the blue study

— Последние три года прошли, как в тумане: подготовка к выпускным экзаменам, курение по подворотням, нескончаемая ругань с матерью, поступление в ВУЗ и попытки осознать себя в новом статусе. Хён, мне двадцать в следующем году. Двадцать лет — это четверть жизни сознательной. Я не задумывался о чём-то подобном в шестнадцать и даже в восемнадцать, но сейчас я просто, — Бомгю рассмеялся как-то нервно очень (хотя не выглядел слишком уж пьяным) и сделал несколько глотков вермута из горлá прежде, чем продолжил. — О, Господи, это звучит так странно, но я чувствую себя просроченным йогуртом, который по ошибке со стеллажа не убрали. Так не должно быть, но… — В голове это звучит как целых двадцать, а не всего. С осознанием того, что времена года продолжат сменять друг друга так же неотвратимо, как отцветёт полынь или упадёт последний листок с ивы, — кивнул головой в сторону дерева, что росло в метре от уреза, — всегда так. Я хотел бы сказать что-то такое, что могло бы унять твою тревогу, мол, всё утрясётся у тебя, «нормально» будет, не просто «иначе», но я не знаю этого наверняка. — Мог бы и солгать, — Бомгю пожал плечами (понимал, почему делать этого я не стал). — За патологическое красноречие я останусь тебе, наверное, навсегда благодарен. — Говоришь, будто мы никогда не увидимся больше. — Я притянул почти пустую стеклянную бутылку к губам, но, так и не отпив содержимого, опустил на землю. Попытался нащупать крышку в полумраке (не нашёл). — Ты буквально уезжаешь на один семестр по обмену в Таёнаку. — Но у меня чёткое предчувствие… мне кажется, будто это последнее лето свободы и наше последнее лето. Я нахожусь на пороге осени своей жизни, и у меня складывается стойкое ощущение того, что впереди ждёт лишь вечная зима. Я не верю в то, что на голых ветвях деревьев однажды вновь распустятся почки. В бесконечном холоде грядущего, хён, кто обогреет меня? Могу надеть шарф, шапку, сапоги, но… что, если однажды я промёрзну насквозь? Если задубею настолько, что тот огонь, уже начавший подтлевать во мне, потухнет совсем? — Тогда ты привыкнешь к этому, — пожал я плечами, — и научишься с дырой в груди жить. — Как это удаётся тебе? Имею в виду, после развода родителей, аутинга, того скандала с философом, ты…       Тот дотронулся до тыльной стороны моей ладони кончиками среднего и указательного пальцев так же, как потянулся бы погладить котёнка на улице, не до конца уверенный в том, что животное, испугавшись, не поцарапает. Я перевернул руку, и пальцы переплёл прежде, чем успел о действии задуматься всерьёз.       Некоторые ладони застенчивы, другие распутно требуют желаемого, пожатие некоторых посылает лёгкий холодок по коже, что не даёт сглотнуть невесть-чего ставший ком в гортани. Есть ладони бархатистые, почти не осязаемые; проворная ладонь мошенника и крохотная, дрожащая от волнения ладошка второклассника у доски; протянутая ладонь пожарного и сжатая в кулак лапа тирана. Кроме того, есть ладони, что обладают не свойственным другим магнитизмом: пускают электрический разряд по всему телу, будоража нервную систему, прикосновением своим способные распотрошить человеческую душу и раскрыть ту мрачную, сокрытую за вуалью притворства, сторону её обладателя, что абсолютному большинству не знакома. Руки Чхве Бомгю, жилистые, со слегка костлявыми пальцами, время от времени этим странным свойством обладали. — Никак, — я дёрнул подбородком, осознав, что задержал взгляд на чужих пальцах несколько дольше, чем стоило, чтобы это могло показаться нормальным. — Не так хорошо, как, возможно, тебе со стороны кажется. Продолжаю задаваться вопросом, почему мне систематически не везёт, прошёл ли я под лестницей случайно в семнадцать, или, может, предал Родину в прошлой жизни, но Вселенная причины немилости своей раскрывать не спешит. Наверное, так иногда случается, когда входишь в осень жизни и осознаёшь, что прожёг её бездарно. Наверное, это нормально: опасаться того, что всё, что останется после тебя — это неопределённость да мириады сожалений. Юность никогда не бывает беззаботной. Некоторым она кости не в тех местах ломает, но, взрослеть, постепенно прощаясь с ней, бывает непросто. — Я разжал пальцы, скинул чужую ладонь со своей, возможно, слишком грубо. — Мне, — сглотнул скопившуюся во рту от продолжительной речи слюну, — отойти бы умыться. Дедушка грозился сделать нам харакири, если «не явимся ему пред очи через пятнадцать минут», полтора часа назад. Не думаю, что ему действительно есть дело до того, почему до темени шатались и под градусом ли, но проветриться и подумать, как избежать часовой полемики, мне всё равно стоит.       

