запах свободы

Примечание автора: на данный момент я переписываю (в медленном темпе) первые главы, потому что они откровенно слабые. Если вы в первый раз читаете работу, то не удивляйтесь, если в начале/первой половине резко начнет провисать слог/подача/персонажи. Когда-нибудь я отредактирую все так, чтобы все было максимально однородно. В работе есть несколько POV, каждый (ну почти) персонаж получит свою специальную главу, а как таковых второстепенных героев очень мало. Так что не судите о персонажах по первым главам, каждого ждёт развитие и своя небольшая (а у кого-то, может, и большая…) арка. В основном же тексте мы видим всё глазами Гию, что также откладывается на слоге. Он — тревожный, рефлексирующий, постоянно анализирующий, додумывающий, иронизирующий, цепляющийся не всегда за важные вещи. Его постоянная руминация — это сознательный художественный приём, и она будет меняться вместе с ним. Местами будет больно. Не запугиваю, просто предупреждаю! «Добро пожаловать в реальный Берлин» ❤️‍🩹

***

(эта глава уже отредактирована) В Берлине начинает вечереть, и воздух теперь пахнет приятной прохладой и приближающимся закатом. Гию задумался, как бы он смог описать запах заката, если бы его кто-то об этом спросил, хотя кому это вообще может быть интересным… Но он все еще не может отделаться от своей дурацкой привычки разбирать неважное на еще что-то более неважное, плюс иногда это помогает заземлиться и пережить приступе паники, поэтому… Поэтому закат — это что-то теплое, пряное, пропитанное воском свечи. И он не мог объяснить даже самому себе, почему садившееся солнце ассоциируется со свечкой, но решил не заострять на этом свое внимание, потому что кому это вообще интересно, и он повторял это снова и снова — кому вообще это интересно — и от этого становилось еще более тошно. Сука. Прошел уже почти месяц с начала этого сразу же незадавшегося семестра, и сентябрь медленно подходил к концу. Слишком медленно и одновременно слишком быстро. Гию задумчиво теребил почти дотлевшую сигарету и смотрел в стену, сидя на аккуратной университетской лужайке и мечтая сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Было бы совсем замечательно очутиться сейчас в своей уютной квартирке в Дрездене, а еще лучше — сразу в любимом кафе родного города, пропитанном его излюбленной донельзя эстетикой темной академии (как же это банально, НО!)… Он мечтал сейчас оказаться где угодно, лишь бы не в Берлине, который не просто навевал на него тоску (ей тоже можно вдохновиться, при чем очень неплохо), а буквально высасывал какие-либо имеющие у него ранее крохи вдохновения и лишал желания писать в принципе. Лишал желания писать, лишал желания жить, лишал желания делать хоть что-нибудь, и Гию чувствовал, как внутри становится пусто, и эта пустота была не творческой и не плодотворной, когда в тебе нет ничего, кроме вдохновения, и всё, что ты можешь делать — это писать. Эта пустота была просто пустотой, и Гию не знал, чем и как её заполнить. Ха, это уже даже несмешно. Он выиграл конкурс на лучшую работу среди своего курса в Дрезденском университете, чтобы что? Приехать по обмену в Берлин и опозорить честь своего вуза? Не написать и строчки за целый месяц? И не за обычный месяц, а за сентябрь, который он так любил, за сентябрь, который обычно буквально переполнял его вдохновением из-за начала золотой осени, за сентябрь с его запахом опавших листьев и первых ночных заморозок, за сентябрь, когда можно снова носить любимое шерстяное пальто и не менее любимые мартинсы… Блять, дыши, а. Гию отстраненно перевел взгляд на стену университета перед собой — на выцветший кирпич цвета охры, на остатки от старых граффити, которые кто-то старательно пытался закрасить, но бросил дело на полпути, и Гию его прекрасно понимает, ведь он сделал бы точно так же, ведь он — чемпион всего, где не надо завершать дело до конца. Так вот. Обычно сентябрь он пишет — много, жадно, не умея остановиться, проводит время в библиотеке, в компании большой порции черного кофе и пишет-пишет-пишет, вдохновляясь каждым пожелтевшим листочком, каждым глотком своего американо, приготовленного исключительно из бразильских зерен, и каждой выкуренной сигаретой, дым от которой так вдохновляюще уходит в такое вдохновительное осеннее небо… Гию, блять, хватит. Он слишком сильно сжимает руку в кулак, чтобы отвлечься от