запах свободы

Прямо на выходе из типично-желтого и старенького берлинского вагона метро Гию и Кёджиро столкнулись с пожилым афроамериканцем, который явно не был дружелюбно настроен в отношении парней — и Гию привычно сделал шаг назад. Воздух вокруг него будто был пропитан перегаром и травкой — тем самым запахом, который Гию уже научился, к своему сожалению, распознавать, который стал для него фоном этого города. Бомж агрессивно смотрел в направлении Ренгоку, и его взгляд абсолютно точно не сулил ничего хорошего. — Педераст! — возглас мужчины звучит как плевок, как что-то липкое и грязное, от чего хочется судорожно отмыться. Гию почувствовал, как внутри всё сжалось — не столько от самого слова, а больше от интонации, от того, сколько яда можно вложить в одно-единственное слово, если ненавидеть кого-то достаточно долго и достаточно искренне. — Не обращай внимания, это просто вечный обыватель этой станции, — Кёджиро приветственно машет рукой и добродушно смеется, и это звучит так неуместно, так неправильно в этой ситуации, что Гию на секунду решает, что ему показалось. Но нет, Кёджиро действительно смеется — легко, почти беззаботно (или просто делает вид?.. Гию не то, чтобы эксперт в человеческих эмоциях…), будто старый бездомный только что рассказал ему анекдот, а не выкрикнул оскорбление. — Ему не нравится моя яркая одежда, представляешь?! И он не забывает напоминать мне об этом при каждой нашей встрече, ха-ха! Особенно если я без Санеми, которого наш старый друг просто-напросто боится! Гию не успевает спросить, кто такой этот Санеми, которого боится бездомный (наверное, какой-то отмороженный псих, не иначе), потому что Кёджиро слишком крепко, почти до боли, хватает его за руку, и они уже бегут вниз по лестнице, чтобы наконец-то выйти с этой злополучной станции. Вслед им еще какое-то время доносилась ругань, перемешанная с чем-то неразборчивым, что звучало как проклятие — на таком расстоянии было уже не разобрать. Да и Гию не был уверен, что хочет разбирать, потому что его сердце колотилось где-то в горле, и он снова чувствовал себя загнанным в угол, снова чувствовал себя слабым, снова ненавидел себя за это — и одновременно с этим, где-то глубоко внутри, под слоями страха и самокопания, ему было почти... свободно от привычного самокопания?.. — Смотри, вот наша знаменитая Истсайдская галерея! — Кёджиро наконец отпускает его, и Гию прислоняется к стене, чтобы отдышаться. Ренгоку же, казалось, вообще не запыхался — он уже приступил к своим прямым обязанностям, а именно, начал проводить экскурсию, и его голос звучал так, будто он не бежал только что через всю станцию, спасаясь от агрессивного бездомного, а просто прогуливался по парку в воскресный полдень. Томиока, все еще судорожно вдыхая воздух, посмотрел направо, проследив за жестикуляцией Ренгоку. Ничего интересного, вокруг опять эта типичная берлинская серость, а мимо самой галереи, которая представляла из себя сохранившейся фрагмент Берлинской стены, он проезжал еще в первый день. И она его тоже не впечатлила. — Считается, что каждый добропорядочный турист просто обязан сфотографироваться на фоне картины Врубеля «Братский поцелуй»! Гию, хочешь, я тебя сфотографирую? О, придумал! Мы можем попросить кого-нибудь о помощи и поцеловаться на её фоне! Фотка будет просто— — Э-э, нет. Кёджиро, казалось, даже не повел бровью — его энтузиазм был такой же неиссякаемый, как и его запас слов, и Гию уже начинал подозревать, что Кёджиро — это не человек, а какой-то вечный двигатель, работающий на солнечной энергии и любви к Берлину. И этот двигатель невозможно остановить, невозможно заткнуть, невозможно, блять, заставить замолчать хоть на минуту. — Так, а теперь мы идем по мосту Обербаумбрюкке и направляемся в Кройцберг, это, кстати, мой самый любимый район Берлина! Ты бывал тут раньше? Нет?! О-о, ты столько всего упустил!.. «Блять, — подумал Гию, следуя за Кёджиро, который уже бодро шагал на середине моста (Томиока еле успевал за ним…), продолжая свой бесконечный монолог. — Кажется, я влип, он реально не затыкается». Кёджиро продолжал что-то увлеченно тараторить, и Гию честно старался слушать — какие-то выборочные знакомые слова периодически даже долетали до его ушей, и он узнал от своего бесплатного гида, что если пройти «вот туда, потом туда, там повернуть, а потом пря-я-ямо», то можно выйти к клубу, где когда-то выступал Игги Поп и Дэвид Боуи, и что раньше этот район был окружен стеной с трех сторон, из-за чего жилье здесь было очень дешевое, и именно это привлекло сюда так много мигрантов, художников, сквоттеров и прочих «девиантных личностей», как выразился Кёджиро, явно цитируя какого-то профессора. Гию терпеливо слушал этот бесконечный поток не самой интересной ему информации, но всё еще не понимал, как история города может вернуть ему вдохновение. И он уже начал подозревать, что Кёджиро и сам не знает, как именно, но просто верит, и эта вера была такой заразительной, что Гию продолжал идти за ним, продолжал слушать, продолжал надеяться — на что? он и сам не знал. Кройцберг оказался таким же несуразным, как и весь остальной Берлин, но в отличие от центральных районов здесь всё было разрисовано граффити и обклеено плакатами, — старыми и