запах свободы

Санеми смотрит на Гию, и Гию смотрит на него в ответ. Они вдвоем в комнате Санеми, а за окном берлинская ночь. И как будто бы всё на свете вело Гию именно к этому моменту, и еще всего месяц назад Томиока ныл о своем Дрездене, а теперь, посмотрите-ка, сидит тут — ну, нихуя себе, а, как будто бы Гию всё свою жизнь жил ради этого момента... Конечно, если закрыть глаза на то, что у Санеми отхода после мефедронового марафона. И он все еще хочет, чтобы Гию съебался, но почему-то не прогоняет. Но Санеми все еще смотрит на Гию и не прогоняет, и Гию смотрит на него в ответ и не выдерживает. Он хотел спросить это еще с того самого вечера в баре, когда его пьяной смелости хватило лишь на то легендарное «когда ты в последний раз трахался, Санеми?»… — Расскажешь, что случилось с Гёмеем?.. Гию понимает, что вопрос несколько не к месту, но когда вообще с Санеми будет подходящий момент? Шиназугава хмурится, затягивается сигаретой и медленно выдыхает дым, не разрывая пристального зрительного контакта. Под его грозным взглядом Гию тоже хочется закурить. Или просто встать и уйти. Но никуда он теперь, конечно же, не уйдет. — Не твоего ума, блять, дело, — рыкает Санеми и отводит глаза. Теперь он прожигает взглядом огонек сигареты в своих трясущихся пальцах. Ну, конечно, а чего Томиока, собственно, ожидал? Не выгнал сразу после пробуждения и на том спасибо… Гию медленно встает с пола, чтобы размять затекшие конечности. — Чё, по съёбам наконец-то? — Не дождешься, Санеми. Шиназугава ворчит себе что-то под нос про ахуевшего писаку, которого никак не выгнать из комнаты, но Гию слушает лишь краем уха, пока подходит к подоконнику, раздвигает пыльные жалюзи и открывает окно, впуская наконец свежий воздух и звуки ночного Берлина — дождь, гудки машин, сирены, крики редких пьяных прохожих. Когда он обернулся обратно к Санеми, тот уже снова клевал носом, его голова то опускалась, то поднималась, будто он боролся не только со всей своей жизнью, но даже со сном, — нижняя челюсть была напряжена, а во рту тлела сигарета. Гию аккуратно тянется к лицу Санеми, чтобы забрать её, но его руку грубо перехватывают, и он шипит от боли — точно останутся синяки, — и резко притягивают к себе. Гию еле остается стоять на ногах и теперь смотрит на Шиназугаву впритык. И нервно сглатывает. Санеми сдавливает его запястье еще сильнее и притягивает его еще ближе, и теперь между их лицами — буквально несколько сантиметров. Несколько ебучих сантиметров. От него пахнет пóтом, беспокойным сном, какой-то химией и заёбанностью от всего этого дерьма. — Ты чё, нахуй, делаешь?! — глаза у Санеми, обычно темно-серые, в темноте комнаты кажутся почти черными, из-за чего не видно бегающие зрачки, которые всё еще больше, чем должны быть; капилляры в них полопались, что добавляет его взгляду еще больше злости, и на нижних веках — фиолетово-серые синяки, заострившиеся скулы, и, — о! — белые пушистые ресницы. Гию моргает, разглядывая его лицо, а Санеми недовольно трясет его, не ослабляя хватку. — Ты снова тянешь ко мне свои культяпки?! — Я хотел достать сигарету. Это опасно — засыпать с сигаретой во рту. Санеми наконец отпускает его (или, наоборот, к сожалению?..) и удивленно хлопает своими ресницами, и Гию правда больше не может дышать, когда Санеми так делает, ведь у Санеми, мать его, Шиназугавы они белые, блять, белые, длинные и пушистые, словно крылья какой-то безобидной бабочки. И это так странно, это кажется таким чужеродным на его лице, это так не вяжется с его привычным взглядом исподлобья (Гию никогда больше не будет бояться его сурового выражения лица, ведь теперь он знает про эти чудесные белые ресницы), шрамами и оскалом, что Гию может лишь улыбаться, ведь говорить он, судя по всему, снова разучился. Ведь у Санеми, оказывается, белые ресницы. Пока Гию потирает запястье, Санеми молчит и старается не смотреть Томиоке в глаза. Гию берет с подоконника переполненную пепельницу в форме черепа (ну, конечно же!..) и ставит её на пол у кровати. — У меня ног нет, что ли? — вяло ворчит Санеми, когда Гию достает из пакета бутылку воды с электролитами, но сопротивлялся он, очевидно, просто из принципа, и теперь жадно пьет, а капли стекают по его подбородку, шее, попадают на ключицы, грудь… Гию