излюбленной (ну, не то чтобы…) мысленной жвачки, и чувствует, как коротко-стриженные ногти впиваются в нежную кожу ладони, но это не помогает. Это больше, блять, не помогает. Убуяшики, его курирующий профессор литературы, как назло, оказался чрезвычайно терпеливым и понимающим. Он не давил, не требовал сдачи работы, а только интересовался — как Гию, как его состояние, как ему в чужом городе, освоился ли, завел ли новых друзей. (Профессор, у меня не то чтобы было много друзей в Дрездене, так что какие, блять, «новые друзья» в Берлине…). И от этой заботы становилось еще хуже, потому что Гию чувствовал себя обманщиком, самозванцем, человеком, который занял чье-то место, выиграв этот дурацкий конкурс по чистой случайности. Поэтому он просто кивал на все фразы Убуяшики, иногда даже пытался улыбаться, говорил свое излюбленное «у меня всё в порядке». И снова не писал ни строчки, и снова курил, и снова смотрел в стену, и снова думал о том, что это всё — какая-то злая шутка, а он, Гию, — главный герой этой самой шутки. Это просто комично. Комично, жалко и стыдно. (И сам Гию тоже такой — комичный и жалкий…). Он уже в тысячный раз пожалел, что вообще решился участвовать в том злополучном конкурсе, тешив себя мыслями о возможном выигрыше, жирным плюсом в личном деле и желанием наконец-то побывать в городе свободы. Город свободы — теперь это звучит не просто ко-мич-но. Теперь это звучит как плевок, издевка в адрес самого Гию. Никогда в жизни он не испытывал такого разочарования, как в первый день в Берлине, когда он решил пройтись по главным улицам города, и это было даже хуже, чем отказ в печатной машинке на его десятилетие. Кстати, машинку он потом купил на воскресной барахолке в Берлине, и теперь она пылится в его комнате общежития — единственное хорошее, что он смог обнаружить во всем этом городе. А он просто смотрел на нее и не мог заставить себя прикоснуться к её клавишам, потому что боялся, что снова не напишет ни слова или, что ещё хуже, напишет какое-то третьесортное чтиво, которое потом судорожно (в сотый раз, к слову) придётся уничтожать. Никакие способы вернуть себе вдохновение не срабатывали. Ни жалкие попытки в познакомиться с кем-то интересным, ни походы в местные модные или, наоборот, ноунеймные кафе, ни даже укромные парки не могли тягаться с серостью и невзрачностью столицы. Гию с каждым днем все больше разочаровывался в своем таланте, с каждым днем все больше разочаровывался в самом себе, а угрюмый Берлин радостно этому способствовал еще сильнее. Гию никогда не отмечал в себе сильного желания жить, но этот дурацкий город будто высосал из него все остатки этого желания. А сейчас бы он мог сидеть на подоконнике своей квартирки в Дрездене, писать и слушать тишину, которая не пустая, а наполнена смыслом — она звучит шорохом листьев, скрипом половиц, композициями Вагнера, его собственным дыханием. Здесь, в Берлине, тишина оглушающе звенела, давила, требовала заполнения. И Гию не знал, чем её запомнить. Словами? Так они закончились. Иссякли где-то по дороге из Дрездена в Берлин, и теперь… До него доносятся подозрительно близкие шаги, и Гию приходится вынырнуть из бесконечной трясины своих мыслей (то есть, страданий…). — Гию? Гию Томиока? Он вздрогнул. Голос звучит так, будто его обладатель никогда и ни в чем в своей жизни не сомневается, голос звучит слишком громко, слишком рядом, слишком… жизнерадостно. Гию сказал бы даже, что непозволительно жизнерадостно. На него смотрят два внимательных глаза, которые немного теряются на фоне бровей довольно-таки странной формы. На самом деле, кажется, что все на свете теряется на фоне этого парня: его светлые волосы обрамлены яркими красными прядями, а сама прическа выглядит, как потрепанное какой-то безумной птицей гнездо (и это единственное цензурное сравнение, которое приходит Гию в голову). На нем огромная кастомизированная худи «Nike», сшитая из двух других — белой и такой же огненно-оранжевой, как и кончики волос своего хозяина; широкие светлые джинсы и потрепанные форсы (Гию не особо разбирается в кроссовках, но этот силуэт знаком даже ему), разрисованные какими-то непонятными надписями. «Не человек, а бомж-попугай» — думает Гию, и тут же ловит себя на мысли, что сейчас кажется самому себе высокомерным снобом. Раньше он хотя бы мог держать эти мысли при себе, но сейчас этот барьер почти рухнул, и