначала молчит, и его губы смыкаются в тонкую линию. Никогда он ещё ни от кого не принимал помощи, все сам да сам. Но сейчас действительно, если ее не оказать, то запросто можно без половины тела остаться… — Хорошо. Только пообещай, что никто не узнает об этом случае. — Даже при всем желании, мне некому это рассказывать. — Алина пожимает плечами, и кладет свою хрупкую ладонь на его накачанное, широкое плечо. — Камила спать будет, и я уверена, что ей тоже все равно. Если нет, то мы хорошо ее попросим. У Пети от этого прикосновения словно что-то сжимается внутри, его передёргивает, в тысячный раз этот вечер, и он все равно следует за Алиной, прихрамывая. Она, в свою очередь, соглашается помочь ему с ношей — сумкой с кроссовками, и размышляет, что бы такого сказать Камиле. Алина достает ключик из-под коврика, и открывает дверь. Внутри — тишина. Только прямо у входа, некого «гардероба», валяется обувь, словно здесь кто-то ходил. И недопитый, остывший чай стоит на столе. Алина пожимает плечами, ведёт Петю в спальню, подразумевая, что «Камила спит, наверное». Она усаживает его на свою кровать, и присматривается к Камилиной: там словно кто-то лежит, но никакого движения нет. Алина, всё-таки не выдерживая, бросает Пете: «подожди», и срывает одеяло. Камилы под ним нет. Только груда подушек и большой, плюшевый медведь на них. — У меня соседка пропала. — Алина чешет в затылке. Беспокойство присутствует, но сразу идти бить тревогу опасно: может, там что-то важное, а она ещё вот так подставит, наказание ещё влепят… — Такое часто и у нас бывает. Не переживай особо, охрана и дежурные везде, далеко она уйти не могла. Может, у подружки какой-нибудь хочет переночевать. — Возможно. — Алина кивает, и указывает пальцем на открытое окно, из которого свисает настоящая лиана из лоскутков. — Это ж куда так бежать надо… — недоумевает девушка, и вздыхает. Подходит к ещё не разобранной сумке, и достает из нее пластиковый контейнер. Берет в руки какой-то тюбик оранжевого цвета, выдавливает из него мазь: — Это от растяжения. Задери футболку, пожалуйста. Петя послушно кивает, но он стремительно краснеет, когда цепляет кончиками пальцев верхнюю одежду и поднимает ее вверх. Алине открывается взор на крепкие плечи и лопатки в царапинах: она действует очень мягко, втирая пальцами в выпирающий позвоночник и поясницу массу, и убавляет скорость, когда Петя начинает глубже дышать от жжения. — И это обезболивающее. — протягивает ему маленькую половинчатую таблетку, и даёт запить стаканом воды. — Тебе хоть немного лучше? — Да. Спасибо. — Петя все ещё не улыбается. — А оно же точно снизит боль до завтрашнего дня? — Да, у меня точно да. — Алина кивает. — У меня просто завтра тренировка, опять до вечера. Если я ещё раз покажу такой ужас, как сегодня, крестный меня прибьет на месте просто. — Но я ведь сама слышала, да и вижу: у тебя все болит, просто в нерабочем состоянии! Нужно дать себе отдых! Петя качает головой. — Ты не понимаешь… Если я дам себе отдых, главные роли тогда отдохнут от меня. Следующий спектакль будет в Большом в Москве, и что ты мне прикажешь делать? Сейчас просто все бросить? Я живу этим. — Но ты ведь понимаешь, как это все негативно может сказаться на здоровье в будущем… — В Большом театре здоровых нет. Я не откажусь от этого. — Петю прорывает: — Надо будет — буду страдать, вес сдерживать, все буду. Только чтоб оно не уходило от меня. Алина молчит. Переубеждать, судя по всему, бессмысленно. — А, и, Алина. — она аж дёргается. Он впервые называет ее по имени, и с его фирменной интонацией такое обращение ошпаривает, как горючая смесь. — Скажи, пожалуйста, этим идиоткам, чтоб перестали за мной везде ходить. — Ты про Соню и Дашу? — девочки, как бы это грубо ни