В глазах бериллового моря

– Может, изволишь выпить чаю? Смотрит по-щенячьи умоляюще, преданно ждёт ответа и улыбается так искренне наивно, что Хоши ведёт плечами, вздрагивает и только кивает. Паренёк вздыхает. – Пока я пойду заварю его, тебе стоит переодеться. Потом помогу собрать волосы. Кай уносится вихрем, не успев выслушать какие-либо возражения или комментарии. Не то чтобы Хоши волновало это и ей было, что сказать, но она казалась себе даже более ничтожной и беспомощной, чем обычно. В обильно украшенной комнате тихо, тишина душит, стены сжимаются над её головой и вот-вот раздавят. Ее руки предательски подрагивают, а она пытается не обращать внимания. В комнате просторно, но так много вещей – таких, которым раньше не придавала значения, а теперь вдруг не хочется отпускать, и пусть, что толку от них нет. Хоши ловит себя на мысли о том, что она душит саму себя. Ей совсем душно. Она едва ли стоит на дрожащих ватных ногах, опершись о спинку стула. Старается выровнять дыхание, прикрывает глаза – вспоминает каждое мгновение. Так, как её учила мать – вспомнить что-нибудь хорошее, отвлечься, успокоиться – ничто не помогает, каждый кусочек памяти обращается против неё же с горечью утраты. Но мысли в порядок потихоньку приходят. В конце концов, время ещё есть, никто не торопит её. И всё же нужно собираться. Одиноко висит услужливо поглаженное белое платье. Оно совершенно простое, свободное, с широкими рукавами, и в целом больше напоминает ночную рубашку – Хоши в который раз передёргивает. Осторожно, пытаясь не помять, снимает с вешалки, глубоко вздыхает и надевает, поправив юбку и рукава. Ткань лёгкая и приятная на ощупь. Хоши заставляет себя выпрямиться, оборачивается к зеркалу. Фигура в отражении кажется истощенной, истерзанной и больной. Фигура в отражении кажется не её. Солнце поднялось из-за горизонта минут около двадцати назад, и небо за окном такого же цвета, как щеки раскрасневшегося юноши. Руки его были более обыкновенного бледны, а в ярких, вечно весёлых глазах сгущалось нечто вроде… сожаления. Кай знал наверняка, что, если позволит себе проявить слабость, на секунду опустить руки и позволить мутной пелене, застилающей взор, вылиться большими, горькими слезами, Хоши сломается тоже и, хоть прямо не скажет, непременно возненавидит его. Поэтому он подбадривает её из-за всех сил, а мысленно ещё и себя. Неважно, что после всё это потеряет значение. Должно же остаться хоть что-нибудь хорошее, хоть что-нибудь? Он не хочет, чтобы Хоши его ненавидела, никогда не хотел. У него в руках обещанный поднос с чаем, и, поставив обе чашки на стол, он просит Хоши присоединиться к чаепитию. Та слушается – нехотя Кай подмечает, что её жизнь из этого и состоит. Когда-то так не было. Это было давно, но раньше она была не фарфоровой куклой со склонностью к социофобии и чрезмерно серьёзным, непроницаемым лицом, когда-то в её жизни были занятия поинтересней, чем чтение-перечитывание литературы всех эпох и жанров, да прогулок в полупустом чуть живом саду. Она была самой обычной девочкой, и, должно быть, она просто родилась не в то время и не в том месте… Должно быть, звезда Хоши – самая несчастливая. У него есть идея, и он (опять-таки с глубочайшим разочарованием) подмечает, что Хоши не откажется – хочет или нет. – Скажи, Кай… – вдруг начинает она. Так неожиданно, что юноша чуть не выливает чай на себя, – Ты говорил, что хочешь почитать что-нибудь… – А, ну да. – в душе зарождается малейшее сомнение, потому что он догадывается, к чему она ведёт. – Мне хотелось бы, чтобы все эти книги достались тебе и твоей семье. Машет рукой в сторону многочисленных полок, делает небольшую паузу, а после, опережая вопрос, добавляет: – Никто не будет против. Я об этом уже спрашивала. Ее домашняя библиотека, ее маленький личный рай – крошечная часть обычной жизни. Он хочет сказать, что это слишком, что эти чертовы книги ему ни к чему, что он не хочет хранить их напоминанием о произошедшем и что они куда нужнее были бы её семье, что можно отдать их кому-то ещё, но слова застревают в горле, не давая возможности попросту выдохнуть. Молчание – знак согласия, как полагает Хоши. Они оба прекрасно знают, к чему всё идёт, но никто не может прямо сказать. – О, точно! Может быть, ты захочешь пойти к реке? Я позову всех, устроим пикник, как раньше. Знаешь, дети будут рады тебя видеть. Хоши, безусловно, колебается. Кай