***

      Вода у ног, холодная, открытая ночным ветрам, блестела, зеркалом отражала бессчётные звёзды на вечернем небе, что становятся особенно заметны в мае, но к августу начинают казаться невыразительными блёклыми точками, слишком часто вертясь перед глазами. Поток её всё убыстрялся, будто оскорблённый тем, что не может превзойти в скорости самого себя. Глядя на беспокойный блеск водной глади, я ловил на себе взгляды десятков чертей, подмигивающих мне, манящих в никуда, пустословя о заветном покое (скорее всего, вечном). Я задумался на мгновение о том, что в речах своих те могли быть правы: на покрытом мягким илом песчаном речном дне, должно быть, действительно спокойно. Безгранично глубокой казалась в тот момент река, полная очарования пропасти.       По какому праву все божества мира порицают своими заветами самоубийство? Твердят, что жить нужно так, чтобы воспоминания о каждом дне прошлого были в радость. Но что, если мои собственные мысли были омрачены бесчисленным количеством сожалений о сказанном, увиденном, сделанном или умолоченном, казалось бы, во благо? Если Всевышний воздаёт каждому «по заслугам», то отчего же краски моей жизни сгущались быстрее, чем я причинно-следственную связь поступков осознать успевал?       Всё глубже погружаясь в ворох собственных мыслей, почувствовал, как медленно теряю сознание, впадая в странное подобие полуяви-полусна. Я проклинал тот мир, что ненамеренно нарёк для себя пеклом, клял «лучшие годы жизни», что ускользнули сквозь пальцы, оставив горькое послевкусие у корня языка, осуждал полное предубеждений общество, в погоне за мнимым признанием в котором постепенно растратил человечность (не на себя). — Вермут в голову ударил?       Я обернулся на голос человека за своей спиной слишком резко, чтобы удержаться на ногах ровно. — Да, наверное, — опустился на землю, не найдя весомой причины сопротивляться силе тяжести, — резко как-то очень. Может, гасить полуторалитровую бутылку на двоих, не закусывая, и не очень хорошей идеей было. Тебе нет? — Я не уверен в том, что на трезвую голову так уж сильно хочу тебя поцеловать. — Бомгю улыбнулся дёснами, казалось, не слишком задумываясь о смысле сказанного. Я потянул того за предплечье вниз достаточно сильно, чтобы повалить на себя (без задней мысли). — Давно соски проколол? — спросил Бомгю безучастно, пытаясь уложить голову мне на колени так, чтобы положение было для шеи удобным (звёзды в его глазах сияли намного ярче тех, что поверхность реки отражала). — Месяца два-три назад? Знакомому модель для портфолио нужна была. Он колол мне хеликс пару лет назад, а ещё мочки до этого, так что, я подумал, мол, почему бы и да. Чего не ожидал, так это того, что внедрение штанги может реально сделать их настолько, блять, чувствительными. Я, — сглотнул, — задевал пару раз случайно, когда переодевался и, — Бомгю протянул руку к одному из украшений. Прокрутил стержень и провёл кончиками пальцев вниз по груди, но перевёл взгляд тут же мне за спину с таким выражением лица, будто кисти его существовали отдельно от тела и голова над ними никоим образом властвовать не могла. — Умоляю, блять, даже не дотрагивайся; было действительно больно. На мне всегда пирсинг заживал, как на собаке: через неделю о новом проколе забывал, с уходом не заморачивался особо, но в тот раз что-то, видимо, пошло не так. Руки свои загребущие спрятал, я не… — сдавил запястье собеседника с такой силой, что впоследствии задумался о том, не вывихну ли его ненароком. Руку я резко отдёрнул. — Чёртов извращенец. — Было от кого нахвататься. — Твой учитель, возможно, был и неплох, — я едва узнал собственный голос, осипший ни то от сухости в горле и лёгкого напряжения, ни то из-за усталости после насыщенного на эмоции дня (помогать кому-то со сбором чемодана в полугодовую поездку оказалось более раздражающим занятием, чем я себе представлял). — Но ты совсем не усвоил урока, — добавил с некоторым опозданием.       