Нахуя тебе я?

Ещё в коридоре Серёжу в губы смазано целует Сеченов. Не выдержал, залюбовался им в солнечных лучах кабинетных окон. Взволнованный, запыхавшийся Нечаев мелькнул в снопе света у дверей всего на минуту, чтобы сообщить о прибытии машины и сопроводить к ней. Сеченов касается горячо, словно припечатывая сургучом, и сразу отстраняется. Качнувшись с носков обратно на всю стопу, академик одёргивает рукава собственного пиджака и продолжает путь как ни в чём не бывало. Нечаев впивается ногтями в ладони, сжимая кулаки. Кнопка вызова лифта вниз и взгляд в пол. Он сосредоточенно разглядывает ворсинки ковра и пытается заглушить тревожный набат в голове. В лифте дыхание Дмитрия Сергеевича кажется невыносимо тяжёлым. Не смотреть друг на друга в тесном пространстве получается едва-едва. У Нечаева — солдатская выдержка, у Сеченова — годы подавления и контроля эмоций за операционным и партийным столом. Сергей ощущает, как лицо наливается кровью. Знойный ветерок рвётся к выходящим на крыльцо и немного облегчающе холодит взмокший лоб. До машины — ни слова. Только когда в поле зрения опущенных в землю глаз попадают шины, Нечаев решается поднять голову. Его встречает невозмутимый взгляд Дмитрия Сергеевича: — Садись за руль. Сергей удивлённо поднимает бровь, но ныряет в брюхо авто. Сопровождение, видимо, подразумевалось до самого пункта назначения. Снова в глаза залезают лучи июньского солнца и Нечаев беспомощно загораживается пятернёй. Вернув способность видеть, Серёжа поворачивается к Сеченову и резко сглатывает. Дмитрий Сергеевич буравит его тёмным взглядом и сипло отдает указание: — Вавилов. Ехать жарко, тошно и невыносимо. Нечаев плавно тормозит, съезжая на обочину. — Дмитрий Сергеевич, меня укачало. Можно немного воздухом подышать? — выпаливает Серёжа, опуская руки с руля. Сеченов недоверчиво, но спокойно кивает. За Нечаевым железно бряцает дверь. Майор судорожно достаёт сигарету из нагрудного кармана и затягивается, облокачиваясь о нагретый бок машины. Мозг плавится от зноя и Серёжа чувствует, как в висках распускается бутон мигрени. Окурок поспешно тушит о подошву сапог. Кидает его в карман двери, когда садится обратно на водительское, и пытается подавить головную боль. Сеченов смотрит на поле за бортом машины, выкинув одну руку в открытое окно. На возвращение Серёжи он медленно оборачивается. Дёргает уголком рта в полуулыбке, цепляя взглядом горящие уши Нечаева, губы, острый кадык. Тёплые сухие ладони умоляюще обхватывают запястье Сеченова. — Дмитрий Сергеевич, я не могу. — Голова болит? — мягко спрашивает тот. Сеченов наизусть помнит все повадки и симптомы Серёжи. Нечаев едва кивает. Его силуэт напряжённо колышется в мягком свете июньского солнца. Дмитрий Сергеевич убирает из окна свободную руку и кладёт на лоб П-3. Пальцы холодные, успокаивают. Серёжа прикрывает глаза и льнёт, а когда ладонь исчезает, сбоку слышится шорох, и губы опаляет дыханием. Нечаев тянется вперёд, распахивая ресницы, утыкаясь носом в щёку Сеченова, и целует первым. Серёжа горячечно цепляется за губы Дмитрия Сергеевича. Боится, что тот отстранится без объяснений, как тогда в коридоре. А в ответ Сеченов скользит языком и губами так крышесносно, что Нечаев мычит в поцелуй. Пальцы на запястье академика сжимаются цепче. Сеченов отрывается, чтобы коротко вдохнуть. Его свободная ладонь хозяйски ложится на загривок Серёжи. А потом на лицо Нечаева сыпется град мелких поцелуев. Изгиб губ, складочка у носа, скула, морщинки между бровей, щека, снова губы. Серёжа плывёт в зное внешнем и внутреннем. Когда Сеченов опускается обратно в своё кресло, Нечаев часто дышит и одержимо смотрит на академика. Что-то нужно сказать? Дмитрий Сергеевич аккуратно пальцем вытирает блестящие от слюны губы. Эту же руку спустя мгновение опускает Серёже на бедро. Нечаев едва удерживает судорогу и шумно втягивает воздух носом. — Готов? — улыбается Сеченов. Серёжа подрывается с сидения, вылетает наружу и подскакивает к машине с противоположной стороны. — Ехать, я имел ввиду, — удивлённо поясняет мысль Дмитрий Сергеевич уже на руках у Нечаева. Вслед за своей