звучало, сразу приходят на ум. — Да. — Тебе неприятно такое внимание? — А кому будет приятно? — Петя набирает в лёгкие побольше воздуха. — Нет, не спорю, кому-то, типа Саши, может это будет и интересно, но мне точно нет. Я этим не интересуюсь, и мне просто не нравится, когда меня воспринимают в качестве какой-то игрушки, которую все хотят выиграть, словно она коллекционная. — Да, я понимаю… — Алина проникается. — И скажу им. — Тогда я пойду к себе. Надеюсь, ни на кого не наткнусь. — Петя встаёт с кровати, уже намного более уверенный, и подвигается к выходу. — Спокойной ночи. — И тебе. Дверь закрывается, и Алина остаётся с пучиной своих мыслей абсолютно одна. С уходом Пети, после того, как кончается их разговор, уходит и ощущение собственной нормальности и бытия в мире «для всех». И что бы Алина не делала: убирала чашку с недопитым чаем, задергивала занавески, обставляла комнату и комод своими вещами — это сжирающее ощущение догоняло ее везде. И в глубине души, когда Алина выключала настольную лампу, стоящую на комоде, и переворачивалась на другой бок, к стене, она даже радовалась тому, что Камила сейчас не здесь. Она девочка общительная и проницательная, и сразу бы заметила, что с ее соседкой что-то не так. А как объяснить это, это позорище — неизвестно. А терять здесь только появившуюся нормальную знакомую не хотелось, и обрастать сплетнями тоже. Сказать прямо «я больна» смелости не хватало, и Алина все ещё оставляла у себя в душе место надежды, что это просто какой-то сдвиг и слепое очарование старшей фигурой, которая ещё и проявила к ней такой внимание. В ту ночь Алине казалось, что этим мыслям не будет конца. Ей даже сон снился тревожный и страшный: что она стоит на краю пропасти, на каком-то леднике, вместе со своими родными, мамой, отцом, и в конце концов прыгает. И будоражащий холод растлевается по всему ее телу, и не дает ему отправится в расслабленное бланжество все эти часы. Алина просыпается от звонкого будильника, раздражённо вырубает его кулаком, берет в руки бумажку с расписанием. Она забывает за ночь все происходящее с собой, и как только вспоминает об этом, то единственное, что ей хочется: это спрятаться в шкаф и больше никогда никуда не выходить. И это желание становится сильнее, когда на бумажке она видит Женин почерк: Алина прочитывает только номер кабинета масляной живописи — 305, и сразу же откладывает бумажку на стол. Камила так и не пришла. Но это сейчас все равно её так не волнует. Хотя все ещё не заправленная кровать с подушками смотрится даже жутковато. Алина завязывает темно-синий галстук у шеи покрепче, борясь с податливым желанием сделать петлю из него на шее чуть уже и крепче. Пластиковый, серый тубус за спиной ударяет по ногам, и в этот раз слепящее солнце не вызывает ничего, кроме чувства глухого раздражения. Алина наконец-таки смогла переключиться со своих мыслей на толпу таких же художников, как и она, идущих в высокое здание, чем-то напоминающее учреждение среднего специального образования. А следом за этим «отвлечением» идёт и чувство вины — а имеет ли она сейчас чувствовать то же самое, что и обычные, нормальные люди, зная о своем дефекте? И ей хочется вырвать свое сердце, когда у входа она видит Женю. Она собирает у каждого пропуски, и, замечая Алину в толпе, улыбается. Алина считает, через сколько людей она пройдет к Жене. И когда это количество сокращается до 3-х, 2-х, 1-го… Ей не остаётся ничего, как стоять, как истукан, потупив глаза в пол. — Так что, ты принесла проект? — Женины слова кажутся чем-то далёким. Алина сама не замечает, как ее вопрос игнорирует. Реакция приходит только после того, как из толпы она слышит чей-то крик: — Эй, не тормози очередь! — Нет, извини, я забыла. — она упорно