Я сосредоточился на ощущении пустоты, медленно распространявшейся по всему телу по мере того, как метилкарбинол, смешиваясь с плазмой крови, проникал сквозь мембрану в клетки. Смотреть на мир вокруг расфокусированным взглядом, не концентрируясь на мелких, принципиально не значимых его деталях, было непривычно приятно, расслабляло, позволяя забыть ненадолго о слетевшей зубной пломбе, просроченной плате за аренду и туманном будущем без перспектив. — Ты не выдержан. — Я не был уверен, с какой целью конкретно пьяное молчание прервал. — Это было твоим существенным недостатком всегда, — слетело с языка раньше, чем успел о содержании слов своих задуматься. — Сколько лет прошло с… — Четырнадцать, х-хён, — Бомгю запнулся, смутившись, кажется, чего-то такого, что вспоминать намеренно не хотел, — мне было четырнадцать лет. — Моя вина, стоило бы наглядно объяснить. — Дурман в голове, вызванный лёгким опьянением, развязал язык, позволив непривычно прямо озвучивать собственные мысли. — Я позабочусь о тебе, если пообещаешь хорошо себя вести. Здесь превосходная слышимость, и сейчас недостаточно поздно, чтобы никто из местных прогуляться не вздумал. Люди — не ханжи, конечно, проблемы никому не нужны, но… — Я буду, — сглотнул, — послушным. Буду тихим, чтобы хёну понравилось. — Чуднó, — я растянул посложно, повёл подбородком чуть в сторону. — Приято видеть, что я вызываю у тебя живой интерес.       Смех водных чертей с нарастающей болью отражался от стенок внутреннего уха. Те продолжали нашёптывать что-то нечленораздельное, ликовали в торжестве воплощения сокрытого порока. Остаток здравого рассудка с подкорки сознания глухим прерывистым шумом напоминал о необходимой осмотрительности, недопустимости чрезмерно резкого воздействия.       Я приложил указательный палец к губам Бомгю и улыбнулся уголком рта, напоминая о почти бессмысленном уговоре (понимал, что вероятность быть пойманными за подобного рода выходкой поздним вечером не велика). Второй рукой расстегнул три верхние пуговицы на его кардигане, провёл ладонью от солнечного сплетения до металлической пуговицы на джинсах внизу живота. Ощущение тёплой бархатистой кожи под пальцами, того, как каждая мышца его тела напрягалась под незатейливым прикосновением ладони, отдавало иррациональным восхищением, вставшим где-то между гортанью и полостью рта. — Мне нужна твоя слюна. — Я слышал собственный голос неотчётливо, так, будто звук доносился обрывками сквозь толщу воды, безуспешно пытаясь справиться с застёжкой на джинсах Бомгю одной рукой в течение нескольких секунд. — У меня нет постоянного партнёра, и я не был у врача уже очень давно. Не хочу заразить тебя герпесом или ещё чем.       Я несколько раз провёл вдоль ствола, распределяя вязкую полупрозрачную жидкость по всей длине, оттягивая крайнюю плоть. Сжал кулак плотнее, прокрутил запястьем, незначительно наращивая темп движения по мере того, как член в моей руке затвердевал. Бомгю резко дёрнул плечами, закусил боковую часть ладони и, вероятно не совсем осознанно, посмотрел мне в глаза. Его лицо приобрело то очаровательно-смиренное выражение, которое скульпторы античности стремились предать полубогам. Я задержал взгляд на тонких, плотно прижатых друг к другу