troubledyouth

Спина у него была в веснушках. К мог различить их при слабом, еле дышащем свете (фонарные столбы да мерзкая тяжело больная темнота ночного города). Они были мелкими, рассыпаны вдоль позвоночника, несколько застыло на лопатках, румяные и пухлые, были некоторые из них. Дышал он медленно и спокойно, и его (в отличие от К.) ничего не беспокоило, что являлось, конечно, неправдой (потому что и он, и К. были предателями. Он — потому что, увы, был рождён таковым, а К — потому что осознанно пошёл наперекор). К перевернулся на спину, и кровать ничего не сказала. Он продолжал спать на боку, только чуть поднималось, одеяло, складки да чернь, и опадало, и звук его дыхания был влажным и пушистым, очень мягким, волосы неряшливо, на подушке, золотили, кудрявые прядки, К мог бы дотронуться, она обернулась вокруг, нежная и податливая. Он пах мылом К. И жил в его квартире последние несколько недель. К сказал ему, что поможет бежать в Австрию, а потом, может, в Бельгию или Америку. Куда угодно, только не здесь, К сказал, и он смотрел на него, долго, голубые, прозрачные, и губы его чуть подрагивали, и его ладонь соскользнула, и мизинец прижался к мизинцу К. Что будет с тобой, он спросил, и К не понял вопроса. К не понял вопроса и не понимал, какой ответ может дать. Его повесят или расстреляют или, может, отправят туда, куда отправили уже многих (инакомыслящих и неугодных новой мессии, спасителю нашему, это слоганы и их едкий говор, и он верил в это, после того разрывающего и уничижительного, он поверил ему, и, Боже, он впервые так серьезно ошибся). Возможно, найдёт способ все исправить, и все решить (ведь они же смогли побороть их терпкую и приятную, воодушевляющую и такую правильную, рука поднималась вслед за остальными, стоны хлопков, раздавались, а потом осколки да разбитые витрины, избавиться от нечисти, Иисус был арийцем, сказал тот священник, и они верили, а он даже не был верующим, но эта слабая надежда на новое и другое, на то, что было до войны, все ещё согревала его внутренности, его желание существовать дальше). Он был против всего этого (потому что он предатель, говорили К, и что-то медленно и стойко ломалось. После ранения швы начали расходиться — внутри К — и рана загноилась, пузыри лопались, и наружу выходило пожелтевшее месиво — уродливая по своей натуре правда. Он не был предателем, а К был. В любом случае, К оставался им). Они говорили, а другие заставляли их замолчать, поэтому им приходилось покидать (Германия превыше всего, а мне стыдно быть немцем), и ему с К тоже придётся (возможно). Нечто соскользнуло и упало, меж половых досок, вниз, ещё дальше, пока не спряталось в надежном месте. Скоро что-то начнётся (как говорили ученые мужи в своих трактатах), что-то, что изменит мир (и их жизни), что-то, что кончится плохо. И от этого К становилось не по себе.