запах свободы

глава писалась под:

2000 elefanten - die wilde jagd

je serai toujours - dernière volonté

гореть - lumen

я ничего не могу с собою сделать - электрофорез

цветаева - ваня дмитриенко

      Утро началось с того, что не началось вовсе. Серое берлинское небо за окном аудитории молчаливо сливалось с мертвенным свечением монитора, на котором Гию безуспешно пытался сконцентрироваться на лекции по литературе модернизма. Речи профессора Убуяшики, обычно такие точные и вдохновляющие, сегодня доносились будто сквозь толщу воды, и его слова пролетали мимо ушей.       — ...и именно в этой фразе Кафки: «Ищите смысл, а творите такую бессмыслицу, что и не придумаешь»… заключена вся абсурдность попыток современного человека найти смысл в своих же действиях… перед лицом экзистенциальной пустоты, которую проживал писатель, он…       Гию смотрел в запотевшее окно лекционного зала, на котором медленно ползли капли дождя. Смысл. Тот самый смысл, который он так отчаянно искал в своих книжках, в многочисленных стаканчиках кофе, в пачке любимого кэмела. Тот самый смысл, который вдруг оказался спрятанным не в безмолвной тишине пустой библиотеки. Он разглядел его в самом эпицентре хауса, рассмотрел в этой странной и несуразной компашке. В выгоревшем Кё. В треснувшей маске Тенгена. В… Санеми?       Гию чувствовал себя так паршиво, будто провел ночь не в кровати, а снова на той самой скейт-площадке, собирая осколки после взрыва.       Профессор, заметив его отсутствующий взгляд, мягко кашлянул, привлекая внимание. — Господин Томиока, ваше мнение? Согласны ли вы, что писатель обречен быть лишь регистратором этого абсурда, или же его долг — пытаться найти в нем свой, пусть и хрупкий, смысл?       Гию вздрогнул, резко оторвавшись от созерцания серого берлинского неба. Он почувствовал на себе взгляды сокурсников, и к горлу подкатил такой знакомый и уже почти родной нервный ком. — Я думаю… — его голос прозвучал слишком хрипло, так, как будто он говорил в последний раз примерно никогда, и ему пришлось прокашляться. — Что долг писателя — быть честным. Даже если эта честность… обжигает и не оставляет места для, э, утешений? Регистрировать абсурд — это… м-м, уже некая форма сопротивления ему, — он замолчал, обдумывая свою дальнейшую мысль. — А молчание — это и есть настоящее поражение.       Убуяшики одобрительно кивнул. — Прекрасная мысль. Помните, коллеги: чтобы писать о жизни, иногда нужно перестать прятаться от нее в библиотеках. Даже самый горький опыт — это топливо.       Топливо. Да, последние дни предоставили ему его с лихвой. Целый склад горючего материала. Но он боялся, что одна спичка и… всё сгорит дотла.       После пары он машинально потянулся в библиотеку, как раненое животное в свою нору. Его излюбленный уголок в отделе германистики был его крепостью: глухая стена, узкое окно, смотрящее в кирпичную стену другого корпуса, и стол, заваленный книгами, исписанными черновиками и одиноким листком из печатной машинки. Тусклый свет старинных светильников создавал внутри библиотеки свой, отдельный от серого берлинского дня, мир. Мир, пропахший старыми переплетами, древесиной стеллажей, пылью и тишиной. Такой густой и тегучей тишиной, что ее можно было жевать, как безвкусную резину. Здесь он мог быть невидимкой, просто еще одним призраком в царстве призраков.       Гию открыл потрепанную тетрадь. Та самая строчка: «Он пах травкой, кровью, дешевыми сигаретами и чужим страхом…», которую он переписал в свой видавший виды молескин, смотрела на него, как обвинение. Он вывел ее дрожащей от бессонницы рукой, а теперь она жила своей собственной жизнью, требуя продолжения. На соседней странице — старые, еще сентябрьские, заметки о Санеми: «глаза как у загнанного волка», «смех — хриплый скрежет металла по стеклу», «пахнет опасностью».       С раздражением он зачеркивает последние фразы и с силой, почти рвущей прочную бумагу, выводит поверх: «пахнет болью. и дымом. дымом сгоревших мостов». Гию пытается рационализировать хаос, вписать его в аккуратные строчки, чтобы получить над ним контроль. Но слова вновь кажутся плоскими и фальшивыми.       