пальцах с аккуратно подпиленными ногтями. Резко отдёрнул ладонь. Бомгю выдохнул уж слишком обречённо, и я не в шутку подумал о том, что этот звук был, возможно, самым искренним, что мне доводилось слышать. — Ты должен вести ей вот так, медленно, — я потянул кисть его руки, укладывая её так, как до этого сам руку держал и накрыл более широкую ладонь своей. — Так медленно, чтобы через некоторое время захотелось собственную кожу до крови разодрать, — сжал всё ещё прохладную немного напряжённую ладонь под пальцами и со слегка влажным звуком провёл ей по члену несколько раз не слишком настойчиво, устанавливая размеренный, удобный мне самому темп. — Должен научиться терпению, чтобы узнать, каким отзывчивым может быть твоё тело, насколько отчаянным ты можешь на грани нервного припадка стать. Надави большим пальцем на головку, но не сильно. Распредели предэкулят по всей длине, — намеренно понизил голос, согнулся в спине и легко коснулся губами лба Бомгю, нажатием собственной руки вынуждая опустить сомкнутую ладонь вниз до основания. — Быстро учишься. Знал бы я раньше, как ярко ты реагируешь на похвалу, говорил бы подобное чаще. Мне нравится то, как ты выглядишь, позволяя управлять собой. Ты очень красив сейчас. — Я провёл средним и указательным пальцами свободной руки по козелку его уха, немного оттянул мочку и рефлекторно облизнул слегка пересохшие губы. — Так по-блядски красив, что я с удовольствием встал бы перед тобой на колени. Я хотел бы взять твой член так глубоко, чтобы глотка ныла ещё несколько часов после; сжать бёдра до багровых отметин, потому что ты выглядишь, как ебучее произведение искусства, нечто настолько, блять, совершенное просто не должно существовать.       Сосредоточив внимание на движении руки, что постепенно приобретало всё более хаотичную окраску, я закрыл глаза, позволяя ощущению непривычной лёгкости полностью завладеть собой. Голоса чертей, звучавшие до того, казалось бы, отовсюду, внезапно стихли и единственным звуком, который я всё ещё мог отчётливо различать, оставалось слишком частое биение сердца (чьего из нас, уверен я не был).       Пальцами свободной руски Бомгю зарылся в мои волосы, слегка надавил у основания шеи, вынуждая приблизить лицо к своему. В этот момент я испытал очень странное чувство: течение времени будто остановилось, пространства вокруг я совершенно не ощущал, мне казалось, что трогаю я своё собственное тело. Мы не целовались, просто дышали рот в рот некоторое время, размазывая белёсые капли спермы межу ладоней, всё ещё сплетённых между собой.       Без особого желания, я всё же распрямил постепенно начавшую затекать спину, постарался вернуть зрению прежнюю чёткость и перевёл взгляд с руки, которую всё не мог выпустить из мёртвой хватки, на почему-то заплаканное, побледневшее так, что это было отчётливо заметно даже в полумраке ночи, лицо Бомгю. — Ты, почему ты, — я несколько раз моргнул, тряхнул головой, — если я обидел тебя, сделал больно или… — Мне не… почему я плачу, хён? Это просто, — Бомгю продолжало слегка потряхивать, как если бы всё его тело вдруг свело судорогой, — я не знаю. Я на секунду подумал, что умираю, и что смерть, видимо, самый счастливый момент в моей жизни, потому что испытать подобное второй раз невозможно. Не то что бы я никогда раньше не… это ощущается совсем по-другому, когда… я не знаю, что именно ты сделал, хён, — его взгляд бегал по моему лицу с такой скоростью, будто в его чертах, где-то под кожей, скрывался ответ на тот невысказанный вопрос, что молоком тумана повис в воздухе. — Я не понимаю, как ты сделал это.       

