запах свободы

глава писалась под: Tour de Berlin - Ski Aggu там, где хорошо - anikv Patolove - Zdechty Osa (под телефонный разговор хорошо ❤️‍🩹) Wohlfühlen - nand Another Brick In The Wall, Part 2 - Pink Floyd       Воздух на воскресной барахолке в Mauerpark и правда пахнет свободой. Свободой, о которой так много говорят влюбленные в этот аляпистый андеграунд хипстеры, и так искренне врут глянцевые путеводители. Здесь и сейчас Берлин пахнет пылью со старых виниловых пластинок, сладкой ватой, глинтвейном, жареными колбасками и легким дымком от гриля — такой густой и почти праздничный запах, не похожий на привычный аромат травки берлинских улиц. Хотя, её нотки периодически тоже улавливались, как же без этого… А еще этот воздух звенел. Звенел от хрипа динамика с заезженной пластинкой кантри, от грохота колонки, на которой кто-то включил на максимум польский реп, звенел от приглушенного гула толпы, от звона бутылок и смеха, доносящегося из-под тента с пивом.       Гию засунул руки в карманы своего шерстяного пальто и молча наблюдал за этим калейдоскопным хаосом, отсвечивающим рябью всевозможных цветов. Казалось, что на эту зачахшую от ночных холодов траву вытряхнули все барахло мира — груды с одеждой, в которой, наверное, танцевали еще при падении Стены, выцветшие персидские ковры, стопки потрепанных книг на различных языках, винтажные мыльницы и странные советские лампы с еще более странными абажурами.       Где-то рядом старик, чье лицо было изрезано морщинами, такими же хаотичными и многослойными, как граффити в Кройцберге, безучастно наигрывал на аккордеоне что-то меланхоличное и бесконечно знакомое. А из колонок, на другом конце парка, ему отвечал приглушённый ритм инди-техно. Типичное берлинское биполярное аффективное расстройство.       Мимо Гию проплыла девушка с зелеными волосами и мечтательным лицом, несущая на плече гипсовую голову Афродиты (или какой-то другой древнегреческой или древнеримской богини, Томиока в этом не столь силен) без носа. Двое подростков у соседнего лотка яростно торговались из-за потертой косухи с нашивкой Rammstein.       Гию прислонился к фонарному столбу, закурил очередную сигарету и поправил кепку, надвинув её чуть ниже на лоб, чтобы хоть немного согреться. Эта кепка, купленная на этой же барахолке сгоряча, темно-серая, потрёпанная, с какими-то нарочито небрежными нашивками, в стиле гранж — совершенно не про него, Гию. Но что-то в этом было... освежающее. Пусть даже сначала её нужно было, как минимум, постирать, а как максимум — провести тотальную дезинфекцию. Томиока даже боялся представить, кто носил её до него, но продавец был настолько убедителен, когда заверял Гию, что эта кепка — именно то, что не хватало ему всю его жизнь, чтобы понять самого себя и Берлин, что… он сдался и купил её, не торгуясь (а не обманули ли его на парочку евро?..). И всё это успело произойти ровно за те несчастные пятнадцать минут, на которые его неугомонный экскурсовод по имени Кёджиро отлучился, чтобы отстоять небольшую очередь и достать им легендарный дёнер-кебаб.       Ренгоку, вынырнувший из толпы, как рыжий вихрь, тут же оценил трансформацию с видом заправского байера с Митте. Сам он сегодня был воплощением уютного хаоса: видавшая виды меховая куртка-«тэдди» цвета сгущённого молока от Carhartt, с выцветшим от многочисленных стирок принтом огня на спине (явно купленная или на этой же барахолке или в каком-то секонде, а кастомизированная Тенгеном). Дополняли образ свободные светло-голубые джинсы и тёмная шапка-бини, из-под которой выбивались рыжие пряди.       — Вау! Берлин на тебя влияет, — провозгласил он, широко улыбаясь, и протянул Гию его лепешку. И поправил кепку так, чтобы та сидела «более бунтарско». — Смотри не скатись до цветных волос и пирсинга в носу, а то Обанай случайно примет тебя за нового пациента… — он заливисто рассмеялся. — Скоро, глядишь, и в тату-салон запишешься. Я, кстати, знаю классного мастера!       — Давайте пока ограничимся кепкой, — фыркнул Гию, но улыбнулся и не стал поправлять её обратно. Вместо этого он внимательнее посмотрел на Кёджиро. За внешней неукротимой энергией друга он уловил что-то новое. Тени под глазами были гуще обычного, а в уголках улыбки таилась не привычная беззаботность, а какая-то еле заметная усталость.       — Спасибо за кебаб, — Гию откусывает лепешку и наслаждается сочетанием картошки фри, ломтиками говядины, красной капусты и какого-то странного соуса. — А ты как-то... выгорел. Не выспался?       Ренгоку на секунду сбавил темп, и его улыбка стала какой-то дёрганной. — Не переживай. Это сезонное. Когда наступит зима, я достану свой любимый пуховик ярко-морковного цвета, от которого у Тенгена слезятся глаза и начинается приступ эстетической аллергии. И обязательно вернусь в свой привычный красно-оранжевый режим!       Он хлопнул Гию по плечу, снова наполняясь шумной энергией, но в его тоне прозвучала та самая, едва уловимая нота. Нота человека, который прекрасно знает, что значит «выгореть», и уже припас себе на черный день искусственное солнце в виде дурацкой оранжевой куртки.       — Ладно, хватит о грустном! — Кёджиро тряхнул головой, словно сбрасывая тяжелые мысли. И тут его взгляд выхватил что-то из кучи барахла. — Смотри, какая красота! — Ренгоку подбежал и, сияя, начал трясти перед его носом каким-то невообразимым предметом, похожим на помесь чайника и советского спутника. — Абсолютный арт-объект! Ты только представь, как он будет смотреться у тебя на полке!       — Он будет собирать пыль и напоминать мне, что я потратил на хлам последние двадцать евро, — парировал Гию, но уголок его рта всё же дрогнул.       Кёджиро довольно фыркает, и они продолжают медленно идти вдоль рядов. Откуда-то донеслись до боли знакомые мотивы People are strange, и Гию даже задумался подойти поближе и, возможно, (пока только «возможно»!) попытаться поторговаться с продавцом за эту пластинку, но Ренгоку внезапно замирает. Замирает, как вкопанный перед очередной стойкой, заваленной старой одеждой, чем полностью сбивает Томиоку. — О, Господи! Нет! — Кёджиро схватился за сердце с комичным выражением ужаса на лице. — Вы только посмотрите на это!       Его дрожащий палец ткнул на висящий на вешалке пиджак. Но это был не просто пиджак, а… нечто совершенно невообразимое: бордовый, из лаковой кожи, с неестественным, словно пупырчатым, рельефом. Он буквально ослеплял.       — Не смейся, — Ренгоку уже достал телефон и начал фотографировать с разных ракурсов, его плечи тряслись от сдерживаемого смеха. — Это... это почти точная копия одного исторического артефакта! Шедевра падения великого мастера!       Гию скептически осмотрел пиджак. Даже по меркам Тенгена это выглядело вызывающе. — И что в нем такого исторического?       — О, это не просто какой-то там пиджак! Это целая трагикомедия в трех актах! — Ренгоку с трудом успокоился и, отправив фотографию в общий чат (с пометкой «нашёл потерянную реликвию!!!!!!!!! так и знал, что Тенген её сохранил…..»), принялся рассказывать. — Был однажды тёмный период. Кончился в Берлине приличный кокаин. И Тенген, в порыве творческого поиска, употребил нечто... сомнительное. Результат превзошел все ожидания! Под этим «чем-то» он создал это. Он тогда клялся, что кожа — крокодилья, но мы-то знаем, что это был обычный дерматин. И тот пиджак был настолько кричащим, вульгарным и ослепительно-ужасным, что даже для Тенгена это был перебор. Он назвал его «воплощение порока», но мы звали его проще — «кризис жанра». А Шина — «кризис кокаинщика»… — Ренгоку вытер слезу от смеха. — Он надел его на вечеринку один раз. Один-единственный раз! Санеми тогда спросил, не ослеп ли он окончательно от своих блестящих побрякушек, а Обанай предложил немедленно сжечь пиджак в целях эпидемиологической безопасности. Но знаешь, что самое смешное? — Кёджиро понизил голос до конспирологического шепота. — Я уверен на сто процентов, что он его не выбросил. Он точно-точно спрятал его глубоко в шкафу. И иногда, когда он один дома и думает, что никто не видит... он его надевает. Подходит к своему огромному зеркалу, поправляет воротник и долго-долго смотрит на свое отражение. Тайно восхищается своим самым эпичным провалом, потому что в этой блестящей безвкусице было... ну, что-то. Какой-то шик, который никто, кроме него, не смог бы потянуть.       