ношей Серёжа вваливается в салон на заднее сидение. — Мой мальчик, — хрипло смеётся Сеченов, когда майор прижимает его поясницу к бархатистой обивке сидений, — у нас нет времени. И в противовес собственным словам поглаживает Нечаева по волосам. У Серёжи шестерёнки в голове скрипят и грозят сорваться. Своими большими ладонями он хаотично блуждает по тонкому телу под ним. Целует припухшими губами невпопад складки рубашки на груди и животе. Сеченов доверчиво подпускает ближе, даёт мальчику заиграться. Серёжа подтягивает узкие бёдра за ремень на брюках к себе. Тело повинуется движениям слишком легко: Дмитрий Сергеевич рядом с Нечаевым кажется фарфоровым. Его талия будто умещается в обхват двух рук, а таз, приподнимаемый под ягодицы, ощущается абсолютно невесомым. Серёжа обхватывает вставший член губами через штаны, вызывая прерывистый вздох сверху. — Мой хороший, — шепчет Сеченов, когда Нечаев сопровождает свои движения поглаживаниями по внутренней стороне бёдер. Кое-как Серёжа расправляется с ширинкой и, прежде чем продолжить, подтягивается выше за поцелуем. Дмитрий Сергеевич смотрит гордо за своего агента и неожиданно нежно. Он обводит большим пальцем скулу Нечаева и тягуче целует, прихватывая зубами его нижнюю губу. Серёжа от такого задыхается и наугад просовывает руку вниз, не желая отрываться от лица Сеченова. От каждого порывистого движения кистью у Дмитрия Сергеевича сбивается дыхание. Нечаев не может не заглядеться на такого Сеченова. С ярким румянцем, с немного взлохмаченными волосами, с янтарным теплом в чёрных глазах. Особенно когда Серёжа напоминает себе, что под ним академик лежит с полуспущенными брюками, а сам он в то время скользит кулаком по его члену. Возвращаясь за руль помятым, с испачканными штанами, но прошедшей головной болью, Нечаев помнит вкус губ и кожи Дмитрия Сергеевича. Тот, нежась в лучах солнца и последующими за оргазмом ощущениях, сладко потягивается — складывает руки за голову, разводит локти и выгибает спину. В этот момент Серёжа отчётливо понимает, что попал. Сколько времени проходит с того случая в машине Серёжа не знает. В первое время он стыдливо краснеет при любом упоминании Сеченова в разговоре. А оставшись наедине с собой, вспоминает зной, бархатистую обивку сидений и прохладные пальцы на собственном лбу. Дмитрия Сергеевича кажется невыносимо мало: мимолётные пустые взгляды и аудиосвязь раз в пару дней. Не хватает даже редких "молодец, сынок". Серёжа учится успокаивать непослушное сердце, заходящееся от желания похвалы и близости. В какой-то момент Нечаев даже думает, что ошибся — перепутал сон с реальностью, проиграл переломанному в медицинских операциях и аде войны разуму. Сеченов не избегает его. Сеченов просто слишком занят человечеством, чтобы думать о чувствах одного определённого человека. Серёжа окончательно решает, что всё было так — игрой соскучившегося по живой плоти академика. В любом случае, что это меняет? Нечаев знает своё место. Когда надо — оближет Дмитрию Сергеевичу руки, разомнёт ему массажем спину, исцелует ноги. Серёжа окончательно решает душить собственное сердце, пока в один день Сеченов, сопровождаемый им на совещание, перед тем, как зайти в заполненный кабинет, не прижимает Нечаева к стенке за углом, открыто глядя снизу вверх чёрными глазами. Тот, ошалевший, еле расцепляет руки на талии академика, когда он отстраняется, чтобы идти. Легко поправляет выбившуюся из идеальной причёски прядь и на всякий случай вытирает кончиками пальцев губы. Всё совещание Нечаев стоит у дверей на охране, сцепив руки, красный и будто обухом по голове ударенный. Он не может отвести напряжённого взгляда от Сеченова. Дмитрий Сергеевич безупречен: размеренно и непринуждённо объясняет детали проекта, раздаёт указания сотрудникам. Будто и не было этого порыва перед. Сопровождает Нечаев шефа обратно до его кабинета на негнущихся ногах. И снова — ни слова. Не получив приказа зайти, Серёжа позволяет себе дерзость проследовать в открытые двери самовольно. Сеченов не возражает и не оглядывается, хотя и слышит пружинистые шаги за спиной. — Подойди ближе, — негромко