***

      Я потянул на себя слегка заржавевшую после нескольких месяцев неиспользования складную лестницу, ведущую к люку чердака. Ключ от помещения, эксплуатируемого преимущественно для хранения непригодной к использованию бытовой техники (и зачем-то оконных рам) раздобыл я ещё тогда, когда учился в средней школе и время от времени сбегал в пригород из Сеула. Открыл мансардное окно, с некоторой опаской покосился на рефрактор в дальнем углу помещения, что неизменно притягивал моё внимание с бессознательного возраста, представляясь чем-то сродни замочной скважины в двери меж мирами.       В Найроби есть красивая, но не очень известная легенда о том, что в момент, когда способная на искреннюю любовь душа, так и не нашедшая покоя при жизни, делает свой последний вздох, на другом конце Вселенной загорается новая звезда, что знаменует рождение ангела.       Я никогда не был простодушен в той мере, чтобы принимать в веру подобное, однако история эта, посыла печального, по сути своей, не несущая, навеивала на меня лёгкую тоску от воспоминаний о том времени, когда я верил, что в водопаде Ньяхуруру есть нечто магическое, и всерьёз заговаривал с майскими жуками. Времени, когда я, возможно, был весел так, как никогда уже не буду, потому что верил в то, что «долго и счастливо» бывает.       Прожить некоторые дни намного сложнее других без объективной на то причины: земля плывёт перед глазами, уходит из-под ног, а грудина, будто в тисках, зажата. Сил на то, чтобы держать спину прямо, к ночи может и не остаться. Так что, в те минуты, когда чувствую себя безмерно одиноким, подвергая сомнению каждое из принятых решений, и не понимаю, как должен найти в себе ту силу, что позволила бы не затонуть в водовороте событий, продолжая грести против течения, я смотрю на небо, когда наступает полночь; вспоминаю о том, что где-то во Вселенной, возможно, есть человек, что рассматривает те же звёзды, ища ответы на тысячи неозвученных вопросов так же, как, время от времени, это делаю я. Осознание того, что в неуверенности своей не одинок никто, действительно придаёт сил, чтобы продолжить валиться в объятья неизвестности.       Почему же, однако, так жаждуя перемен, я прожил все лучшие дни в одиночестве, а в тёмные боялся взглянуть самому себе в глаза? Нечто незримое вызвало боль во всём теле, просыпаться с которой, время от времени, невыносимо. Привычные радости существования постепенно утратили свою значимость, но я не видел иного выхода, кроме как продолжить возвращаться на свет, внешне сохраняя иллюзию того, что происходящее в тени — дань минутной слабости, не желая обременять людей вокруг себя недостаточно серьёзными, не имеющими реальной основы под собой, переживаниями. Надеялся, что никто действительно не уловит фальши, ведь «солнечным» и многословным человеком не был никогда.       Я несколько раз обвёл полукруг головой в попытке размять затёкшую из-за неудобного положения шею. Показалось, что ладони, оказавшиеся на некоторое время прижатой весом тела к подоконнику, я вовсе не контролирую, но через несколько секунд пошевелить пальцами я всё же смог. Обернулся на звук резко захлопнувшегося, видимо, из-за вызванного потоком холодного воздуха из окна сквозняка, чердачного люка. — Думал, что уложил тебя спать часа полтора назад. Если ты так уж хотел, чтобы я тебя на спине прокатил, мог бы просто попросить об этом напрямую. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — Бомгю закусил губу, отвёл взгляд на рефрактор в дальнем углу помещения и замолчал на несколько секунд. В полумраке комнаты, единственным источником света в которой оставалась почти догоревшая свеча на подоконнике, его недавно окрашенные в кофейно-русый цвет и примятые ото сна волосы казались мне причудливым подобием нимба. — Я ценю дружеские отношения с тобой и очень боюсь, что однажды могу лишиться этого, потому что ты продолжаешь зажиматься и прятаться по углам каждый раз с таким выражением лица, будто это ничего не значит. Я совсем не понимаю того, что у тебя на уме, и не уверен, что имею право влезать в это, но ты… пожалуйста, пообещай, что не оставишь меня одиноким, хён. Я этого больше прочего боюсь. — Хэй, ча-ги, — я улыбнулся слегка и попытался придать голосу несерьёзную окраску, чтобы сгладить неловкость, — что на тебя нашло? Сам ведь бросаешь меня на произвол судьбы в мегаполисе Сеуле. Встретишь, наверняка, в солнечной Таёнаке миловидную японочку и совсем обо мне забудешь. — Ты умер, хён, — тот перевёл на меня пристальный, глубокий и печально-задумчивый взгляд, в котором было нечто настолько тяжёлое, что у меня закружилась голова. — Я похоронил тебя в своём сне, а потом проснулся, и тебя действительно рядом не было. Я очень испугался, подумав, что подобное могло случиться наяву. Не уверен, что смог бы это на самом деле пережить. Время от времени меня действительно пугает осознание того, что я, возможно, люблю тебя немного не так, как… — Подойди, — я сжал ладонь так, что сильно отросшие ногти неприятно прижались к тыльной её стороне, — пожалуйста. Ты не должен бояться того, что думаешь или чувствуешь что-то не так, как кто-то мог бы этого ожидать, и не можешь иметь полной власти над ситуацией, когда речь заходит об эмоциях. Если кто-то подумает винить тебя за их проявление или использовать против тебя, то пошли их куда подальше: в честности не может быть порока. — Я вдохнул глубоко и медленно выпустил воздух носом, обдумывая некоторое время то, стоит ли речь продолжать. — Выбрать человека, с которым хочешь разделить свою жизнь — одно из самых важных решений для каждого из нас, потому что, ошибившись, можно потратить впустую годы. Я выбрал тебя до того, как мне исполнилось шестнадцать и до того, как всерьёз задумался о том, что мог бы чувствовать иначе. Ты тогда слишком часто падал со скейтборда, сбивая колени в кровь, не мог заснуть без плюшевого утёнка и смотрел так, будто на мне сосредоточен весь твой грёбаный мир. Каждый раз от этого взгляда подёргивало. Я гадал, неправильно ли это, странно или всё же приемлемо. Но ни секунды я о своём решении не жалел. — Отвесил себе мысленно пощёчину, понимая, что перегнул, вероятно, не должен был произносить подобного вслух, потому что у слов такого рода бывают последствия (сталкиваться с которыми я бы не очень хотел), однако, смысла останавливаться на полуслове тогда, когда ситуацию переиграть бы уже не смог, я не видел. — Иногда в голову лезут странноватые мысли, что ты выглядишь как-то совсем уж неправильно в одной из стащенных у меня футболок, руки чешутся стянуть её с тебя, провести подушечками пальцев вдоль линии позвонков. Я хотел бы целовать твои ключицы, узнать, насколько громким ты можешь быть, когда плюёшь на то, кто мог бы услышать. Но обнять тебя, засыпая, и знать, что завтра, каким бы оно ни было, точно наступит, я бы хотел, честно говоря, больше. Мне очень жаль, что это не означает того, что я никогда бы не сделал тебе больно. — Если сейчас я трезв, хён, то почему меня всё ещё так сильно тянет тебя поцеловать?