Гию представил эту картину: ослепительный Узуй, тайком любующийся своим самым уродливым творением. И неожиданно для себя он улыбнулся. По-настоящему. В этом абсурдном образе было столько человечности, столько неубиваемой, почти детской веры в себя, что это вызывало не насмешку, а странную нежность.       — Наверное, каждый великий художник должен иметь такой пиджак, — задумчиво произнес Гию. — Чтобы не забывать, с чего всё начиналось. Или до чего упасть во времена… тяжёлого кризиса.       Ренгоку посмотрел на него с восхищением. — Вот! Именно! Гию, да ты гений! Может, и нам с тобой стоит прикупить по такому? Для вдохновения?       — Я, пожалуй, пас, — пробормотал Томиока, отходя от стойки под одобрительный смех Ренгоку. Но в глубине души Гию уверен, что мысль о Тенгене и его тайном пиджаке будет согревать его еще долго.       Кёджиро лишь заливисто рассмеялся и потянул его дальше, вдоль рядов. Он был в своей стихии: неугомонный, громкий, вездесущий. Он здоровался с продавцами, торговался за потёртую косуху, на ходу придумывая истории о её боевом прошлом, и успевал комментировать абсолютно всё. Буквально всё. Гию же чувствовал себя немного сбитым с толку, но не как обычно. Его привычный защитный кокон из тишины и одиночества трещал по швам под натиском этого жизнеутверждающего шума, этого энергичного Кёджиро и этого аляпистого Берлина. И что самое странное — Гию уже не хотелось его чинить.       Насытившись хаосом барахолки, её торгашей и специфичных покупателей, они покупают по бумажному стаканчику горячего глинтвейна, такого сладкого, пряного и согревающего изнутри, и устраиваются на каменных ступеньках, наблюдая за знаменитой «Медвежьей ямой». Холод бетона под ногами, запах прелых опавших листьев и обжигающий глоток слабоалкогольного глинтвейна — и все именно так, как должно быть в это первое воскресенье октября. Гию поднимает ворот пальто и пытается согреть нос паром от своего напитка, а Ренгоку что-то развязно болтает на фоне. Да, все именно так, как и должно быть. Какой-то красноволосый парень в кожаном жилете, будто измазанным всеми красками Берлина, орал хриплым голосом что-то из репертуара Раммштайна, и толпа ему подпевала, смеялась и аплодировала.       Gefährlich ist wer Schmerzen kennt       Vom Feuer das den Geist verbrennt       Гию смотрел, как мышцы на руке музыканта напрягаются в такт аккордам, и ловил себя на том, что неосознанно ищет в этом движении силу, что видел в спортзале. Он отвел взгляд, сжав пальцы на стаканчике с глинтвейном. Знание о себе бывает неудобным. Но от этого не избавиться — можно только научиться с этим жить, стараясь не задевать больное место. Научиться жить с этим, пока шрам не затянется.       Gefährlich das gebrannte Kind       Mit Feuer das vom Leben trennt       — Знаешь, в чём тут главная свобода? — вдруг спросил Ренгоку, отпивая глинтвейн. — Не в том, чтобы делать что хочешь. А в том, чтобы просто быть собой, быть полным посмешищем, и чтобы всем было плевать! Или чтобы даже поддерживали в этом, без разницы. Но главное — без осуждения.       «Быть полным посмешищем», — мысленно повторил Гию. А что значит — «быть собой», если этот «я» внезапно оказался полон противоречий? Тот, кто ценит тишину, но чей пульс учащается от грохота? Тот, кто боится толпы, но чей взгляд пытается найти в ней лишь одного человека? Это знание чертовски не упрощало жизнь. Теперь за страхом иногда проглядывается любопытство, а за тишиной — тяга к громкому аккорду. И оттого она становилась в разы более сложной. И бесконечно более интересной.       От барахолки Кёджиро повёл его глубже, в тихие переулки Пренцлауэр-Берга, где шум рынка сменился приглушённым гомоном из открытых окон кафе. Здесь пахло уже по-другому — свежемолотым кофе и свежей выпечкой.       — А это уже моя вторая любимая берлинская свобода, — объявил Ренгоку, распахивая дверь небольшой кофейни. — Свобода выбора кофе. Серьёзно, тут столько сортов, что голова идёт кругом. Ты только попробуй этот, с нотками... э-э-э... ежевики и тёмного шоколада, например!       Гию, который всегда пил только чёрный американо, вспомнил пристрастие Кё к, прости господи, латте на банановом со вкусом лимонного пирога, и скептически хмыкнул, но бодрящий аромат кофейных зерен сделал своё дело. Они уселись во внутреннем дворике, у невысокого заборчика, за которым спешили куда-то такие же, как он ещё месяц назад, замкнутые и кутающиеся в свои пальто люди. А здесь, внутри, было тепло от уличных обогревателей и отсутствия ветра, и Ренгоку с упоением рассказывал о том, как в этом районе двадцать лет назад тусовались панки, а теперь гуляют мамы с колясками, но дух, мол, всё равно остался. Его пальцы резво скручивали тонкую самокрутку, а взгляд был рассеянно устремлен за их столик, где на мокрой брусчатке дрались голуби из-за крошек круассана.       Внезапно зазвонил его телефон. Ренгоку достал его из кармана своей поношенной куртки, провел по экрану, принимая вызов, и положил телефон на стол, задев кнопку громкой связи. Он был так всецело поглощен процессом (нужно же было аккуратно закрутить самый кончик бумаги!), что, казалось, даже не обратил на это внимание.       — Слушаю! — пробормотал он, не отрывая глаз от своей работы и чуть ли не высовывая язык от старания.       — Кё. Один? — голос из динамика принадлежал Аказе.       На лице Ренгоку появилось усталое облегчение, а потом он на секунду задержал взгляд на Гию, и в его глазах мелькнуло что-то между извинением и предупреждением одновременно.       — Нет, но всё нормально! Как сам? — его голос звучит нарочито бодро, что сразу кажется Гию странным. Ренгоку, видимо, понимает это и сам, поэтому шепотом чертыхается и, наконец, поджигает самокрутку, делая первую глубокую затяжку.       Последовала пауза. Было почти слышно, как на том конце провода Аказа затягивается сигаретой.       — Вытащили, — отрывисто бросает Аказа. — Дело закроют. Час, может, два.       — Хм, бы-ы-ыстро, — протягивает Кёджиро, а его пальцы, держащие самокрутку, чуть заметно подрагивают. Гию понимает: «быстро» — это не равно «хорошо». — А за что тебя в итоге то?..       — Да так, — Томиоке кажется, что сейчас у Аказы недовольно-обиженное лицо, и это заставляет его почти улыбнуться. Про себя, конечно же. — Ненавижу, сука, этих крыс. И еще больше ненавижу ёбанных мусоров, — продолжает делиться тот. — Да, быстро, а как же иначе. Семейный юрист, блять, как обычно, быстро решает все вопросы. Стоит только кому-то позвонить… — Аказа сделал паузу, и Гию представил, как тот сжимает телефон так, что трещит стекло. — Слушай, Кё… — его голос слегка дрогнул, будто он с трудом подбирал слова. — Тот альбом, наш альбом… Который мы слушали лет в четырнадцать, на той заброшке. Помнишь?       Гию застыл, понимая, что стал свидетелем чего-то глубоко личного, чего-то, что не предназначалось для его ушей.       Ренгоку замер, и его взгляд, еще секунду назад следивший за голубями, остекленел. Теперь он смотрел в никуда, и его взгляд стал таким далёким, что Гию понимает, что сейчас Кё уже не с ним, не в уютном дворике модной кафешки, а где-то далеко-далеко, в прошлом.       — Unsere neue Republik… Ist dein Verwaltungsstaat…— почти прошептал он в трубку слова из песни.       — Sie lässt Erinnerungen verschwinden, — медленно заканчивает Аказа. — Я сегодня услышал, когда выходил из обезьянника. И… блять. Я просто сел на ступени участка. Пока тачка, откуда играл трек, не скрылась за перекрестком. В его голосе было столько тоски по чему-то безвозвратно потерянному, по тому времени, когда они были просто пацанами, шляющимися по заброшкам.       — Знаешь, тогда было так… легко. И свободно, — продолжает Аказа. — Надо будет собраться как-нибудь, как раньше.       — Конечно, — голос Ренгоку звучит приглушенно и как-то беззащитно.       — Шина звонил? — всего два слова, но они безжалостно возвращают их в настоящее.       — Нет, — Ренгоку нервно затягивается самокруткой и смотрит на Гию почти испуганно. — Тишина… Но в тот день он сорвался к тебе. На помощь…       — И чем бы этот долбаеб мне помог? Расхуячил бы весь участок? Отпиздил бы всех этих пидрил-мусоров? — последнюю фразу Аказа говорит почти мечтательно. Или Гию кажется?.. Нет, точно не кажется. — Ладно. Не забивай голову. Просто позвонил. Услышал трек и позвонил. — голос Аказы стал окончательно плоским, мертвым, как тогда, на выставке. Раздались гудки. Звонок оборвался. — И тебе пока… — протянул Ренгоку и медленно опустил недокуренную самокрутку в пепельницу. Судя по его взгляду, он все еще был не тут, все еще не сидел во дворике кафе и все еще видел лишь тех четырнадцатилетних пацанов, которые навсегда застряли в прошлом.       Гию молчал. Он только что подслушал разговор, в котором не прозвучало ни одного прямого признания, но было сказано всё. Это был не тот Аказа, которого он видел на выставке, а призрак мальчишки, который до сих пор жил где-то глубоко внутри него и который все еще помнил, что такое дружба.       И этот призрак только что позвонил своему старому другу, потому что просто услышал песню их юности.       Ренгоку наконец перевел на него взгляд.       — Вот, — он горько усмехнулся. — Иногда «спасение» — это худшее, что может произойти. Хуже, чем тюрьма. Потому что из тюрьмы ты, скорее всего, когда-нибудь да выйдешь… А это… это навсегда.       Гию не до конца понимает, о чем конкретно говорит Кёджиро, но молчит. Молчит и смотрит, как его друг постепенно возвращается в горькое настоящее.       Ренгоку отпивает глоток своего приторно-сладкого латте, будто пытается перебить привкус этого разговора, а на его губах остается молочная пенка. Он медленно её облизывает и наконец выдыхает. — Спасибо, кстати, что сообщил тогда. Глупость, конечно, лезть между ними... но иногда кто-то должен эту глупость совершить. Иначе они… — он не договаривает, но Гию итак всё понимает.       Гию молча кивнул. Он снова почувствовал тот странный комок ответственности — неловкой, но необходимой.       Кёджиро раздавил окурок в пепельнице с такой силой, будто хотел раздавить в ней что-то гораздо большее. — Ладно, хватит мрачных тем. Давай закажем еще кофе. А потом продолжим нашу экскурсию, хорошо? Иначе я сейчас начну вспоминать, что еще было на тех заброшках, помимо музыки… И тогда это будет надолго, ха-ха.       Затем был Kulturbrauerei — огромный комплекс из красного кирпича, бывшая пивоварня, а теперь — центр современной культуры. Они прогуливались по мощёным модным дворикам, заглядывая в витрины маленьких кинотеатров, галерей и многочисленных кафешек, откуда заманчиво пахло пиццой, чурросом и пивом. За столиками сидела стильная и очень разношерстая молодежь, и казалось, что все субкультуры мира решили собраться и провести этот воскресный вечер в центре Берлина, болтая за банкой слабоалкогольного светлого и парочкой самокруток.       — В следующий раз придем сюда на какой-нибудь странный и безумно модный артхаусный фильм, договорились? — безапелляционно заявил Кёджиро, и Гию неожиданно для себя самого кивнул.       Они неспешно вышли к одному из участков Стены, разрисованному во все цвета радуги. Гию молча провел пальцами по шершавой, холодной поверхности, ощущая подушечками пальцев бугорки краски и крошащуюся штукатурку. И в этом же тоже была какая-то своя свобода — перекрасить свою боль во что-то новое.       — О, а вот и главный экспонат! — вдруг возбужденно воскликнул Ренгоку, хватая Гию за рукав и таща его к одному из самых известных граффити — тому самому, «Братскому поцелую», который они уже обсуждали в их самую первую встречу. — Ну что, а теперь ты готов к историческому воссозданию? Для инсты! Для потомков!       Гию отступил на шаг с таким ужасом на лице, будто ему предложили не сфотографироваться, а выкинуть на свалку его любимую печатную машинку. А сверху докинуть и ненаглядное шерстяное пальто. И мартинсы. — Кеджиро, я умоляю, нет.       — Да ладно тебе! Это же искусство! Дух времени! Дух берлинской свободы! — Ренгоку уже принял картинную позу, изображая страсть и готовность обнять кого угодно.       В этот момент из-за спины раздался знакомый звонкий смех. — Кё, ты опять за своё? Ты скоро совсем замучаешь бедного Гию своими выходками!       Они оба обернулись. К ним, сияя во всю ширину своей лучезарной улыбки, шла Мицури, в пушистой розовой шубке, светло-зеленых леггинсах и с двумя бумажными стаканчиками с какао в руках она выглядела как самое солнечное пятно в этом пасмурном деньке.       — Мицу! Ты как раз вовремя! Помоги мне уговорить этого буку стать частью истории стрит-арта!       — Ой, да оставь ты его в покое, — она подмигнула Гию и протянула ему один из стаканчиков. — Держи, а то замёрз. Кё вечно забывает, что люди нуждаются не только в духовной, но и в физической пище. А еще иногда замерзают…       Гию с благодарностью принял тёплый напиток. Он наблюдал, как Мицури привычным жестом смахнула пыль с плеча Ренгоку, а тот в ответ что-то радостно затараторил ей на ухо. Они сели на скамейку, и девушка начала эмоционально рассказывать про свой сегодняшний день, не забывая при этом активно жестикулировать и размахивать своей розовой спортивной сумкой. Так Гию и Кёджиро узнали, что сегодня утром она провожала Обаная на очередную суточную смену (а есть дни, когда он не работает?..), потом поняла, что забыла положить ему контейнеры с едой, а эту еду уже успела съесть сама, поэтому ей пришлось покупать любимые креветки бэнг-бэнг Обаная, относить их ему в больницу, а потом судорожно бежать на тренировку по растяжке… А потом она совершенно спонтанно захотела купить себе целых два стаканчика с какао и прогуляться мимо Стены.       Мицури и Кёджиро рассмеялись похожим, точнее, одинаковым смехом — таким громким и таким заразительным, и в этот момент Гию поймал себя на мысли, что они удивительно похожи. Не чертами лица, нет, а какой-то безумной, излучающей тепло энергетикой. Казалось, они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, как будто связаны многолетней привычкой или... кровным родством. Эта мысль показалась ему довольно неожиданной, и он тут же отогнал её, сделав глоток сладкого какао. С розовыми зефирками.       — Ладно, раз Гию такой скромник, давай тогда с тобой сфоткаемся! — не унимался Ренгоку, уже наводя на девушку камеру своего телефона.       Мицури только рассмеялась и уверенно обняла брата за плечи, прижавшись к нему щекой. Они стояли там, на фоне знаменитого поцелуя, два самых ярких и жизнерадостных человека, как минимум, во всем Берлине, если и не во всем мире, и Гию, наблюдая за ними, почувствовал какую-то странную теплоту.       — Знаешь, — сказал Ренгоку, уже отпустив сестру и внимательно рассматривая граффити, — меня всегда поражало, что эта картина — символ падения границ, окончания Холодной войны, но одновременно и про любовь… Ну, и не только про неё. Еще про прощение. Или попытку его найти. Сложно вот так, сходу, обнять того, кто был по другую сторону стены. Или того, с кем ты в ссоре. Это же целый подвиг.       Он сказал это без привычного энтузиазма, почти задумчиво. Мицури кивнула, и её лицо на мгновение стало серьёзным. — Да. Наверное, поэтому это и стало символом. Все хотят мира, но не все готовы сделать первый шаг.       Они постояли так в молчании, а потом Ренгоку снова вернулся к своему привычному «я». — Так, всё, философию на потом! Гию, раз уж ты отказался от исторического кадра, то теперь должен нам чуррос! Я видел киоск совсем неподалеку! Чур мне с нутеллой и взбитыми сливками! В счёт будущих гонораров за мои бесценные экскурсии!       И он, взяв под руки слегка огорошенного внезапным поворотом событий Гию и смеющуюся Мицури, поволок их прочь от Стены, продолжая нести свой жизнерадостный и совершенно нескончаемый словесный поток.       А Гию уже почти не сопротивлялся. Он шёл между ними, и его одиночество, такое привычное и удобное, вдруг стало казаться ему чуть более тесным, чем раньше.       