новыми, выцветшими на солнце и еще блестящими от свежей типографской краски, наслаивающимися друг на друга, кажется, сотнями слоев, — они были на каждом сантиметре стен, на каждой двери, на каждом почтовом ящике, на каждом столбе… Гию замечает бумажку с жирным черным шрифтом «FREE HARD SEX» с нарезанными снизу полосками с номером — несколько уже было оторвано, — и хмыкает себе под нос. Да, с его тихим Дрезденом не сравнится… Берлин — как огромный шумный юноша, который все еще не до конца перерос пубертат и всячески старается делать вид, что это не так, но под его яркой одеждой — куча цветных портаков, а в голове — неумение платить налоги и отсутсвие какого-либо стеснения. Кройцберг буквально пестрит зеленью и небольшими скверами, плющ растет на крышах жилых домов, а граффити иногда покрывают всё здание (начиная с первого этажа и заканчивая последним), и в воздухе, сильнее чем где-либо еще, витает тот самый запах травки, который Гию уже научился узнавать и который здесь кажется почти частью местной экосистемы, как выхлопные газы на автобане или запах соли на побережье. — У нас тут легалайз, — с важным видом сообщает Кёджиро, маша рукой какому-то турку, вращающему вертел с мясом в окне кебабной. Казалось, что в этом месте сплелось воедино множество культур, национальностей, взглядов — и всё это образовало какой-то невероятно яркий, слегка несуразный, но чертовски живой микс. Гию судорожно вертит головой, боясь пропустить хоть что-то, из-за чего пару раз чуть не врезался в прохожих (один дедушка даже пригрозил ему тростью, очевидно, матерясь на каком-то славянском), на что Кёджиро лишь довольно хмыкнул и потащил Томиоку дальше за собой. Гию неожиданно ловит себя на мысли, что впервые за долгое время он не хочет закрыть глаза и исчезнуть, а наоборот — хочет смотреть, впитывать, запоминать каждую трещину на асфальте, каждый выцветший стикер на фонарном столбе, каждое граффити, которое, возможно, нарисовали вчера ночью, пока весь остальной Берлин спал, а этот район продолжал жить своей странной, грязной, прекрасной жизнью. Стоило Томиоке зазеваться и снова начать плавиться в собственных мыслях, как Кёджиро нагло вырывает его из задумчивости и толкает на него синий прокатный велосипед, который Гию ловит за секунду до его падения на тротуар. Ренгоку уже начинает медленно набирать скорость, а Гию всё еще стоит, сжимая руль и пытаясь понять, что, блять, вообще происходит. — Мы опаздываем, нам нужно ускоряться! — кричит Кёджиро через плечо, и его волосы развеваются на ветру, как флаг какой-то странной, маленькой, но очень яркой страны. Куда они так торопятся? И почему он не помнит, как покупал билет в метро?.. — Эй, а заплатить? Стой, мы же и за метро не платили… — вот так Гию совершает своё первое правонарушение в столице. И он очень надеется, что оно же будет последним, хотя что-то ему подсказывает, что с этим рыжим ураганом по имени Кёджиро это только начало. Ренгоку же простодушно смеется (очевидно, его не сильно смущают мелкие правонарушения) и уже успевает скрыться за поворотом, и Гию обреченно смотрит ему вслед, но в итоге догоняет — потому что выбора особо и нет, потому что он уже влип, потому что этот странный вечер несет его куда-то, и Гию, кажется, впервые за долгое время не против плыть по течению. Они начинают быстро ехать. Быстро настолько, как возможно ехать на велосипеде по городу в принципе, быстро настолько, что все окружающие их здания, улицы, люди сливаются в какое-то неоднородное, зеленовато-розовое пятно (Гию слегка преувеличивает, но что в этом такого?..). Он не может избавиться от страха врезаться во что-то или в кого-то, но он старается сдерживает свои эмоции, и едет вслед за ярко-рыжим пятном, которое мелькает впереди. Гию опять чувствует себя некомфортно, а Кеджиро опять заливисто смеется, и Томиоке остается лишь смотреть на задний бампер его велосипеда, чтобы не отстать и не заблудиться, потому что что-то ему подсказывает: сейчас Ренгоку уже не будет останавливаться. Гию снова кажется, что он — всего лишь наблюдатель, а его тело — вовсе не его, и оно его не слушается, ведь если бы он еще мог его контролировать (у него очередной приступ дереализации, и это уже вполне привычно), то давно бы остановился и бросил бы этого сумасшедшего разъезжать на опасной скорости по оживленным улицам в одиночестве. Но что-то мешает ему это сделать. И Гию слышит гудки недовольных водителей и может надеяться лишь на то, что он не едет навстречу своей смерти, и это должно было бы его напугать, но вместо этого его это всё почти веселит. Гию ловит себя на том, что улыбается, — улыбается, блять, как последний идиот, несущийся на велосипеде по суматошному Берлину вслед за каким-то парнем, с которым он знаком от силы пару часов, и это, наверное, самое странное, самое глупое, самое живое, что он делал за последние несколько лет. Наверное, если бы Томиока тогда знал, что этот вечер будет переломным в его жизни, что это будет точка невозврата, — он бы остановился. Не выходил бы из своей комнаты, сидел бы, кутаясь в плед, вцепившись в потрепанный томик Гёте — в общем, занимался чем угодно, лишь бы не оставаться сидеть на той скамейке, где его подобрал Кёджиро. Но на то это и точка невозврата — ты не всегда