всё, что он думает о людях (о, а думать он просто обожает, блять! А еще любит додумывать, накручивать себя и далее по списку) вот-вот вырвется наружу. Впрочем, этому парню, судя по его улыбке, было бы плевать на любые оскорбления — он улыбается так широко и так искренне, и в его тепло-карих, почти медовых, глазах плещется столько любви к жизни, что Гию даже становится завидно. И немного неловко. Томиока посильнее кутается в любимый черный свитер, который больше ему на несколько размеров, но так и должно быть, в надежде спрятаться от этого слишком яркого человека, и застывает взглядом на своих бордовых мартинсах, которые лишь недавно перестали стирать его ноги в кровь. Он надеется, что если не смотреть на этого парня, то, может быть, тот исчезнет, просто растворится в воздухе, как дым от его сигареты, и можно будет снова остаться одному, и не нужно будет напрягать лицо в подобии вежливой улыбки (о-о, как Гию ненавидит, когда ему приходится так улыбаться!), и не нужно будет подбирать слова, которые всё равно прозвучат не так, и… Блять, Гию! Выдыхай! Это всего лишь твой ровесник, наверное, он просто хочет стрельнуть сигарету… Но парень, к сожалению, не исчезает. Даже не дожидаясь обреченного (а именно таким он и был бы) кивка Гию, незнакомец бодро присаживается рядом и с чересчур широкой улыбкой продолжает — и его голос звучит так, будто он совершенно точно знает, что весь мир — это одна огромная игровая площадка, где все-все-все хотят с ним дружить. — Приятно познакомиться, меня зовут Кё, то есть, Кёджиро, Ренгоку Кёджиро! Профессор Убуяшики предложил мне провести тебе небольшую экскурсию по не туристическим местам Берлина, а я только за! Здорово, если я смогу помочь тебе с вдохновением и заодно показать наш город, в котором я, по секрету, ха-ха, души не чаю! Уверен, что ты сможешь полюбить его так же сильно, как и я! — он говорил так, будто они были старыми друзьями, случайно встретившимися после долгой разлуки, и Гию снова убедился в том, что он не переносит этих дурацких экстравертов. Или он просто завидует им?.. Гию обреченно наблюдает за этим ярким и жизнерадостным парнем, который уже вызывает у него легкую головную боль (а Кёджиро ведь только-только подошел…), и даже не столько от раздражения — его мозг просто не справляется с таким количеством энергии, исходящим от одного человека. Если бы Ренгоку можно было подключить к городской электросети, то его энергии хватило бы для освещения всего города, и Берлину больше никогда не понадобилась бы электростанция. А Гию, просто находящийся рядом с этой бесконечной батарейкой, сгорел бы от перегрузки в первые же десять минут. И Томиока ведь даже не может отказаться, потому что чувствует себя виноватым перед профессором, перед этим Кёджиро с его дурацкой улыбкой (как только он не устает так долго улыбаться!), перед всем миром, который, кажется, решил, что Гию просто необходимо помочь. Гию пытается собраться с силами, чтобы ответить хотя бы что-нибудь, но Ренгоку, кажется, нисколько не напрягает молчание своего собеседника — он излишне активно жестикулирует руками и продолжает говорить-говорить-говорить. — Сразу хочу ответить на твои возможные вопросы! Я учусь на истфаке и могу рассказать тебе много интересного о нашем городе и его истории! Мне уже очень интересно, мы можем на этом и закончить?.. — А еще я подрабатываю экскурсоводом, поэтому отлично ориентируюсь, знаю все достопримечательности и локальные места! Так что ты, Гию, — настоящий счастливчик! — Ренгоку наконец ненадолго утихомирил свои беспокойные руки и теперь с интересом смотрел на (удивительно!) не очень счастливого Томиоку. — Я чем-то тебя расстроил? Прости-прости! Я просто слегка взволнован и одновременно очень рад, что смогу помочь тебе и профессору, а когда я нервничаю, то болтаю больше обычного, ха-ха. Так... Ты сегодня свободен? Я имею в виду, прямо сейчас? Если да, то предлагаю для начала подкрепиться вкусной лапшой, это не так далеко отсюда, но там такой непередава-а-а-аемый вайб и, что еще более важно — вкус! Там очень вкусно, я уверен, тебе понравится! Стой, ты же любишь лапшу? Гию не успевал вставить и слова в этот бесконечный монолог, и не то чтобы он хотел это сделать — ему было почти комфортно в этой односторонней беседе, где от него требовалось только кивать и делать вид, что он слушает. Но ему пришлось ответить, иначе