Они проводили Мицури до дома, на ходу без умолку болтая и поедая чуррос. Солнце начало медленно клониться к закату, и Ренгоку ненадолго замолчал, пытаясь языком стереть с лица остатки сахарной пудры. — Ну что? Всё ещё ненавидишь Берлин?       Гию обвёл взглядом улицу: закат, окрашивающий фасады в охру, огни трамваев, бегущих по мокрой брусчатке, пёстрые велосипеды у подъездов. — Ненависть — слишком сильное и утомительное чувство, — медленно проговорил он, подбирая слова. — Сегодня он... допустим.       И для человека, который ещё на днях готов был сжечь этот город дотла, это была целая поэма. Ренгоку понял это без слов и просто улыбнулся.       Они вышли на какую-то особенно оживленную улицу, напичканную дорогими бутиками и спешащими непонятно куда (вечер воскресения, куда вы спешите…) серьезными людьми с не менее серьезными лицами. Ренгоку вдруг оживился и начал рыться в объемном кармане своей куртки-тэдди. — О, точно! Чуть не забыл главное! — он извлек небольшой, тщательно завернутый предмет — какую-то безделушку с барахолки, которую он выторговал у очередного продавца, пока Гию задумчиво перебирал потрепанные книги Керуака. — Держи. У тебя важное задание! Срочная доставка для нашего страдальца искусства!       Гию с недоумением взял сверток в руки. — Я? Зачем мне это нести?       — Потому что я не могу, — Ренгоку мгновенно становится серьезным. Его эмоции сменяются слишком быстро, слишком театрально для того, чтобы в это можно было поверить на самом деле. — У моего братика… Мгм, мне нужно ехать домой прямо сейчас, чтобы помочь ему с докладом по истории, понимаешь? Это очень срочно! А Тенгену эта штука нужна сегодня. Для... э-э-э... нового проекта! Он ждет. Я обещал!       Он ткнул пальцем в сторону роскошного, но несколько мрачноватого здания в конце улицы. Гию присвистнул. Он даже не хотел думать, сколько стоит один квадратный метр в этом дворце, простите, в совершенно обычном жилом доме.       — Его лофт на последнем этаже. Домофон 10. Он в курсе, что ты идешь. Не бойся, он тебя не съест. В таком состоянии он скорее сам развалится, чем на кого-то набросится.       И прежде чем Гию успел возразить, Кёджиро уже бежал к станции метро, крикнув на прощание. — Спасибо, бро! Ты лучший! Завтра всё расскажу!       Томиока остался стоять с дурацким свертком с барахолки в руках и чувствовал себя полным идиотом. Было совершенно очевидно, что Кёджиро его просто подставил, мастерски создав безвыходную ситуацию. Но делать нечего, и Гию обреченно вздыхает и переходит дорогу. Поднявшись на лифте с зеркальными стенами, он с удивлением обнаружил, что дверь в лофт Тенгена приоткрыта. Осторожно войдя, он замер.       Он ожидал увидеть последствия некого апокалипсиса, например, горы пустых бутылок, разбросанную одежду, следы творческого (и не очень) хаоса, но обнаружил нечто противоположное.       Лофт был идеально чист.       Паркет блестел, на огромном столе из слэба царил строгий порядок: стопки книг, чертежи, разложенные как по линейке, и один-единственный серенький MacBook. В панорамные окна, занимавшие всю стену, лились последние лучи апельсинового заката, окрашивая все помещение и многочисленные холсты в теплые, медовые тона. Воздух пах не перегаром и травкой, а древесиной, айкосом и дорогим ароматом какого-то диффузора.       И в центре этой нарочитой, почти монашеской чистоты, неподвижный и обращённый в никуда, сидел Тенген. Последний служитель его собственного опустевшего храма.       На нем не было привычных блестящих худи или дизайнерских костюмов, а только простые черные спортивные штаны и темная футболка с каким-то стершимся логотипом. Его обычно ослепительные и уложенные волосы сейчас были просто чисто вымыты и растрепаны. Он неподвижно сидел, скрестив босые ноги, и смотрел на заходящее солнце над берлинскими крышами, и в его позе читалась такая нескрываемая усталость, что Гию стало неловко за свое вторжение.       Он кашлянул.       