знаешь, когда ставишь её. Жалеть о сделанном уже поздно — это уже произошло, и теперь, что бы ты ни делал, вернуться туда, в прошлое, уже не получится. Точка поставлена. Их встретила колоритная общественная скейт-площадка под открытым небом, скрытая во дворах Кройцберга, которая уже успела полностью окраситься в тепло-желтый из-за заходящего солнца. Гию, все еще пытающийся отдышаться после этой безумной гонки, на секунду замер — потому что это было красиво, по-настоящему красиво, не так, как на открытках, а так, как бывает только в жизни: несовершенно, неожиданно, необъяснимо, — и он не знал, что с этим делать, и он не знал, как это описать, но он видел, и это уже было что-то, и это уже было больше, чем ничего, а ничего — это всё, что у него было последний месяц… Гию, дыши! Стены домов, большинство рамп и всех других возможных поверхностей были разрисованы, конечно-же-граффити, — как, впрочем, и почти весь Кройцберг. Гию уже начинало казаться, что в этом городе просто не существует чистых стен, что любая поверхность рано или поздно становится холстом, и это, наверное, было единственное, что он пока мог принять в Берлине без внутреннего сопротивления, потому что это имело смысл: оставлять следы, говорить с миром через цвет и форму, даже если твой голос никто не слышит. Где-то были видны совсем детские каракули — видимо, какой-то новичок только учился держать баллончик, — а где-то чувствовалась рука опытного райтера, и эти переходы от неумелого к профессиональному, от робкого к уверенному, от «я просто оставлю здесь свой тег» до «я расскажу целую историю на этой стене» — они почему-то тронули Гию больше, чем любой музей, в котором он был за последние годы. Возможно, в этом и есть суть Берлина: не в музеях, не в галереях, не в туристических открытках, а вот в этом — в наслоении, в контрасте, в неидеальности, которая не пытается притвориться чем-то другим. Рядом с самой интересной картиной (с дилетантского взгляда Гию) сидела небольшая разномастная компания, к которой уверенным шагом направлялся Кёджиро, по пути радостно здороваясь с остальными многочисленными скейтерами так, будто они все были его давними друзьями, и Гию уже начал подозревать, что Кёджиро — это такой человек, который реально знает половину Берлина, а вторая половина просто еще не успела с ним познакомиться. Воздух здесь пропах пóтом, сладкой газировкой, сигаретами и конечно-же-травкой — от запаха которой у Гию уже начинала болеть голова, но он почти привык, он почти смирился с тем, что этот запах теперь будет преследовать его везде, как напоминание о том, что он больше не в Дрездене. Гию чувствовал себя странно в окружении такого большого количества незнакомых людей, в окружении стольких ярких запахов, громких звуков смеха и музыки, которая играла из разных колонок, старательно перебивая друг друга. Все что-то кричат, подпевают, смеются, подбадривают своих товарищей, которые катаются на доске, и всем им, кажется, и правда было весело. Кто-то случайно проливает свое пиво прямо перед Томиокой, и он судорожно вздыхает. Ему было непривычно видеть так много подобного колорита за один день (или вообще за всю жизнь?.. Ладно, вопрос риторический!), ведь за этот месяц он уже успел привыкнуть к постоянной серости и тишине. А еще он испугался за свои любимые мартинсы — и это было так глупо, так мелко, так по-томиоковски, что он почти рассмеялся над самим собой, но сдержался, потому что не был уверен, что кто-то здесь поймет его юмор. — Ребята, знакомьтесь, это — Гию Томиока! — Кёджиро уже стоял перед компанией, раскинув руки так, будто представлял не случайного знакомого, а как минимум почетного гостя. — Ему срочно нужна порция вдохновения, поэтому я решил привести его сюда! Гию чувствует, как его сердце начинает биться быстрее, как ладони потеют, как горло сжимается — старая знакомая триада, его вечный спутник, его способ существования в мире, где другие люди кажутся слишком громкими, слишком яркими, слишком... живыми. Небольшой приступ паники медленно начинает подкрадываться от осознания того, что сейчас на него накинутся такие же сумасшедшие друзья Кёджиро, как и он сам — то есть шумные, энергичные, не знающие границ, — и Гию сдавленно пытается вдохнуть побольше кислорода, но кислорода катастрофически не хватает. — Мы что, похожи на барыг? — высокий блондин с идеальными чертами лица (до этого момента Гию думал, что такие люди красуются на обложках глянцевых журналов или становятся музами именитых режиссеров, но точно не сидят на скейт-площадке Кройцберга) поправляет свою бандану на голове. Его темно-серые глаза сначала с недовольством изучают Гию, оценивающе пробегая по его одежде — по черному свитеру, который был велик на два размера, по бордовым мартинсам, которые были единственным, что выдавало в Гию хоть какой-то намек на индивидуальность, — а потом обращаются к Ренгоку с выражением легкого недоумения, смешанного со скукой. Вышитые ярко-красными нитками драконы на его черном атласном оверсайз бомбере, казалось, будто пытаются предостеречь незнакомца — «не связывайся с нашим обладателем». — Это не шутка про наркоту или что-то типа того! — Кёджиро активно жестикулирует, случайно задевая Гию (попадая локтем ему в плечо. Неприятненько), но