он бы просто не смог находиться еще хотя бы секунды рядом с Ренгоку — не потому что ему неприятен конкретно сам Кёджиро, а потому что его собственная социальная батарейка садилась с катастрофической скоростью. Вдох-выдох. Считай до десяти, как советовал психотерапевт... — Дай мне минутку, минутку тишины, пожалуйста, — наконец Гию может сказать хоть что-то. Он достает еще одну сигарету, взамен докуренной, и чуть ли не дрожащими руками пытается ее зажечь, одновременно стараясь подавить приступ надвигающейся паники, который подкатывает к горлу липкой тошнотой. Перед глазами проносится оранжевая —конечно-же-оранжевая — зажигалка, и сигарета наконец начинает гореть. — Спасибо. Ренгоку на удивление не отвечает, а лишь улыбается и кивает, тоже закуривая — мятая пачка Лаки Страйк с ментолом отсвечивает на секунду бирюзовым под лучами солнца и снова исчезает в кармане безразмерной оранжевой худи. И они и правда сидят в тишине хотя бы эти несколько минут, и, наверное, Кёджиро, сейчас еле сдерживается, чтобы снова не начать болтать, но пока что он сдерживается, и это — лучший момент с появления этого неугомонного паренька в поле зрения Томиоки. Гию делает глубокие затяжки и чувствует, как паника постепенно отступает. От Кёджиро пахнет табаком с ментолом, какой-то сладкой выпечкой и ванилью. Или это ваниль пахнет как сладкая выпечка? Гию ловит себя на мысли, что это почти что первый запах в Берлине, который не вызывает у него отторжения. Гию выбрасывает бычок и собирается с силами, чтобы спросить единственное, что его заинтересовало в этом бесконечном монологе — потому что звучало это настолько бредово, настолько не вязалось с его собственным опытом, что не спросить было просто невозможно. — Почему ты решил, что сможешь помочь мне с вдохновением? — Это не я, это — Берлин! — ни секунды не раздумывая над вопросом, выпаливает радостный Ренгоку. Гию скептически смотрит на Кёджиро. — Берлин — город свободы, здесь даже пахнет сво-бо-дой, — он выделяет это слово, будто пробует его на вкус, и в его голосе столько неподдельной веры, что Гию почти готов ему поверить. Ну, почти. — Я, конечно, не писатель и не очень творческий человек в принципе, я просто тот, кто слишком много болтает и не всегда может остановиться, — он смеется над самим собой, но делает это как-то иначе, делает это как-то неловко. — Но даже я до сих пор буквально заряжаюсь этой атмосферой! И мне кажется, что для тебя это может стать чем-то вроде отправной точкой, сечёшь? Гию не то чтобы прямо сечёт, но почему-то кивает. Кёджиро, по пути к свободному столику, успел пожать руки всем официантам, перекинуться парой слов с поваром о здоровье дочки, сделать комплимент милой немке с азиатскими корнями за кассой, поиграть с чьей-то пухлой таксой, (которая потом не хотела отпускать смеющегося Ренгоку), и все улыбались ему в ответ так, будто он был их близким другом, а не просто завсегдатаем (хотя Томиока готов поспорить, что Кёджиро вел бы себя точно так же, даже если бы оказался здесь впервые…). И всё это — почти не сбавляя шага и не прекращая параллельно рассказывать Гию свои бесконечные истории про Берлин. Томиока никогда раньше не встречал человека, который был настолько своим, э-э, буквально везде, где бы не появился. Даже Сабито, кажется, проигрывает Кёджиро в общительности, а это о многом говорит… А лапша и правда оказалась вполне себе съедобной, — вполне, чтобы быть самым вкусным из того, что ему довелось пробовать после переезда в столицу. Сама кафешка выглядит как декорации к молодежному сериалу или кадр из какого-то аниме: неоновые вывески с различными иероглифами окрашивают белую настенную плитку, разрисованную граффити, в ярко-красный цвет; повсюду стоят растения, которые, кажется, стремятся разрастить так, чтобы заполнить собой все помещение, а повара-азиаты громко переговариваются между собой на китайском, дополняя этому месту антуража и какого-то почти кинематографичного шарма. Гию собирает палочками остатки лапши с тарелки и пытается раствориться в будто специально слишком тихой музыке, чтобы не слышать очередное излишне громкое и довольное восклицание «вкусно!» от Кёджиро. По дороге сюда Ренгоку старательно рассказывал о городе, о его истории, называл какие-то районы и улицы, которые Гию всё равно не смог бы запомнить, даже если и правда бы внимательно слушал. В метро и на оживленных