нарочито небрежно держит чашку, совсем не так, как полагается прилежному слуге, а во рту у него почему-то сухо, точно напиток его – размытый горячей водой песок. Он ждёт, пока собеседница вымолвит хоть слово, подаст хоть знак, хоть что-нибудь… Та, в конце концов, нерешительно кивает. Никакой разницы нет. – Не хочется это признавать… И всё же они, пожалуй, думают, что так лучше. Хоши порывается было спросить, отчего же не лучше на самом деле, но в итоге продолжает безучастно прожигать взглядом противоположную стену. Никогда не любила она этот сомнительный оттенок бледно-рыжей краски с золотыми (и явно недешевыми, точно на заказ) резными узорами, и Каю не по себе, до мурашек по коже который раз за прошедшие два часа. У него отчётливое чувство отвращения от угасающей на глазах жизни человеческой. Как смерть, только малость хуже. Ещё спустя пол часа они наконец покидают ненавистное Каю и неприятно безразличное Хоши помещение. За воротами прохладней, будто сильные порывы ветра, путающие волосы и разбивающиеся о кованые прутья ограды-клетки, возвращают возможность свободно дышать. Кай снова улыбается, и Хоши предпринимает слабую попытку ответить тем же. Свежий воздух наполняет её жизнью, которая, вероятно, долго не продлится, и от того самый радостный, долгожданный момент отзывается болезненным вздохом где-то в лёгких. Она мысленно проклинает Кая за его легкомысленно-трогательные душевные порывы. Страшно-страшно-страшно. Тревогу можно подавлять, главное потом не подавиться своим равнодушием. Раньше ведь всегда получалось. * * * – Хоши! Тебе так идёт это платье… Осторожно касается подола детская рука, заинтересованно смотрят большие карие глаза. Наивность… Что-то светлое, тёплое и невинное. Хоши с её льдисто-стеклянными голубыми глазами далеко до этого. Хоши с её горькой, неживой радужкой, отдающей густым синим ядом, этот блеск не знаком. – Шарлотта, трогать людей руками грубо! – раздражается Ники, оттаскивая вцепившуюся в выглаженную ткань сестру. Ему девять – он, кажется, догадывается, что что-то не так, но тактично молчит. Девочка хмурится и только ближе прижимается к Хоши. Та уже больше похожа на мраморное изваяние с натянутой приветливой улыбкой, чем на человека, но ей в самом деле малость лучше. Во всяком случае возразить ей нечего. Маленькая Шарлотта все-таки сдается и садится рядом с Ники и Каем. Она болтает без умолку и всё время смеётся. – Интересно, почему именно Хоши была избрана? – тянет она, завалившись в траву и рассматривая большие пепельные облака. Погода, пожалуй, славная – а для таких прелестных детей, как Шарлотта, любая погода хороша. Наверное, ей правда радостно, и у Кая тоже теплеет на душе и проясняется в голове. – Потому что Хоши самая красивая! – хихикает Алекс. Будучи самым младшим из присутствующих, до сего момента он спал (или притворялся, что спал, надеясь, что в его отсутствие будет сказано что-нибудь важное). Хлопает излишне длинными ресницами, зевает и смотрит на ужасно обиженную Шарлотту. Ему настолько нравится её злить, что время от времени Каю приходится разнимать их. – Ещё и добрая… – Ники косится на сестру, предусмотрительно прячась за спиной Кая. – Эй, я тоже добрая! И красивая! Кай поднимает руки в примиряющем жесте. – Очень сомневаюсь, что Боги руководствуются этим… – добавляет он. – Шарлотта, не сердись на них, ты ничуть не хуже. – А чем тогда? – задумчиво спрашивает Алекс. Пауза немного затягивается. Хоши знает, что ответ никому неведом, и, пожалуй, пусть лучше это так и останется. Ей же предстоит узнать на собственном опыте, что называют «подношением Богам небесным», и факт собственного становления этим «подношением», признаться, не слишком радует. Однако она уже почти смирилась – нужно только сказать что-нибудь убедительное детям. – Думаю, у них всё не так, как у людей. – кивает Ники своей мысли, – Нам, наверное, не понять. Согласившись с этим доводом, Шарлотта и Алекс берутся запускать воздушного змея – по сути большой треугольный лоскут зеленой ткани, прикреплённый к облегчённой деревянной конструкции, но Кай и Хоши потратили не один день на этот скромный подарок. Это время Кай хорошо помнит, тогда их мир ещё был немного проще. В то время ворота их дома еще были открыты… Когда дети убегают выше по склону и ищут место с подходящим для запуска ветром, Кай и Хоши обнаруживают, что им опять нечего сказать.