снова залипает на него, впервые имея возможность рассмотреть его татуировки (да, татуировки и только татуировки!) так близко: иероглифы под ключицей, блеклый католический крест на грудине, сколопендра, обвивающая нижнюю часть шеи, подобно пугающему ожерелью; след от человеческих зубов, прямо поверх самого жуткого шрама, который остался на шее после укуса какого-то животного, неразборчивые матерные надписи и иероглифы на костяшках… — Ты чё?.. — Санеми замечает, как Гию снова на него пялится, вопросительно поднимает бровь и смотрит настороженно. — Ты, блять, реально сталкер какой-то, знаешь?.. — Я смотрел на твои тату. Очень… очень классно выглядит. Санеми продолжает подозрительно смотреть на Гию, а тот продолжает говорить. — А у них есть какой-то смысл? Или просто?.. — По разному, — Шиназугава снова молчит, и молчит он так долго, что Томиока уже решает, что на этом рассказ о нательной живописи закончен, но Санеми обреченно вздыхает и показывает на россыпь звезд на локте. — Это с потолка Масы спиздил, а это, — он поворачивается спиной (и Гию, конечно же, не смотрит на его мышцы), и теперь перед глазами Гию демонические глаза, — это по приколу, но в семнадцать я правда надеялся, что это защитит меня от кошмаров. Как видишь, не помогло, — он хрипло смеется и показывает запястья, которые полностью покрыты какими-то абстракциями наперебой со строчками из песен. — Смысла ноль, просто выглядит пиздато. А сколопендра это, нахуй, мое тотемное животное, я не мог её не набить. — А отпечаток зубов на шее? — Это, — Санеми подносит пальцы к тату и дотрагивается до шрама. — Напоминание мне, — он скалится, и это выглядит еще более жутко, чем сама татуировка и шрам, который она не перекрывает, а лишь подчёркивает. Он показывает еще сигарету на боковой поверхности ладони, огонек на среднем пальце, какие-то надписи готическим шрифтом, чей-то темный силуэт с пистолетом, нож с окровавленным лезвием, а потом Гию обращает внимание на непонятный символ на левом запястье. Санеми краснеет и бурчит что-то про знаки зодиака. — Никогда бы не поверил, что ты веришь в астрологию! — Гию смеется и не может остановиться, потому что Санеми, набивающий свой знак зодиака, (который, кстати, выглядит очень даже органично посреди всех остальных его агрессивных тату) — это реально забавно. — Я и не верю! — он почти рычит, но уголок его губы дергается. — Кё хотел набить себе первое тату, но ссал идти один к мастеру, мы тогда перебрали с пивом в попытке придать ему храбрости, и он потащил нас с Тенгеном за компанию. Дальше всё как в тумане, очнулся я, блять, на кушетке, когда Тен гуглил, как выглядят наши ёбанные знаки зодиака, а вот Кё и так знал своих близнецов, у него ведь сестра — гадалка, или чем там Мицу занимается. В итоге, у нас есть грёбанные парные тату! Тен потом месяц истерил и грозил, что сведет, но Кё ему не позволил, говорил что-то типа «Бро, лев это же круто!». А ты можешь представить себе Тенгена, который будет с кем-то спорить, что хоть что-то в нем не круто?! Обанай предложил нам потом набить на икрах огромного барана и льва, знаешь, как в десятых годах модно было, вот это реальный зачет был бы, — Санеми фыркнул и хрипло засмеялся. — Кё потом еще долго ходил и тыкал всем в лицо это тату, говорил что-то про огонь и воздух, что мы втроем, типа, ахуенно дополняем друг друга. Гию сидел рядом с Санеми на полу, улыбался, слушал его рассказы и чувствовал себя самым счастливым на свете. Они передавали друг другу одну сигарету, затягиваясь по очереди, и изредка их пальцы соприкасались, и Гию больше не дергался, а лишь продолжал улыбаться. Сейчас его не волновало ровным счетом ничего, кроме этого белобрысого татуированного парня напротив, и никакой Аказа или Доума не могли этого изменить. — Красиво, — он наклоняется к Санеми ближе и рассматривает старую, уже чуть блеклую, но все еще пугающе реалистичную татуировку огромного скорпиона с раскрытыми клешнями и загнутым жалом. Он поселился слева на груди, прямо в области сердца, — там, где обычно бьют портреты любимых или символы веры. — Красиво, — нехотя кивает Шиназугава, будто ему не нравится, что его же тату хвалят. — Это я проиграл спор. Нахуя мне скорпион, блять, на полгруди?.. Не тату, а ёбанная