Тенген медленно обернулся. Его лицо было без макияжа, бледное, с яркой гематомой под глазами, но, самое главное, его взгляд был абсолютно трезвым.       — Томиока?.. Что ты здесь делаешь?       Гию протянул сверток. — Кё. Сказал, срочно передать. У него с братом проблемы.       Тенген взял подарок, и на его губах дрогнула тень улыбки. — Проблемы с братом... Классика. Садись, — он махнул рукой в сторону гостиной. — Кофе хочешь? Я как раз думал сварить.       Это было немного неожиданно, и Гию просто кивнул и опустился на край дивана, чувствуя себя настолько не в своей тарелке, насколько это вообще, блять, возможно, если ты находишься совершенно один в лофте Узуя.       Тенген молча налил ему кофе из гейзерной кофеварки в простую белую кружку. Никакого японского фарфора или дизайнерского стекла. — Кё пытается меня примирить с человечеством через мелкие поручения, — прокомментировал он, ставя кружку перед Гию. — Его любимая тактика. Надоедливая, но... довольно-таки эффективная, как показывает практика.       Он прислонился к деревянной столешнице, держа в руках свою кружку, и снова посмотрел в окно. Минуту они сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем каких-то часов. — Чёртов закат, — вдруг тихо сказал Тенген, не оборачиваясь. — Каждый день одно и то же. И каждый раз... чертовски прекрасно. Знаешь, это напоминает о том, что все твое дерьмо — просто пылинка в масштабах этой вселенной.       Гию ничего не ответил. Он просто пил кофе и смотрел на спину этого странного и сломанного человека, который вдруг перестал казаться каким-то монстром. Теперь это просто очень уставший парень в чистой, пустой и такой одиноко-огромной квартире.       — У тебя здесь очень красиво, но… — Томиока запнулся, подбирая слова. — Но как-то… одиноко. Как будто здесь никто не живет.       — Думаешь, не хватает пары десятков розовых подушек и разноцветных гирлянд? — беззлобно хмыкает Тенген. Они молча переглядываются. И также молча улыбаются друг другу.       А потом сидят в тишине еще какое-то время. Допив кофе, Гию поднялся. — Мне пора.       Тенген кивнул, все так же глядя в окно. — Ага. Спасибо за подарок. И... за компанию.       Гию вышел в подъезд, и дверь за ним тихо закрылась. Спускаясь на лифте, он понял, что видел сегодня не одну свободу, а две. Шумную, яркую, карнавальную — с Ренгоку. И тихую, горькую, одинокую — с Тенгеном. И неизвестно, какая из них была настоящей.       А может, и обе. Гию вернулся в свою комнату, все еще улыбаясь, и небрежно повесил пальто. И не включая свет, подошёл к окну, за которым зажигались огни вечернего города, некогда ненавистного и вдруг ставшего таким "допустимым". В голове еще звучал смех Мицури, радостный голос Кёджиро и молчание Тенгена. Гию не чувствовал усталость от насыщенной прогулки, не чувствовал опустошения от долгого общения, он чувствовал лишь странное, какое-то щемящее чувство будто внутри освободилось место. Место для чего-то нового.       Он повернулся, и его взгляд упал на очертания печатной машинки. И ему вдруг захотелось написать не о чем-то плохом, а о запахе пряного глинтвейна и пыли на барахолке, о том, как шершавая краска на Стене ощущается под пальцами, о том, как свечи потрескивают над стеклянным столиком, отбрасывая дрожащие тени на разбросанные карты таро. О том, как сложно и как важно быть «допустимым».       Он ещё не знал, с чего начнет, но он впервые за долгое время почувствовал, что у него есть что сказать. И это «что-то» было чем-то «хорошим». Впервые за всю его гребанную жизнь у него было что написать «хорошего».       Гию, все также в темноте побрел к столу, чтобы поставить чайник. Рядом, на старой деревянной поверхности, стояла кружка. Простая, белая керамическая кружка. Он бездумно взял её в руки, чтобы заварить в ней чай и лишь потом почувствовал приторный запах.       Сначала мысль не отложилась. И лишь через секунду он понял. Запах молока. Запах, ненавистный с детства. Он замер, и весь этот теплый, солнечный день резко и болезненно погас.       Улыбка медленно сползла с его лица.