он даже не замечает этого и продолжает тараторить. — Он — писатель, и ему нужно написать эссе при завершении семестра… а он не может, потому что Берлин — он... ну, ты понимаешь, он не всегда вдохновляет с первого раза, ему нужно время, ему нужно... что-то настоящее! — А вот я думаю, что по-настоящему талантливому человеку вдохновение не нужно, — блондин лениво растягивает слова, и его голос звучит так, будто он уже устал от этого разговора, хотя тот только начался. Гию уже пожалеть, что друзья Кёджиро оказались не такими же доброжелательными, как он сам…— Что же ты за писатель такой, который не может найти вдохновение в самом себе? Я, например, всегда готов что-то творить, независимо от окружающей меня обстановки. Может, тебе стоит позабыть о писательстве и заняться чем-то более... обычным? Под стать себе, знаешь ли? Сердце Томиоки пропускает очередной удар, и он чувствует, как кровь приливает к лицу. Этот слегка зазнавшийся парень смог задеть по больному месту, по тому самому, которое Гию старательно оберегал от чужих касаний, и он смог это сделать, хотя сам Гию еще даже не успел открыть рот. — Бро, моросишь, — Кёджиро собирает волосы с пучок, закуривает свою ментоловую сигарету и неодобрительно косится на блондина. Огонек зажигалки на секунду подсвечивает его карие глаза, которые в свете заката кажутся почти красными. — Дай Гию отдышаться хотя бы. — Гию, не слушай Тенгена! — в разговор влезает розоволосая девушка, которая улыбается так радостно, так открыто, так... по-кёджировски, что Гию на секунду решает, что они, должно быть, родственники, потому что нормальные люди не могут улыбаться так часто и так искренне, это просто биологически невозможно. Томиока на секунду засматривается на разноцветные резиночки на её брекетах и неожиданно для самого себя подмечает, что ей это очень идет. — Он всегда несет высокомерную дичь, но на самом деле он очень хороший. Правда-правда! — она протягивает руку для знакомства, и от нее пахнет чем-то сладким и цветочным, и Томиока, не задумываясь, отвечает на предложенное рукопожатие, и это — первое рукопожатие в Берлине, которое не вызывает у него желания немедленно вымыть руки. — Меня зовут Мицури! Рада знакомству! Тенген еще много чего хотел сказать — его рот уже открылся для очередной язвительной тирады, и Гию внутренне сжался, готовясь к новому удару по своей самооценке, — но компания единогласно его игнорировала, и это, кажется, было их привычной динамикой: Тенген говорит что-то высокомерное, его осаждают или делают вид, что не слышат, Тенген обижается на пару минут, а потом снова влезает в разговор с новой порцией блестящего сарказма. Кёджиро в это время усаживает Гию между радостной Мицури и совсем не радостным брюнетом, который всем своим видом показывал, что он здесь находится не по своей воле, а по какой-то досадной случайности. На вид парню было примерно столько же, сколько и остальным, но выглядел он так, будто прожил на одну жизнь больше, чем все присутствующие вместе взятые. На нем — огромный дырявый свитер в черно-зеленую полоску, ака Курт Кобейн, с длинными рукавами, в руке он машинально прокручивает банку энергетика, на лице — черная медицинская маска (интересно, он чем-то болеет, боится заразиться или просто не хочет вдыхать этот повсюду преследующий запах травки?..), а еще от него пахнет сандалом, спиртом и какой-то бесконечной заебанностью. Под глазами у парня залегают глубокие тени, как будто он не спал нормально недели, а может, и месяцы, и Гию, который сам был экспертом по недосыпу, на секунду засмотрелся, потому что это было впечатляюще — впечатляюще в своей беспросветности. Наверное, именно поэтому он и ляпнул то, что ляпнул… — Ты вообще спишь когда-нибудь? — вырывается у Гию раньше, чем он успевает подумать. Его писательский мозг, который вечно анализирует, вечно подбирает слова (и все никак не может их подобрать), вечно ищет метафоры, на секунду отключается. — Ну, э-э, просто у тебя синяки под глазами такие, что, кажется, ты не спишь уже... я не знаю... неделю? Месяц? Всю жизнь? Повисает пауза. Мицури замирает с открытым ртом и начинает теребить замок своей розовой зипки. Тенген, который уже собирался вставить очередную колкость, вдруг замолкает — и это, наверное, самый тревожный знак, потому что Тенген не замолкает никогда. Кёджиро делает страшные глаза и начинает отчаянно жестикулировать, пытаясь подать Гию какой-то сигнал, но Гию не понимает — он вообще редко понимает чужие сигналы, особенно когда они невербальные, особенно когда они от Кёджиро. Незнакомец медленно, очень медленно поворачивает голову. Его глаза — один светло-карий, другой голубой — равнодушно смотрят на Гию, будто он размышляет, стоит ли тратить на этого парня остатки своей драгоценной энергии. — Работа такая, — он трет переносицу, снимает маску с лица и разминает шею. — Сутки через сутки. Иногда — через двое. А потом на пары. Спасибо, что заметил. Ты очень тактичен. Он отпивает энергетик, морщится — то ли от вкуса, то ли от того, что напиток уже выдохся и стал теплым, — и снова переводит взгляд на Гию, на этот раз чуть более внимательный. — Че теперь молчишь? — спрашивает он, но без злобы, просто потому что Гию действительно молча пялится. — Язык проглотил? Гию