troubledyouth

Или я снова оказывался там. И его видел. Точнее, я видел его спину, его тело, его длинные, худые ноги. Это на реке, и С. предложил искупаться. Берег с круглым, песочным животом, и я сидел на земле, пока они раздевались. Скидывали быстро, и она оказывалась на земле, полосами или неглубокими ямками, а К. ее сложил около меня и посмотрел своим строгим, полусерьезным, полушутливым взглядом и сказал, что убьет меня в случае, если я испорчу его одежду, и я хотел сказал, жид, ничего с твоей чертовой одеждой не случится, и я так и сказал, но не назвал его жидом, в то время он уже достаточно травмировано к этому относился, и я перестал так делать, потому что осознал, что я ощущаю к нему нечто большее, чем симпатию, и он знал об этом. И чувствовал нечто подобное в отношении меня, он этого не говорил, но, может, это отражалось в его движениях, его робких, теплых касаниях, и иногда он сам приходил ко мне домой, и мы сидели на моей кровати, или лежали, плечами к, и он разглядывал потолок, смущенно, а я пытался рассмотреть профиль его лица. У него веснушки, нос и щеки, и родинка на верхней, темнее, чем веснушки. У него среднего размера глаза и совершенно обычные губы. Мне нравятся его кудрявые волосы. Его насмешки, за которыми он пытается скрыть нечто большее, в этом мы с ним похожи. Мы ссорились, когда С. и Б. рядом, но вдвоем мы обычно молчали или разговаривали на отдаленные темы, и оно казалось ладным. И спокойным, как принятие горячей ванны вечером. Она не обжигала, она была тёплая, идеальной температуры, и опускаешься все ниже и ниже, пока не погружаешься, и вода чуть задевает подбородок. Я не целовал его, иногда мы обнимались, и он сопел, рвано, и его руки трогали ткань моей рубашки, сжимали ее. Я в плечо ему, и смотрел, как на улице текли, люди, разносчики газет на велосипедах или машины, и день казался таким свежим и добрым, с полным, прозрачным небом и не слишком ярким солнцем. Может, оно зародилось во мне ввиду поражения (через несколько лет) или по прочтении высказываний Вагнера или Трейчке, и я был уверен, что они, наши классовые враги, и все проблемы из-за них, но К. будто бы к ним не относился, он был не среди них, а вне, маленькое, скользкое исключение, из рук, мокро, выпало, как кусок мыла, и со скрипом поползло, оставляя за собой липкий, длинный след. И он говорил мне, что я тоже еврей, чертов идиот, и я начинал злиться. И я обзывал его жидом и причитал, что когда-нибудь все евреи погубят наш немецкий народ, война еще не началась, но была уже близко, и С. успел переехать с родителями в Америку, и К. посмотрел на меня, складка между бровей, животом вниз, и брови у него были густые, но не широкие, и в глазах стояло, крупными и солеными, мы по дороге из школы, и он толкнул меня, а затем по лицу, его кулак, и я чувствовал, как закипает, и кровь струей, из носа, я видел ее крупные, жесткие слезы, и он побежал вниз по улице, и я его не остановил. Я не понимал, в чем его проблема. И я не понимал, в чем я ошибся. Евреи распяли Христа, но позже оказалось, что это трактовка христиан. Я читал Лютера, Гете, читал Ницше. Нам говорили, что немецкие культура и искусство стоят выше, чем других стран. Они все, за пределами, казались врагами, нет, они были нашими врагами, так говорили, писали, и книги были с мятыми, потрепанными обложками, а газеты со сломанными хребтами, вдоль заломы, виднелись. Конечно, в течение большей половины моей жизни я пребывал в обмане, и когда я стал видеть четко, когда пленка, делавшая все крупнее и грубее, только очертания, пузыри с толстыми словами, спала, я осознал, как же ошибался, во всём. Оно не накрыло, а толкнуло в спину, и я упал в воду и утонул в мучениях в невозможности всплыть.