дорогах Кёджиро держал его за предплечье, быстро сообразив, что Гию не просто не ориентируется в городе, что нормально для не местного жителя. У Гию — топографический кретинизм, и если сейчас его потерять из вида, то в лучшем случае ближе к ночи он сможет добраться в свою общагу, вызвав такси. И это, повторяюсь, в лучшем случае. А Гию даже не вырывался, хотя обычно его бесила любая непрошеная физическая близость, но то, как Кёджиро держал его за руку было так… почти бережно, будто он, Гию, ребенок, которого боятся потерять в толпе, и злиться на это было просто невозможно. На самом деле, пока все идет правда не так уж и плохо. Ренгоку его не потерял, довел до неплохой лапшичной (Томиока потом обязательно спросит адрес еще раз, чтобы придти пообедать сюда снова, но уже в тишине), угостил пивом («как можно быть студентом в Берлине и не пить пиво?!») и даже перестал быть раздражающим. Почти перестал. Наверное, сейчас он доест свою пятую порцию, и все вернется на круги своя… Еще немного насладившись почти молчаливым Ренгоку, Гию с удивлением понимает, что Кёджиро больше не вызывает у него прежнего отторжения. Теперь он вызывает лишь искреннее недопонимание и невольный смех, и не сказать, что Гию это не нравится. Что-то в этом рыжем парне с его бесконечной болтовней, дурацкой яркой худи и привычкой улыбаться так, будто жизнь — это одно большое путешествие (естественно, со счастливым финалом!), — что-то в нём заставляло Гию чувствовать себя… не так одиноко? Кёджиро будто делится со всем миром своим бесконечным запасом внутреннего солнца, и теперь дошла очередь до Томиоки прикоснуться к его тёплым лучам и даже немного погреться под ними. — Прости, что я был таким угрюмым в начале. У меня… не все гладко с общением с незнакомцами. Ну, не только с незнакомцами, а с большинством людей в целом, ха-ха. И мне нужно что-то типа, э-э, времени для раскрытия перед человеком, понимаешь? — наверное, это самая долгая фраза Томиоки за весь вечер, если не за весь месяц в Берлине. И это очень странно, потому что Гию в принципе не любит много и долго говорить, а тем более с мало знакомыми людьми. И уж тем более он не любит говорить о своих проблемах. Но у Кёджиро на лице россыпь светлых веснушек, которые сейчас почти не видны из-за тусклого освещения, и Гию кажется, что это — неправильно. Кёджиро смотрит на него, и его улыбка становится чуть менее широкой, но какой-то более… искренней? И Кёджиро почему-то очень хочется доверять, поделиться своими проблемами, выпить еще по баночке пива, переписать на него свою дрезденскую квартиру (Гию пытается шутить, и это почти мило, но он уже на своем третьем пиве, потому что Ренгоку очень настойчиво угощает, так что это даже простительно)… — Все окей! Я примерно так и подумал. У меня есть парочка друзей, у которых тоже есть свои приколюхи на этот счет. Так что это я должен перед тобой извиняться, что не понял этого сразу! — он водит пальцем по холодной бутылке пива, и Гию видит, как красный неон отражается в конденсате, а Кёджиро неловко улыбается уголком губ и задумчиво всматривается в горлышко, будто пытается найти в нем ответ на какой-то жизненно-важный вопрос. — Тенген всегда говорит мне, что я слишком много болтаю и распугиваю этим людей… хотя, кто бы говорил, ха-ха! О-о, кстати! Тенген — это мой близкий кореш, и он неподражаем! Я просто обязан вас познакомить, и не только с ним — я познакомлю тебя со всем своим крю, они все очень классные, вот увидишь! Гию совершенно не понимает, кто такой крю и почему Кеджиро говорит о нем в множественном числе, но решает не спрашивать. Чем меньше Ренгоку говорит, тем лучше проходит вечер, и это — аксиома. Они наконец выходят из кафе, пропахшего морепродуктами и чем-то острым, и Томиока с наслаждением вдыхает свежий вечерний воздух. Кёджиро что-то активно печатает в своем телефоне, а затем радостно тащит Гию в сторону метро, опять. По дороге он тараторит о том, что ехать им совсем близко, и что они как раз успевают к началу чего-то грандиозного, что Гию просто обязан увидеть, ведь ему это непременно понравится, потому что это просто не может не понравиться. И Томиока почему-то больше не сопротивляется, позволяя себе и дальше следовать за стремительным огненным вихрем по имени Кёджиро. К тому же, ему все же интересно узнать, кто такой «крю», хоть себе он в этом никогда и не признается.