хочет ответить что-то резкое, что-то в духе этих людей, чтобы не выглядеть совсем уж жалким, но его язык действительно прилип к нёбу, а ладони вспотели. И он понимает, что сейчас, наверное, самое время заткнуться. — Это было невежливо с моей стороны. Прости. Незнакомец чуть приподнимает бровь. В его разноцветных глазах мелькает что-то — может, легкая надежда на то, что этот странный парень, возможно, не совсем безнадежен. — Я — Обанай. Не буду говорить, мол «приятно познакомиться», потому что, если честно, пока не очень-то и приятно, — он снова отпивает из банки. — И да, я не сплю уже тридцать… Мицу, сколько? Тридцать восемь часов? — Мицури невесело улыбается и кивает. Обанай снова поворачивается к Гию. — И если ты сейчас скажешь что-то про пользу «здорового сна» или ёбанный мелатонин, то я вылью этот энергетик тебе на голову. Он все равно теплый и отвратительный. Почему-то Гию кажется, что Обанай не бросает слов на ветер. Тенген разочарованно вздыхает, будто надеялся на продолжение перепалки, а Кёджиро подмигивает Гию, мол, отлично справляешься, и куда-то исчезает, чтобы ровно через пару минут вернуться с ящиком пива. Гию оглядывается. Кстати, а куда они с Ренгоку так торопились? На пьянку в окружении не всегда совершеннолетних скейтбордистов? — Кё, а ты вообще объяснил что-то своему новому другу? Зачем ты его привел сюда? — Мицури умеет читать мысли? — Я подумал, что это будет клевая идея показать район и познакомить его с вами, заодно он может зарядиться энергетикой сегодняшнего соревнования! Не знаю как вы, но лично я всегда пребываю в полнейшем восторге после покатушек Санеми и Аказы! Тенген безапелляционно отодвигает Обаная и садится рядом с Гию, ближе к краю, а у последнего в голове возникает очередной неозвученный вопрос: Узуй хоть когда-нибудь испытывал чувство стыда? Гию окутывает аромат дорогого парфюма, и он почти задыхается от запаха пачули, лилии и завышенного самомнения. Музыка из колонок замолкает, и кто-то включает какой-то агрессивный фонк на полную мощность. — Начинается! — Мицури радостно хлопает в ладоши и поднимается на ноги, чтобы лучше видеть. Кёджиро уже свистит, поддерживая своих, что единогласно поддерживает Тенген, и толпа вокруг оживает: кто-то кричит, кто-то поднимает банки с пивом, кто-то забирается повыше, чтобы видеть лучше. Гию не понимает, что именно начинается, но чувствует, как воздух вокруг становится плотнее. — Смотри внимательно, Томиока, — Тенген внезапно наклоняется к нему, из-за чего Гию вздрагивает, и шепчет. — Может, сегодня ты наконец-то сможешь вдохновиться. Гию не успевает даже подумать над ответом, как в пул вылетают двое, и теперь Гию совсем не хочется думать. Теперь ему хочется просто смотреть. Сначала он видит только движение, только два размытых силуэта, которые носятся по рампе с такой скоростью, что глаза не сразу успевают фокусироваться. Это не похоже на катание, которое он видел раньше — в парках, на набережных, в дурацких рекламных роликах, где скейтеры лениво катятся по дорожкам, иногда подпрыгивая на бордюрах. Это что-то… другое. Это скорость, от которой захватывает дух и сжимается сердце — потому что каждое их движение выглядит так, будто они сейчас разобьются, и только в самый последний момент, каким-то чудом, гравитация отступает, и они остаются на доске. Шум колес, басы из колонки, крики соревнующихся скейтбордистов, их периодическая ругань и гул толпы затмевает собой всю площадку, выметая все лишние мысли из головы. Гию кажется, что он готов вечно сидеть тут, если это помогает ему от его бесконечных руминаций… Силуэт в белой худи и с такими же белыми волосами, — слишком быстрый, слишком… живой. Он бросается в воздух так, будто правда думает, что может взлететь, и у него, надо сказать, это почти получается — на несколько секунд он зависает над рампами, и зрителям приходится поднять головы, а закатные лучи подсвечивают сзади его силуэт, из-за чего на секунду Гию кажется это всё ненастоящим, просто кадром из-за какого-то модного подросткового фильма — а потом парень с оглушительным грохотом приземляется. Блять… Он не просто катается, он будто воюет с скейтом, с гравитацией, с… с самим собой и возможностями человеческого тела. Будто каждый его прыжок — это попытка разбиться, и только какое-то нечеловеческое упрямство заставляет его приземляться снова и снова. Его доска грохочет по бетону так, что звук отдается в грудной клетке. Его кеды стираются о гриптейп, а колеса при соприкосновении с землей высекают искры (Гию все же кажется, что он несколько преувеличивает). Его соперник — полностью в черном, с… розовыми волосами (реально, блять?), которые в закатном свете кажутся красными, катается тише, намного тише. Его доска не грохочет, она шуршит по бетону, и от этого шуршания у Гию почему-то мурашки. Этот парень не воюет с гравитацией, он её попросту не замечает, как, кажется, не замечает вообще ничего вокруг, кроме своего борда и следующего движения, которое рождается в его голове раньше, чем тело успевает его выполнить. Он взлетает в воздух, его черный анорак развевается на ветру, розовая доска делает переворот, и кажется, что сейчас он упадет, разобьётся, но нет. Он не разбивается, конечно же, он не разбивается, — он неуязвимый, и