произносит, подходя к столу. Нечаев делает шаг и крепче сцепляет руки, чтобы ненароком не схватить Дмитрия Сергеевича за талию и не уложить его поверх бумаг прямо так. Наконец, Сеченов вальяжно оборачивается и сам протягивает руки к Серёже. Он берёт его пальцами за шею и тыльной стороной второй кисти оглаживает щёку. А потом приподнимается немного на носочках и тянется губами к губам. Нечаев ощущает, как его груди легко касается ткань чужой жилетки. Отвечает Сеченову он в другом тоне: целует глубоко, жадно — соскучившись. Прижимает широкими ладонями к себе почти до хруста рёбер, словно пытается вплавиться тело в тело. Когда Серёжа уже едва держит себя в руках, Дмитрий Сергеевич говорит: — Довольно. Нечаев тяжело вздыхает и слушается — отступает на шаг назад, опустив глаза, чтобы не истязать сердце зрелищем не менее заведённого, чем он сам, Сеченова. Серёжа слышит, как шеф присаживается на стол, опираясь руками за спиной и с усилием выравнивает дыхание. Нет, он всё же точно не человек. Нечаев разворачивается на пятках и как можно неслышнее выходит из кабинета, направляясь в сторону уборных. В паху невыносимо жмёт, а губы продолжают гореть укусами и касаниями. Потом Серёжа смиряется. Он только старается отчётливее запоминать все эти редкие касания ладони невзначай, смазанные быстрые поцелуи. Иногда Сеченов даёт дотронуться до себя. Иногда он сам гладит Серёжу по плечам и груди, сыпля тихой похвалой. Серёжа привыкает и осознаёт, что без этих маленьких крупиц внимания он погибнет совсем. Нет, Сеченов его не бросит точно — слишком хорошее смертоносное оружие, слишком много сил в его создание и закалку было вложено. И пусть всего оружие, не человек. Оба они из железа и шестерёнок. Но всего раз Нечаев видит, как ломается стальная броня уверенности Сеченова. Совершает свой ночной обход Челомея, когда замечает тусклый свет из-под случайно незапертых дверей кабинета. Дмитрий Сергеевич часто засиживается допоздна. Ночью работается лучше, — говорит, да и когда спать, если дел невпроворот? Но сегодня Серёжа чувствует что-то другое. Некоторое время стоит под дверьми, вслушиваясь в звуки изнутри. Для приличия не двигается, повёрнутый почти безразлично спиной, словно караульный. Через пару минут не выдерживает и не без отчаянной внутренней борьбы осторожно заглядывает. Сеченов сидит, сгорбившись, за столом. Голова лежит на руках. Нечаеву кажется сначала, что шеф уснул, но червь тревоги разворачивается глубоко в желудке. Лампа мягко освещает отблёскивающие серебристым волосы Дмитрия Сергеевича и зарытые в них пальцы. Серёжа вдруг понимает, что тяжёлое глубокое дыхание принадлежит не ему, взволнованному, а обманчиво спокойному академику за столом. Тревога с новой силой бьёт по внутренностям. Когда Серёжа подходит совсем близко, сеченовские плечи дёргаются. Дмитрий Сергеевич отнимает ладони ото лба и зачёсывает пальцами лохматую чёлку в привычное положение. Будто не посреди ночи готовится оглянуться на незваного гостя, а собирается встретиться с каким-нибудь учёным или чиновником для обсуждения работы. Будто хочет выглядеть убедительно, идеально. Он оборачивается, и Серёжа замечает мокрые щёки, синяки под глазами и красные веки. Надвигавшаяся тревога захлёстывает лавиной и сбивает все границы на своём пути. Нечаев кидается вперёд. Дмитрий Сергеевич перехватывает его руки, которые почти успевают уже коснуться плеч в утешающем жесте, и направляет к себе на талию. Он, к жгуче горькому изумлению Нечаева, привстаёт навстречу и жмётся всем телом к Серёже. — Дм-митрий Сергеевич, может, не стоит? — вылетает само собой. — Чшш... — голос Сеченова звучит как-то надломлено и сипло после долгого молчания. В ночной тишине слышатся только влажные поцелуи-метки, оставляемые на шее Серёжи, и пятящиеся к столу шаги. Сеченов тянет Нечаева на себя, заставляя крепко придавить к поверхности. Идеальная причёска моментально теряет очертания, каскадом рассыпаясь по кожаной обивке дорогого офисного стола. Нечаеву невыносимо хочется отпрянуть, оторваться от горячего рта академика, пылающего под рубашкой тела и подтянутых ног, сжимающих его