С чего начать? С Кёджиро? С его пустых глаз на рассвете, в которых утонул весь тот огонь, что согревал Гию все эти недели? С Тенгена, с этого ослепительного павлина, чьи перья вдруг оказались вымазаны в грязи и стыде, который он сам и породил? Или... с него? С Санеми? С той животной, всепоглощающей ярости, что почти перманентно висит в воздухе рядом с ним, плотнее тумана?       Гию попытался писать. Вывел: «утро было влажным и холодным, как похоронный саван...» — и зачеркнул. Это была очередная ложь. Красивая метафора, за которой не стояло ничего, кроме желания спрятаться за красивостью слога.       Как описать боль, которую ты не переживал, но видел в глазах другого? Как описать чужое падение, не падая самому? Я — регистратор, но что я могу зарегистрировать, кроме собственной растерянности?.. Их боль — не мой сюжет. Их крах — не моя история. Или?..       Он понял, что профессор Убуяшики был прав. Гию не просто прятался от жизни, он прятался от самого себя. Он прятался от людей, от своей книги, от города, который наконец-то начал показывать ему свое настоящее, ободранное до костей лицо. Берлин больше не был серым и безликим. Он был ядовито-ярким, как худи Ренгоку, и черным, как душа Санеми.       Гию сидел, уставившись в чистый лист, и чувствовал, как тишина библиотеки из уютной становится давящей. Привычный шорох страниц, переворачиваемых где-то вдалеке, теперь звучал назойливым шепотом. Даже книги на полках, его верные друзья, словно смотрели на него теперь с немым укором и молча вопрошали: «Ты хотел вдохновения? Так ты его получил. Почему же теперь ты не можешь его переварить?»       Ему стало душно. Физически душно. Ему требовалось не интеллектуальное усилие, а движение, чтобы встряхнуть этот внутренний ступор, чтобы сбросить с себя одеяло собственной беспомощности.       Гию резко захлопнул тетрадь. Старый стул жалобно взвизгнул, нарушая благоговейную тишину зала. Не глядя по сторонам, Томиока сунул блокнот в рюкзак и почти бегом направился к выходу. Ноги сами понесли его прочь от пыльных фолиантов, прочь от призраков великих писателей, прочь от самого себя — навстречу холодному берлинскому ветру, который, как он внезапно надеялся, мог развеять туман в его голове.       Он вышел из библиотечного корпуса, и порыв ледяного воздуха больно ударил в лицо. Вместо ожидаемого облегчения — лишь физический дискомфорт, резкий и отрезвляющий. Гию натянул рукава растянутой худи с эмблемой его дрезденского университета, спрятался в огромном капюшоне и пошел вперед, не разбирая дороги, подставляя спину колючему ветру. Он шел через почти пустынный университетский двор, сигарета привычным движением оказалась между зубов, а в ушах — лишь монотонный шум кровотока, и смотрел на низкие тучи, обволакивающие мрачное небо, и судорожно курил, пытаясь заглушить странное, щемящее чувство в груди.       Его рассеянный взгляд зацепился за мрачное здание из кроваво-красного кирпича. И за Масачику, материализовавшемуся, подобно призраку, из тяжелых дубовых дверей того бордового корпуса. Кумено кутался в свою извечную безразмерную черную зипку, а капюшон скрывал пепельное лицо с темными бороздами синяков под глазами.              Масачика не просто смотрел на Гию — он видел. Он будто бы правда видел всю ту внутреннюю дрожь, что Гию так тщетно пытался подавить.       Их глаза пересекаются лишь на секунду. Пустой, уставший взгляд Масачики скользит по Гию без всякого интереса. Его взгляд, не выражающий ровным счетом ни-че-го, скользнул с Томиоки на мрачное здание, а потом снова обратно. Он уже почти прошел мимо, но затем резко остановился, не оборачиваясь, лишь наклонив голову вбок. Уголки губ Кумено попытались дрогнуть в чем-то, что, видимо, должно было напоминать улыбку, но оказалось всего лишь жалкой гримасой усталых мышц.       — Ну, что… готов подняться в свой собственный ад? — его голос — плоский, без какой-либо интонации. Будто он читал прогноз погоды для обреченных.              Так тихо и равнодушно, что Томиока непонимающе поворачивается вслед Масачике. Может, показалось? И обращался ли Кумено вообще к нему?..       