* * *

Когда за Хоши наконец приходят, уже около трёх часов дня. Она задумчиво смотрит куда-то в небо, и Кай очень надеется, что она сейчас размышляет, на что похоже неспешно проплывающее мимо облако. Он тяжко вздыхает и принимается поправлять её волосы. Они у неё тоже гладкие и немного блестят, как у новой куклы. Кай лучше кого бы то ни было знает, какие причёски нравились Хоши и какие ей идут – в конце концов, на правах слуги (или как там называется его должность, он толком не знал) ему частенько приходилось заниматься таким. Перебирает каштаново-рыжеватые пряди, в конце концов остановившись на том, что основная часть волос должна оставаться распущенной, а передние локоны стоит заплести тонкими косичками и закрепить сзади, чтобы не лезли в глаза. У Кая ловкие пальцы, и ему с лёгкостью удаётся воплотить задумку так, чтобы всё было идеально. Придётся признать, что Хоши выглядит идеально, слишком идеально для человека, которого практически приносят в жертву. От этого всё внутри холодеет. Жрицы храма в длинных белых одеяниях, сделанных почти из такой же ткани, что платье Хоши, только с некоторым количеством вышитых золотыми нитками узоров, излишне вычурных и странных на фоне простой ткани, простых лиц и простых причёсок. Они ласково, пусть и совершенно равнодушным тоном зовут Хоши за собой, и той ничего другого не остается. Хоши прячется-прячется-прячется за своими глупыми, абсолютно наигранными, годами вытачиваемыми улыбками, пока одна из жриц не просит её прекратить. Она вежлива, но Хоши чувствует фальшь. Так улыбался Кай, пытаясь сделать вид, что всё будет в порядке, так улыбалась мать, приговаривая «закрой глаза и будь послушной девочкой», так улыбался кто-то, кого она так и не смогла вспомнить. Вспомнила только, что этот кто-то слишком сильно пах этой приторной ванилью. В жизни маленькой чуткой девочки было слишком много фальши и слишком много ванили. Дорога петляет и поднимается в горы – сопровождающие говорят, что идти придётся несколько часов, поэтому по прошествии часа Хоши получает бутылку с немного мутноватой водой и без колебаний выпивает половину. – Это спасёт тебя от усталости. – поясняет одна из девушек. Она самая высокая из всех, её движения самые плавные и у неё самые приятные, хотя немного по-кошачьему заострённые черты лица – у Хоши она вызывает больше доверия, чем другие жрицы, хотя расслабляться точно ни к чему. – Путь неблизкий, других средств нет. Сразу предупреждаю, что у неё могут быть небольшие побочные эффекты. – Хоши выгибает бровь, – Ничего серьёзного, не обращай внимания. Потом привыкнешь. «Побочные эффекты» проявились раньше и оказались немного более… неожиданными, чем можно было предположить. Поначалу у Хоши просто немного кружилась голова и слегка нарушилась координация – на очередном крутом повороте она было оступилась, не сумев сразу сфокусировать взгляд. Той самой жрице пришлось натянуть белые перчатки ещё сильнее (а из-за рукавов рук и так не было видно), и осторожно сжать холодные ладони девушки. Потом вокруг внезапно стало немного темнее, как будто тучи резко сгустились и всё вокруг покрыл густой туман. Хоши замедлила темп, пытаясь прийти в себя. Жрица взглянула на неё как-то удивительно сочувствующе, но не только не остановилась, но и ускорила шаг. Потихоньку стало лучше. Хоши читала, что на большой высоте кислорода меньше, но, по всей видимости, вода наконец начала действовать – дыхание выровнялось, голова практически не кружилась, разве что туман никуда не делся. Что ж, может быть, именно к этому и нужно было «привыкнуть». А потом Хоши завязывают глаза. До места назначения она добирается одна, совершенно вслепую, осторожно двигаясь прямо. Так, как ей велели. Судя по звукам, перед ней распахиваются массивные каменные двери. Она ступает по холодному полу, и каждое её движение отдаётся оглушительным гулом в стенах, которые она всё ещё не видит. Кто-то стягивает повязку с глаз, открывая взгляду девушки нечто пугающе величественное. И Хоши чувствует запах ванили.