бёдра. Перед глазами стоит бледное, измученное и несчастное лицо. У Серёжи самого жжёт слезами под веками. Он растерянно замирает и хмурится, прогоняя собственные эмоции. А Сеченов, распахнув жилет, начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. Его щёки ещё не высохли — или, может, намокли от новых неконтролируемо текущих слёз? Серёже хочется завыть от того, сколько он всего одновременно чувствует и не понимает, что именно из этой массы правильно. Сеченов лежит под ним надломленный, уязвимый, улыбается криво: — Серёженька, ну чего ты, давай уже, — и двигает бёдрами, скрещивая пятки за спиной Нечаева, притирается ближе. Серёже, так скучавшему по Сеченову и его ласкам, жаждавшему любого прикосновения, а теперь желающего только сгрести шефа в охапку и отпоить тёплым молоком с мёдом (почему-то, видимо, из закромов памяти появляется именно это средство), становится настолько горько, что он, зажмурившись, бездумно слушается. Целует и раздевает Дмитрия Сергеевича. К чёрту это всё. Сеченов на каждое прикосновение кожи к коже задерживает дыхание. Обычно невероятно сдержанный, в этот раз он выгибается, тихо стонет и подбадривает: "так, молодец", "не бойся, мой мальчик", "будь грубее, Серёженька". Нечаеву до ужаса хочется просто сжать в тисках-объятиях Сеченова и не отпускать. Пусть хоть на минуту почувствует себя слабым, но защищённым. Если даже самый могучий человек будет долго таскать неподъёмную тяжесть, он надорвёт спину. А этот мир и ответственность за него весят немало. Не надо никакого секса, никакой телесной близости. Но Дмитрий Сергеевич просит настойчиво. Когда Нечаев входит, он вцепляется в его руки, прижимающие таз. Со следующими движениями Сеченов запрокидывает голову, разметав волосы по столу. Серёжа замечает в тусклом свете настольной лампы блеск в уголках глаз академика — крупные капли. Майор хочет наклониться, чтобы поцеловать и стереть слёзы, но Сеченов, задыхаясь, шепчет: — Ещё, Серёжа, быстрее. У Серёжи сердце разодрано в клочья. Но он привык выполнять приказы. С трудом отрывает взгляд от одобряющих, но красных опухших глаз Сеченова и сосредотачивается на движении тел. Он старается вложить всю свою заботу в поглаживания втянутого живота, в обхватывание ладонями талии. Серёжа вдалбливается до упора — глубоко и быстро. Он не трахает податливое тело под собой, он его любит. Грубо, как просили, но бережно, как никто не может запретить. Возбуждение почти пересекает черту. Но Серёжа не сделает ничего без команды Дмитрия Сергеевича. Голос Сеченова — его бархатистый тёплый баритон, которым можно хоть приказывать устранить кого-то, хоть просить кончить — с одинаковым успехом, — почти садится из-за эмоций за весь вечер и стонов. Дмитрий Сергеевич ожесточённо бьётся об упругое тело Нечаева, подаваясь тазом навстречу. Между загнанными вдохами сипло командует: — Смотри на меня. Серёжа плывущим взглядом пытается сфокусироваться. В полутьме Сеченов с тонкой кожей, почти смоляными волосами и ярко-красными веками кажется совершенно демоническим. Не робот с сердцем из стали, как Нечаев, а нечистая сила с лавой в груди. Гений, знакомый только с рациональностью и логикой. Генератор разрушительного количества энергии. Сеченов впускает в себя всю длину, дотрагиваясь ягодицами до лобка Серёжи, и сжимается внутри. Они сплавливаются в единое целое в жаре тел, и голос Нечаева заглушает тихий вскрик Дмитрия Сергеевича. Какое-то время в кабинете слышится только тяжёлое дыхание, а потом Серёжа с усилием распрямляется и с хлюпаньем выходит из распростёртого под ним тела. Дмитрий Сергеевич лежит с закрытыми глазами, его грудь неритмично поднимается. Обманчиво спокойный — измучанный. Нечаев пытается прогнать остатки неги. Кровь разносит по венам смешанные чувства. Может, он и не нужен по-настоящему этому гению, но ведь тот позволил же сегодня подойти так близко как никто? Серёжа смотрит на своё личное божество и клянется себе хоть как человек, хоть как оружие беспрекословно служить хозяину. Нужен-не нужен — он ему принадлежит. — Я доставлю вас куда угодно, говорите место. Сеченов не находит в себе сил возразить.