Масачика подошел слишком близко, протянул дрожащую руку к его лицу и выхватил своими длинными и худыми пальцами сигарету из губ Томиоки. И спокойно пошел дальше, оставляя за собой шлейф чего-то кислого и чужеродного, бесшумно растворяясь в тумане, застилающем университетский двор. Будто и не говорил и не делал ровным счетом ничего. Оставив после себя лишь запах озона. И пустоты.       Гию остался стоять в оцепенении. Это было так по-хичкоковски, что невольно вызывало улыбку. Не хватало только карканья ворон, но он уверен, что если бы сильно захотел и прислушался, то уловил бы в этой мрачной тишине и это.       Гию посмотрел на тяжелую дубовую дверь корпуса, откуда только что выплыл Масачика. Потом на свои дрожащие пальцы. И снова на дверь.       А потом подошел к кроваво-красному зданию и толкнул дверь, за которой, если он ничего не путает, находились спортзалы и лаборатории. Контраст — оглушающий. Давящая тишина библиотеки и безмолвие пустого двора университета резко сменилась гулким какофоничным эхом — грохотом захлопывающихся дверей, гулом чужих разговоров и скрипом кроссовок по старинному деревянному полу. Воздух теперь пах не пылью, а хлоркой из бассейна и чем-то странно-химическим.       Гию пробирается сквозь толпу студентов, стараясь ни на кого не смотреть, и чувствует себя призраком в чужом измерении. Это мимолетное столкновение с Кумено лишь подстегнуло Гию. Он ускоряет шаг, сворачивает за угол и направляется к лестницам. Там, где его ждет знакомая дверь. Там, откуда доносится приглушенный лязг железа. Место, куда Томиока никогда бы не пошел в ясном сознании по своей воле.       Университетский спортзал в этот час был почти пуст. Воздух, густой и спертый, пропах потом, старым деревом и пылью, застоявшейся под потолочными балками. Где-то ритмично стучал тренажер, и кто-то тяжело дышал. Обычно Гию отсиживался на парах по физре на скамейке запасных, делая вид, что завязывает потрепанный шнурок на своих годами не сменяющихся чёрных конверсах в сотый раз. И если бы физрук (и Шинобу!) узнал, что он, Гию Томиока, явился в тренажерный зал просто так, то просто-напросто не поверил бы. А Кочо принудительно еще записала бы его к психиатру… Физра была его личным адом — необходимость двигаться на виду у всех, пытаться координировать свои неловкие движения под насмешливыми, как ему казалось, взглядами…       Гию замер. Потому что в углу, у стойки со штангой, был он.       Санеми.       Гию увидел его впервые с выставки. Впервые с той ночи. Он был один. Без Аказы. На Санеми — серые оверсайз спортивки и простая чёрная футболка, обтягивающая торс так, что был виден каждый мускул, проступающий через тонкую мокрую ткань. Его волосы, мокрые от пота, прилипали к лицу, открывая обзор на многочисленные шрамы и шею. На шею, с которой уже почти сошёл тот самый след от удавки, оставив после себя лишь желтовато-зелёный синяк. Будто ошейник. Серые штаны, мокрые от пота, плотно облегали пах, и… Гию резко отводит взгляд, почувствовав, как по лицу разливается предательский жар, а в горле пересыхает.       Он не просто занимался. Он будто вел войну с железом, с собственным телом, с чем-то невидимым, что висело на нем неподъемным грузом. Это был не тот хаотичный Санеми со скейт-площадки. Это был не тот нетрезвый Шиназугава, который пытается найти что-то или, точнее, спрятаться от чего-то в своем употреблении. Это был не тот разбитый человек с выставки, не тот опытный уличный боец. Этот Санеми был машиной для уничтожения самого себя.       Его лицо было искажено яростью, мускулы на спине и плечах, обычно скрытые мешковатой одеждой, напряжены до предела, покрыты блестящей пленкой пота и прочерчены вздувшимися венами. Он делал становую тягу. Штанга с огромными блинами, казалось, весила неподъемно, но он рывком, с низким, хриплым стоном, вырывал ее с пола, заставляя металл прогнуться. Это было больше похоже на акт насилия над самим собой.       