в этой неуязвимости нет радости, нет облегчения, нет вообще ничего — только ледяная уверенность, что всё будет так, как он решил. Гию ловит себя на мысли, что он буквально, блять, не дышит, глядя на скейтера. Дыши-дыши-дыши. И когда тот приземляется на бетон, почти бесшумно, и катится дальше, будто ничего и не было. И тут блондин вылетает прямо на Гию. Гию не успевает среагировать. Одно мгновение — и доска взмывает в воздух, а сам скейтбордист, оторвавшись от рампы, летит прямо к тому краю, где сидит Гию. На секунду — на одну бесконечную секунду — их лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Гию видит шрамы, пересекающие его щеки. Видит глаза — расширенные, безумные, с красными прожилками лопнувших капилляров. Видит оскал. Слышит хриплый смех. Блять, этому придурку весело! Гию дергается назад, инстинктивно, позорно, вжимаясь спиной в бетон. Сердце пропускает удар. Воздух застревает где-то в горле. А скейтбордист уже снова в пуле — приземлился, развернулся, унесся дальше, будто ничего не было. И остался только ветер от его движения, остался этот взгляд, который, казалось, прожег дыру в грудной клетке Гию, остался только этот безумный смех. Тенген хохочет и бьет еще не отошедшего от шока Гию по спине. — Знакомься, вот и наша псинка — Санеми. На лицо, конечно, он не такой блистательный как я, но катается просто блестяще. Слегка агрессивно, конечно, но такой он человек… — Слегка? — фыркает Обанай и наконец избавляется от банки энергетика. Теперь в его пальцах, обвешанных серебряными массивными кольца, мятая пачка мальборо голд. — У него скейт вместо ног, по-моему, он на доске лучше стоит, чем ходит. И чувство юмора у него такое же — не блестящее, а просто ебанутое. На любителя. Гию ничего не отвечает. Он все еще пытается отдышаться, и его сердце все еще колотится где-то в горле, и перед глазами все еще стоит тот оскал. Это было страшно. Это было... он не мог подобрать слово. Что-то, что заставило его кровь бежать быстрее, а пальцы — дрожать, и он еще не понимал, что это было, но уже чувствовал, что не сможет забыть. Гию еще какое-то время сидит в ступоре, пытаясь перезагрузить мозг, который отказывается обрабатывать произошедшее — потому что этот парень только что летел прямо на него, а потом просто развернулся и унесся обратно, и Гию не может понять, было ли это намеренно, было ли это предупреждением, было ли это просто способом развлечься за чужой счет, и какая из этих опций пугает его больше, он тоже не может решить, потому что все три пугают его примерно одинаково, а это уже само по себе какой-то новый уровень тревожности. Больше Гию не отвлекается. И сам не понимает толком почему. Или от страха снова быть застигнутым врасплох, или от того, что постепенно начинает втягиваться. Начинает погружаться в этот дух соревнований, критерии оценки которого до сих пор не понял. Начинает проникаться этой атмосферой чего-то экстремального, такого непривычного и слегка сумасшедшего. Начинает заражаться этой общей энергетикой, мысленно понимая каждого кричащего и поддерживающего зрителя. Гию начинает втягиваться во что-то, чего он сам пока не понимает. И ему нравится, что он в первые за долгое время начинает общаться с кем-то помимо сестры (даже с ней он последние месяцы говорил только по телефону, так что неизвестно, насколько это можно считать социализацией в полном смысле этого слова), ему нравится, что он наконец-то выбрался куда-то не в одиночестве, так что он старается не думать о странностях окружающих его людей. Внезапно музыка перестает играть, и все будто замирает. Закончилось, понимает Гию. И еще он понимает, что ему этого не хватило, показалось мало. Ему это понравилось. Он даже подумал, что возможно-пока-только-возможно, он сможет попробовать перенести эмоции сегодняшнего вечера на бумагу… Гию еще какое-то время сидит в ступоре, крутясь в своих мыслях, и слишком поздно замечает, что кто-то стоит прямо перед ним. Дыхание перехватывает, и на этот раз не метафорически, а самым буквальным образом, потому что воздух вокруг вдруг становится плотным, и в нем появляется новый запах: пот, табак, травка, адреналин и что-то еще, чему Гию пока не может подобрать название, что-то металлическое, что-то опасное, что-то, от чего волосы на руках встают дыбом, а по спине пробегает холодок. — Это, блять, кто? Гию поднимает глаза и видит какой-то смутно знакомый принт — череп с горящей сигаретой, Ван Гог, кажется? — изображенный на мешковатой белой худи. И он начинает вспоминать историю создания этой картины, и ему почему-то это кажется в данный момент намного более важным, чем вступление в очередной диалог, который изначально обречен. Кёджиро наперебой с Мицури начинают рассказывать Санеми о Гию, пока последний почти равнодушно рассматривает злосчастную картину на худи Шиназугавы. Опомнившись, он понимает, что уже какое-то время в воздухе стоит напряженная тишина, слышно лишь довольное хмыкание Тенгена. Видимо, радуется, что ни он один не оценил нежданного гостя. И только потом Гию переводит взгляд на лицо. То самое лицо, которое испугало его несколько минут назад. Те самые шрамы, который сейчас слишком близко. Те самые, все еще дикие глаза. Капли пота, стекающими по вискам. Искривленный в усмешке