не хочет смотреть Жене в глаза, и отворачивает голову в сторону. Но Женя чуть наклоняется. У Алины потеют ладони, а зубы начинают не попадать друг на друга. — У тебя что-то случилось? «Ты». Это мечется на кончике языка, но Алина просто махает головой, жмуря глаза. — Не переживай, все нормально. Не выспалась и все. Женя не очень убедительно кивает: — Ну ладно. Пропуск давай. Алина протягивает ей нечто напоминающее билетик, слушает, как Женя отрывает у него верхний слой, берет из ее рук, чуть цепляя подушечку, остаток, и проходит внутрь. Своя отчуждённость от всех начинает казаться ещё более глубокой в этой толпе. Они все — нормальные, имеющие право на свое «долго и счастливо», жить спокойной жизнью, а Алина, уже — нет. Алина поднимается на третий этаж, и на секунду ей кажется, что на солнце она всё-таки перегрелась: в небольшом распутье коридоров, ответвления которого ведут направо и налево, она видит стоящих вместе Камилу и фельдшера, Евгения Станиславовича. Впрочем, Евгением Станиславовичем его называть казалось чем-то смешным — ему на вид было лет 19-20. Она видела, как та смущалась при виде его, загонялась все глубже в какую-то стену, прижимаясь к ней, и Алине в какой-то момент все стало ясно. — Так я пойду тогда, да? — и голос обычно уверенной Камилы звучал как-то по особенному нежно, забито и неуверенно. А глаза блестели так, что Алине было видно отсюда. — Иди. — а он выглядел на удивление особенно спокойным. Женя отходит первым, понимая, что поток людей сейчас просто может их увидеть, и Камила летящей походкой, словно порхая, заходит в находящийся рядом от Алины кабинет. И цепляет Алину взглядом на секунду — только на этот раз испуганным, и, будто хочет что-то сказать, но не решается, да и звонок уже мешает и препятствует этому. — Станковую живопись можно сравнить с танцем. Это, в первую очередь, движение души. И вы должны всегда помнить об этом: в каждый момент, в каждую секунду, когда вы замешиваете мастихином оттенок, когда закрепляете грунтовый холст. Рисование это умение пробиваться сквозь железную стену, которая стоит между тем, что ты умеешь, и что ты чувствуешь. Под слова учителя — Тамары Николаевны, Алина замешивает багровый и охру, и ловит себя на странной мысли: может, ее примут хотя бы ее кисти? Но а кто будет покупать картины от такого человека… Больного, не такого. Чувство вины мешает даже здесь. Но пока она может писать для себя. Переносить эту боль, неприятие себя на холст. И видимо, у Алины получается это на «отлично», ибо ее компоновку, сделанную из злости и вымещения эмоций хвалит первой. — Молодец, — голос Татьяны Николаевны звучит успокивающе. — Ты где-то училась до этого? А Алина и здесь не может с собой совладать: как Татьяна Николаевна может ее хвалить, если она не знает о настоящей Алине? Вот такой бракованной, неправильной, которая порицается обществом. И все кажется бессмысленным. Теплые слова, похвала сделанного… Оно все меркнет с осознанием того, что если она узнает — то все станет уже не таким, и Алина в лучшем случае просто останется всеми покинутой. — Нет, только дома. — Алина выдавливает из тюбика ещё немного масла. — Вот здесь не перетемни, видишь у горшочка рефлекс есть, а в нем отражение груши. И форму только не потеряй, она должна быть круглой, являться источником света, от нее тень ещё острая такая, овальная. И не копошись там в складочках всяких, вмятинах, рисуй целый элемент, плотный. Алина кивает, слушая все поучения. И ей кажется, что ее холст — это новая, маленькая жизнь, на которой уже остаются все эмоции и пережитые чувства. Перерыв приходит достаточно быстро. Алина спускается первой, желая купить себе что-нибудь перекусить, а в идеале что-нибудь сладкое, как ее окликают: — Алина!