Гию замер у входа, вжавшись в косяк двери, и почувствовал, как перехватывает дыхание. Он видел, как дрожь пробегала по ногам Санеми, как его пальцы белели от сжатия грифа, как он снова и снова бросал вес на пол с оглушительным лязгом, от которого вздрагивали стены, делал несколько судорожных вдохов и снова хватал гриф, будто пытаясь оторвать от пола не железо, а всю свою ярость.       Его руки и без того — летопись уличных драк и падений с рампы, украшены свежими отметинами. На сбитых, деформированных костяшках цвели фиолетовые подтеки — молчаливые свидетели его «разговора» с Аказой. Рядом — засохшие, почти черные корочки крови. Напоминание об избиении Тенгена.       Каждая его мышца была напряжена, тело было живым воплощением того напряжения, что висело в воздухе на выставке.       Гию не решался пошевелиться, боясь привлечь внимание. Он был писателем, наблюдателем, и сейчас он наблюдал за тем, как человек пытается физически разорвать те цепи, что сковывают его изнутри.       У Томиоки перехватило дыхание. Он все также стоял на пороге, чувствуя, как кровь ударила в лицо.       И тут Гию понял. Окончательно и бесповоротно.       Это не было уже не просто вдохновением. Это не было желанием разгадать загадку или спасти потерянную душу. Это было куда проще и страшнее.       Гию потянуло к этой силе. К этой грубой, неотёсанной, животной красоте. К тому, как двигалось это тело — с абсолютной, нечеловеческой грацией загнанного в угол зверя. Он вспомнил спину Санеми на проекторе, но не как объект унижения, а как объект искусства. Вспомнил хриплый смех, запах пота и табака, ярость в его глазах и ту пустоту, что была после. И была там всегда.       И сердце Гию не просто ёкнуло. Оно сделало, блять, сальто прямо в грудной клетке, заставив похолодеть кончики пальцев. А лучше бы просто остановилось…       Томиока хотел не просто писать о Шиназугаве. Он хотел этого. Прикоснуться к этой силе. Обжечься об этот огонь. Быть тем, на кого направлен этот взгляд, полный такой концентрации. Это было чистое, животное влечение, застилающее пеленой жалкие остатки разума Гию.       Санеми закончил подход. Он отпустил штангу, и она с оглушительным грохотом рухнула на пол. Он тяжело дышал, упираясь руками о колени, его спина вздымалась. Его взгляд, мутный от адреналина и боли, скользнул по залу и случайно — или не совсем — наткнулся на Гию.       Они замерли. На секунду. Две.       Санеми буквально отшатнулся, будто увидел призрака. Его брови поползли вверх, а на изрезанном шрамами лице смешались усталость, недоверие и очередная вспышка ярости. Он совершенно точно не ожидал здесь никого увидеть, а уж тем более — Гию.       — Ты?.. — голос Санеми прозвучал хрипло, он сглотнул, пытаясь перевести дух. — Блять, Томиока, у тебя что, жучок, нахуй, в башке? Ты здесь чего забыл? Ты, блять, следишь за мной?..             По спине пробежал ледяной холодок, но Гию не отступает под напором этого взгляда. Что-то за последние дни — бессонная ночь за печатной машинкой, панкейки у Мицури, сегодняшнее динамичное утро — дало ему какую-то хрупкую, но упрямую уверенность. Он медленно кивает на брошенную штангу. — Это... помогает?       Санеми фыркает, оглядывая Гию с ног до головы с откровенной насмешкой. Его взгляд будто видел насквозь — всю дрожь Томиоки, весь его наивный ужас. — Забей, писака. Всё равно не поймёшь. И Шиназугава поворачивается, чтобы уйти.       — Я много чего не понимаю, — снова не отступил Гию, делая шаг вперед. Пол под ногами был липким от пота, в воздухе — тошнотворный запах железа и соли. — Но наблюдаю.       Что-то дрогнуло в лице Санеми. Ярость схлынула, сменившись чем-то тяжелым и пока еще неизведанным для Гию. Какой-то… апатией? Шиназугава устало провел рукой по лицу, будто пытаясь отмахнуться от назойливого Томиоки, и потянулся к своей спортивной сумке. Он сел на тренажер, достал смятую пачку сигарет, а оттуда — небольшой сверток фольги. Пальцы, только что сжимавшие железный гриф, теперь с поразительной точностью развернули фольгу, высыпали травку на бумагу и быстрым, привычным движением скрутили толстый косяк. Санеми зажал блант в зубах и прикурил, глубоко затягиваясь. Он задержал дым в легких до предела и только тогда выдохнул плотным молочно-белым облаком, которое медленно повисло в спертом воздухе зала.       