рот, будто Санеми уже знает о Гию что-то, чего сам Гию о себе еще не понял, и это его забавляет. Неожиданный запал вдохновения Томиоки так же резко, как и появился, испаряется. Санеми никого не слушает. Он смотрит только на Гию. И в этом взгляде — оценивающем, тяжелом, ни капли не дружелюбном, — есть что-то, от чего у Гию пересыхает во рту, а все заготовленные фразы рассыпаются в пыль. Все замолкают. Гию понимает, что пауза затянулась, что он должен что-то сказать, что все ждут, и от этого осознания его мозг, который и без того работал на пределе, окончательно перегревается. — Эм, я — Гию, Гию Томиока. Мне очень... понравилось, как ты... то есть, вы катались, хотя я в этом ничего и не понимаю. В любом случае, это было феерично. В хорошем смысле, естественно. Слова вылетают быстрее, чем он успевает их обдумать, и он тут же жалеет о каждом из них — потому что «феерично», блять, кто вообще говорит «феерично» в реальной жизни, это же не рецензия на театральную постановку, это просто скейтер, просто парень, просто... но мысли снова обрываются, потому что Санеми все еще смотрит на него, и его ухмылка становится чуть шире, чуть опаснее, чуть более... заинтересованной? — И что же тебя, блять, так сильно впечатлило, что ты и трех слов, нахуй, нормально связать не можешь, хотя заявляешь всем, что якобы такой крутой писатель, которого просто посетил кризис, а? Ты получил свою дозу вдохновения? Уже знаешь, о чем сегодня напишешь? Тогда нахуй вали отсюда. И не мозоль мне больше глаза. Гию открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Он чувствует, как кровь приливает к лицу — не от страха, а от чего-то другого, от чего-то, что он так долго прятал даже от самого себя, от чего-то, что сейчас, под этим тяжелым, оценивающим взглядом, вдруг поднимается из глубины и требует выхода. Его пальцы дрожат, но он заставляет себя выпрямиться. Мицури и Кёджиро, перекрикивая друг друга, начинают отчитывать Шиназугаву, а Тенген с интересом наблюдает за происходящим, но Санеми будто их и вовсе не слышит. Он смотрит прямо в глаза Томиоке, будто чего-то ожидая, и тому совершенно точно не нравится его взгляд. — Да, знаю. Сегодня я напишу о сумасшедшем психе, которому некуда девать свою излишнюю агрессию, но при этом он умудряется вытворять на доске такое, что даже у неискушенного зрителя периодически перехватывало дыхание. Он выплевывает это и тут же жалеет. Внутри всё сжимается в ожидании удара. Мицури ахает. Кёджиро замирает. Тенген, кажется, перестает дышать. Сейчас ударит. Сейчас точно ударит. — Смотрите-ка, — тянет Санеми, и его голос звучит почти одобрительно. Он почему-то довольно улыбается и выхватывает из рук нервно подпрыгивающей Мицури бутылку воды. — У нашего нового друга, оказывается, тоже есть зубки. Тенген удивлённо переводит взгляд с одного парня на другого. — И что, это все?! А как же уже настолько приевшееся и совершенно не блестящее приветствие кулаками в лицо? Со мной ты почему-то… — Тен, — Кёджиро больше не улыбается. Кёджиро недовольно смотрит на Узуя и делает еще глоток пива. — Хватит, а. Санеми выливает на себя полбутылки воды, а потом (о, Боже!..) задирает свою худи, вытирая ей волосы, и нет, Гию не смотрит на его татуировки на груди, на его косые мышцы живота, на его жилистое тело… — Я заебался, Тен. Я просто хочу, блять, чтобы все уже отъебались от меня, — Санеми все еще не опускает кофту и раздраженно смотрит куда-то в сторону пула. — Аказа знатно поебал мне мозги. Но зато я снова его уделал! — он садится на свой черный скейтборд (такой же покоцанный, как и его хозяин) и достает из кармана самокрутку. — А сейчас я хочу просто, блять, ёбанный перерыв, без твоей мозгоёбки, усёк? — он тычет косяком в сторону недовольно поджавшего губы Тенгена. Обанай, который до этого молча потягивал свой энергетик (а нет, это уже вторая банка) и, казалось, вообще не следил за происходящим, вдруг оживает. — Можешь лечь ко мне в клинику, — говорит он, и его голос звучит буднично, почти скучающе. — Или съездить в санаторий. Могу даже устроить тебе вип-поездку, будешь заниматься водной йогой в окружении своих семидесятилетних ровесников. У меня там связи. — Обанай, — Санеми поднимает голову, смотрит на Обаная взглядом, в котором читается что-то среднее между «я тебя сейчас убью» и «ты мой друг, и я ненавижу тебя за это», и скалится. — Не до твоих шуток сейчас. — А я и не шучу, — Обанай пожимает плечами и снова отпивает из банки. — Водная йога — это серьезно. Особенно для твоей спины. Ты же скейтер, у тебя там всё скоро отвалится. Я как медик говорю. — Ты как медик сейчас допиздишься. Кёджиро сдавленно хрюкает, чуть не подавшись, и садится рядом с Санеми, протягивая ему и Тенгену бутылку пива (Гию отказался), и они молча чокаются, как, кажется, делали тысячи раз до этого. Шиназугава затягивается самокруткой, и Гию чувствует знакомый сладковатый запах — травка, конечно же, травка, — и от этого запаха у него уже не болит голова, он просто принимает его как часть этого места, часть этого вечера, часть этого странного нового мира, в который его затащил Кёджиро и из которого он, кажется, уже не хочет уходить. Томиока отстраненно оглядывается по сторонам. Оставшиеся люди на площадке уже давно занимаются своими