Он молчит, и Гию не знает, сколько времени они уже так смотрят друг другу в глаза. Санеми молчит, а Гию ждет ответ. Гию не убегает и ждет ответ.       — Наблюдай, — пробурчал Санеми сквозь зубы. Его голос стал хриплым и разморенным, плечи немного расслабились, а взгляд стал мутнее. Травка делала свое дело, выжигая агрессию, обнажая глубинную усталость. — Только отъебись от меня.        У Санеми завибрировал телефон, и он, не отрываясь от Гию своим теперь уже остекленевшим взглядом, достал его и ответил, не глядя.       — Блять, Масачика... — он приложил телефон к уху. — Че тебе?.. Я же сказал, что нет, блять, ничего нет на руках, всё отдал уже. Отъебись... Че? — Он прищурился, пытаясь разобрать слова. — Где?.. В ментовке?.. Нихуя не слышно, вынь хуй изо рта... Кто?.. Аказа?       Вся расслабленность слетела с Санеми в одно мгновение. Глаза прояснились, зрачки сузились. Он резко выпрямился, тело вновь наполнилось напряженной, готовой к взрыву энергией.       — Блять… блять-блять-блять, — выдохнул он и рванулся к выходу, к своей сумке, чтобы собраться.       И тут Гию, движимый внезапным порывом, которое было сильнее страха, переступил через невидимую черту. Он не схватил Санеми за руку — тот бы его просто сломал, он просто сделал шаг, преградив ему путь, и произнес тихо, но с невероятной для него самого четкостью: — Он же тебя предал? Ты же его ненавидишь сейчас? Зачем ты бежишь? Зачем ты его спасаешь?       Повисла мертвая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Санеми. Он замер, медленно поворачиваясь к Гию. На его лице было неподдельное изумление, смешанное с нарастающим раздражением. Казалось, он не верил своим ушам.       — Ты... Ты ничего, сука, не понимаешь! — его голос сорвался на низкий, опасный шепот, полный такой лютой ненависти, что Гию почувствовал ледяной холодок вдоль позвоночника. — Он... мы... Заткнись! Просто заткнись, пока я не переломал тебя пополам, блять.       Но первый порыв был уже сломлен. Санеми больше не рвался слепо на вызов. Он яростно тряхнул головой, сжал кулаки, плюнул на пол прямо между ними и, отшвырнув плечом Гию в сторону, все же пошел к выходу, но теперь его шаги были не такими стремительными.       Семя сомнения было посеяно. И Гию, все еще прислонившись к стене и пытаясь отдышаться, впервые видел, как треснула эта непробиваемая броня.       Санеми остановился в дверях, не оборачиваясь. Его голос — глухой и отстраненный: — Ты думаешь, это «предал»? Предал он тогда, год назад, а сейчас… Это не детский сад, писака. Мы — это... система... и без этого мы оба просто развалимся, нахуй, на куски. И он это знает. И я это знаю. А ты не знаешь ни-ху-я. Так что не лезь, блять, не в свое дело, — и исчез.       Гию медленно сполз по стене, опустившись на корточки. Ладони дрожали, в ушах все еще стоял тот низкий шепот. Он только что сунул руку в клетку с раненым зверем и чудом остался с целыми пальцами.       Но он увидел что-то помимо клыков.       Он увидел боль. Не истеричную, не демонстративную, а глубинную, системную, на которой держится вся эта адская конструкция под названием «Санеми и Аказа». Это была не любовь и не ненависть. Это была созависимость, страшная и прочная, как стальные наручники.       Гию достал телефон, пальцы плохо слушались. Открыл заметки и дрожащей рукой напечатал:       «Он не бежит к нему. Он бежит от себя.       Аказа — единственное, что не дает ему разлететься на атомы.       Они — система. Костыль и допинг.             А я ничего не понимаю…»       Гию не ушел, он просто не смог. Вместо этого подошел к грифу, который бросил Санеми, посмотрел на тяжеленные блины, сгрёб со штанги все лишнее, оставляя самый минимальный вес. И попытался сделать одно единственное повторение. Его тело взорвалось от непривычной нагрузки, мышцы горели, спина согнулась под неправильным углом. Но он сделал это. Конечно, он не стал сильнее, но он делал это для того, чтобы почувствовать. Чтобы попытаться понять ту грань, на которой балансирует Санеми.       Гриф с жалкими десятью килограммами на концах с глухим стуком рухнул на пол. Руки Гию тряслись, ладони горели, он тяжело дышал, оперевшись о стойку, и смотрел на свое бледное отражение в запотевшем зеркале. Он смог прикоснуться к источнику боли, хотя бы таким образом.       И теперь его книга должна была измениться?       Воздух на улице, куда он вышел спустя несколько минут, был холодным и влажным после душной жары спортзала. Гию глубоко вдохнул, но тот запах пота, железа и травки, что витал вокруг Санеми, казалось, въелся в его одежду, в волосы, в ноздри. Он зажёг сигарету дрожащими руками, но даже едкий дым не мог перебить его.       Гию стоял, прислонившись к кирпичной стене университетского корпуса, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его аккуратный, упорядоченный мир трещал по швам. И он больше не мог просто наблюдать. Он больше не хотел просто наблюдать.       Он достал телефон, открыл чат с Кё: «Аказа в ментовке. Я пытался остановить Санеми. Кажется, только все испортил».       Гию не ждал ответа, он просто положил телефон в карман и сразу же закурил вторую сигарету, пытаясь заглушить странное чувство в груди. Это была ответственность. Та самая, от которой он всегда бежал.       И он понял, что точка невозврата пройдена. Уже не для Санеми. А для него самого.       Вернувшись в общагу, Гию идет в душ и включает холодную воду на полную мощность. Ледяные струи ударили по спине, перехватив дыхание. Он вжался лбом в прохладную кафельную плитку, пытаясь загнать навязчивую картинку обратно в подсознание: игра мышц на спине, вздувшиеся вены на предплечьях, мокрые от пота волосы на затылке, след от «ошейника» на шее, серые штаны и…       Тело больше не слушалось. Под струями ледяной воды, там, внизу живота, пульсировало плотное и противное напряжение, стыдное и настойчивое. Гию сжал кулаки, пытаясь силой воли подавить эту физиологическую измену. Только не это. Только, блять, не это…       — «Поднялся, блять, в свой собственный ад…» — пронеслись в голове судьбоносные слова Масачики.       Гию проводит ладонью по лицу, смывая пот и воображаемую грязь, но ощущение не проходит, оно становится лишь острее и мучительнее на контрасте с ледяной водой. Каждая клетка тела помнила ту животную грацию, ту необузданную силу и ярость и отзывалась на это воспоминание унизительным возбуждением. Ледяные струи воды обжигали кожу, но на ней все равно пылал жар. И это ощущение — память о каждом мускуле Санеми, о его шрамах… Гию с ужасом ловит себя на мысли, что представляет, как эти сильные руки со сбитыми костяшками, которые только что отрабатывали удары, касаются его, и у него перехватывает дыхание. Гию тошнит от самого себя, от этого желания одновременно, от этого осознания — все оказалось куда примитивнее и одновременно намного правдивее всех его высоко-интеллектуальных заморочек.       Это не просто вдохновение. Это болезнь. Голод. Примитивный и постыдный голод. И Гию голоден именно из-за него. Он голоден… для него?       В комнате Гию скинул мокрую одежду и натянул лонгслив Тенгена. Ткань, мягкая и шершавая, казалось, жгла кожу. «Жить полной жизнью можно лишь ценой своего «я»…». Он сглотнул ком в горле. Его старое «я» было тихим, упорядоченным, безопасным, и сейчас оно трещало по швам. Старый Гию не видел красоты в сломанном и опасном, а вот новый… А вот новый — конченный долбаеб, судя по всему.       Он сел за печатную машинку. Та самая фраза — «Он пах травкой, кровью...» — теперь кажется детским лепетом, очередной попыткой спрятаться за красивыми словами. Он выдрал лист, скомкал его в тугой шар и отшвырнул в угол. Пальцы легли на клавиши.       Он каялся. Он признавался себе в самом постыдном.       Он больше не писал о монстре.       Он писал о человеке.       И это было страшнее и правдивее всего, что он делал до этого.       «Он был прекрасен, как обнаженный провод под током. И я, идиот, стоял и ждал, когда меня ударит.       Не мог отвести глаз.       А мое предательское тело уже тянулось к нему, чтобы получить свой разряд. И хотело этого больше всего на свете…».