делами, кто-то уходит, кто-то собирается в громкие компании, кто-то катает, не забывая при этом делать периодические глотки из банки пива или затяжку самокрутки. Из чужих колонок снова играет различная музыка, и этот адский микс из репа, техно и какого-то инди болезненно бьет по барабанным перепонкам. Гию думает о том, что сейчас мог бы сидеть в своей темной комнатке общежития, кутаться в старую домашнюю толстовку, пропахшую лавандовым кондиционером для белья и сигаретами, и читать в тишине, и эта мысль — о тишине, о спокойствии, о привычном одиночестве — должна была бы вызвать у него тоску по дому, но вместо этого она вызывает только странное облегчение от того, что он не там. Он, Гию Томиока, сидит на холодном бетоне в окружении незнакомых людей, которые уже не кажутся такими чужими, и слушает, как Обанай и Санеми продолжают свою ленивую перепалку, и почему-то не хочет возвращаться в свою комнату… — Всё, решено! — его треплют за плечо, и Томиока удивлённо понимает, что снова утонул в своих мыслях и явно упустил что-то важное. — Завтра в восемь в баре, как и договаривались! Гию, ты тоже приглашен! — улыбка Мицури становится еще шире, если это вообще возможно. — У меня завтра день рождения! А друзья Кё — мои друзья, так что возражения не принимаю! Гию открывает рот, чтобы возразить — он не друг Кё, он вообще никто, он просто случайный человек, которого привели сюда за компанию, — но Кёджиро уже хлопает его по плечу, и Мицури уже строчит что-то в телефоне, и Тенген уже закатывает глаза, и момент упущен, и Гию понимает, что завтра ему придется идти в бар, и эта мысль пугает его до чертиков, но где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, ему, кажется, даже хочется пойти… Гию молча идет домой по вечернему Берлину. Ренгоку выставил его из вагона на нужной станции метро и подробно, в своей привычной манере — то есть громко, очень громко, очень активно жестикулируя и переспрашивая «ты точно всё запомнил?» каждые полминуты, — объяснил, как ему нужно добраться до общаги, поэтому у Гию были довольно-таки высокие шансы вернуться в общежитие. Очень даже высокие. Тенген с ними не поехал — он скривился при одном упоминании метро, пробормотал что-то про «этот рассадник бактерий и дурного вкуса», махнул рукой и растворился в темноте, вызвав такси. Гию успел заметить, как Обанай закатил глаза — кажется, это была его стандартная реакция на все тенгеновские выходки, — а Кёджиро только рассмеялся и сказал что-то про «блестящую непереносимость общественного транспорта». И теперь Томиока стоял на платформе, сжимая в руке телефон с построенным маршрутом, и чувствовал себя почти самостоятельным — настолько, насколько человек с топографическим кретинизмом вообще может чувствовать себя самостоятельным в чужом городе ночью. На самом деле, ему показалось, что из поезда на нужной ему станции выскочил кто-то еще из их компании, но он не был в этом уверен. Фары проезжающих мимо машин формируют быстро сменяющиеся тени, которые молниеносно проползают по закрывающимся витринам магазинов, и Гию провожает их взглядом, и думает о том, что этот город никогда не спит, никогда не затихает, никогда не остается наедине с собой. Начинает накрапывать небольшой дождь, и берлинцы вокруг суматошно пытаются спрятаться — кто-то раскрывает зонты, кто-то натягивает капюшоны, кто-то перебегает улицу в поисках укрытия, — а Гию, наоборот, останавливается и поднимает голову к ночному небу, подставляя лицо под слабые капли. Больше запаха кофе и бумажных страниц книг он любит только запах дождя. Конечно, аромат пыльных проспектов многолюдного города сильно проигрывает лесу или тому же парку после дождя, но это уже что-то. Хотя бы зловоние марихуаны ощущается меньше. А ей он, кажется, и вовсе пропах полностью из-за Санеми, который почему-то довольно быстро свыкся с присутствием Гию и даже не попытался отсесть подальше. Томиока думал о завтрашнем вечере. Предательский страх уже медленно подступал, перекрывая поступление кислорода в лёгкие, и Гию пришлось снова напомнить себе, что нужно дышать — просто дышать, просто считать до десяти, как советовал психотерапевт, просто напомнить себе, что он уже справился с этим вечером, а значит, справится и со следующим… Одна мысль о том, что завтра он опять встретится с Обанаем, с Тенгеном и, самое главное, с Санеми, да еще и в душном баре, медленно подводила его к панической атаке, но он старательно пытался нормализовать дыхание, и у него почти получалось. Его позвали на день рождения. Не приходить — невежливо. Ему нужно прийти хотя бы ненадолго, ради приличия, а потом уже можно и уйти, и никто его не осудит, и... Гию слышит приближающийся звук колес из-за спины и слегка отодвигается в сторону, чтобы уступить дорогу. Мимо него проносится кто-то на скейтборде, и он провожает взглядом быстрый силуэт, скользящий по мокрому асфальту. Гию невольно улыбается. Почему-то до сегодняшнего вечера он не замечал, как много людей в Берлине катает. Он бросает беглый взгляд на удаляющуюся фигуру, но видит лишь спину скейтера, который уехал уже далеко вперед — только черная надпись «смерть» на белой толстовке мелькает в свете фонаря и исчезает за поворотом. Где-то он уже видел что-то подобное. Или ему показалось?