метка, блять. — А что не так со скорпионом? — Гию не понимает и снова смотрит на сколопендру, которая, очевидно, привлекает намного больше внимания. Санеми молчит, снова прикасается к шраму на шее и смотрит куда-то в сторону. Гию слышит, как усиливается дождь за окном. — Скорпион — это опасная тварь. Если ему что-то не понравится, он жалит, и ему похуй, даже если сам потом сдохнет. Бля, забей. Хуйня это всё, — он устало трет глаза. Гию все еще не понимает, что именно не так с этой тату, которая теперь выглядит как предупреждение, но больше не спрашивает. А Санеми зевает. Уже в пятый раз. — Попробуй еще поспать, — Гию встает с пола и забирает пепельницу. — Я пока схожу к себе. И… я вернусь. Если ты, конечно, э-э, не против. Санеми ворчит себе под нос что-то из серии «нахуя», на что Гию снова улыбается и подходит к двери. — Я вернусь охранять твои сны. Ведь я твой сталкер. В своей комнате Гию рухнул на кровать. Блять… Он, Гию Томиока, человек, который всегда был лишь фоном, второстепенным персонажем, наблюдателем даже в своей собственной жизни, теперь… теперь некто больше. Теперь, после Берлина, после Санеми, Гию — некто больше, чем просто фон. Гию перевернулся на другой бок, пастельное белье задралось, но он даже не заметил, ведь считать трещины на потолке было намного важнее и интереснее. Это так странно. Гию всегда ныл о том, что ненавидит жизнь, но это ведь чистой воды враньё. Гию любил эту жизнь. Он просто боялся её жить. Боялся до дрожи в пальцах, до тошноты, до панических атак в пустой комнате. Он до недавнего времени никого в неё не пускал, но не потому что не хотел — он просто не понимал, как открыться этому миру. Он боялся: а вдруг не получится? а вдруг над ним будут смеяться? а вдруг он снова всё испортит?.. Он боялся, он всю свою жизнь боялся, боялся так много, что в какой-то момент просто устал. Берлин решил с ним не церемониться — Санеми, передоз, намаз Аказы, Доума… Зато теперь Гию здесь. И он больше не боится?.. Гию встал с кровати. Всё, Томиока. Ты свое уже отбоялся. Он сходил в душ, перекусил, почистил зубы, переоделся, взял теплое одеяло, наушники, «Униженных и оскорбленных» Достоевского (после визита к Масачике ему захотелось её перечитать) и решительно пошел к лестнице. Комната двадцать семь была не заперта. Гию тихо, очень тихо прикрыл за собой дверь. И остался до утра. Санеми так и не смог заснуть нормально. Он проваливается в короткую дрёму, потом резко просыпается, мечется по кровати, ворочается, втыкает в стену, стонет, снова проваливается в поверхностный сон, бормочет что-то про мать, Аказу, Гёмея, опять приходит в себя, вскакивает, ходит по комнате туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, то откроет окно, то закроет, то снова откроет; жадно пьет воду, отказывается от еды, тяжело дышит, матерится, снова ложится, снова ворочается, снова не спит, снова его челюсть двигается сама по себе, снова костяшки впиваются в одеяло, которое принес Гию… Гию остался до следующей ночи. А потом еще на день. И еще. Иногда Санеми забывает, что Гию здесь. В такие моменты он удивленно смотрит на него и бормочет, что думал, что это очередной сон, но не прогоняет, а укрывается одеялом с головой и потом долгое время не высовывается. Гию тихо прибрался, поставил мебель на её законное место, вытер кровь с двери, даже протер где-то пыль. Через час уборки комната Санеми (не считая кровати) выглядит чище, чем когда-либо за последние несколько месяцев, на что Гию мысленно хмыкает, ведь его собственная комната давно не могла похвастаться такой чистотой. Пару раз Санеми вскакивал и, шатаясь, добирался до ванной, где его рвало, после чего он возвращался бледный, с мокрым от пота лицом и пустым взглядом. — Чё ты всё еще тут сидишь? Самому, блять, не противно на это всё смотреть? Гию поднимает глаза. Санеми сидит на краю кровати и тяжело дышит. Мокрые от пота волосы прилипают к вискам, и он снова без футболки, но уже хотя бы сменил штаны. — Момент в книге интересный, никак не могу оторваться. Вот, например, послушай! «Она сама нарочно растравляет свою рану, чувствуя в этом какую-то потребность, — потребность отчаяния, страданий»… Достоевский все же очень хорош. Гию все еще не может сказать ему прямо, но это срабатывает, и Санеми смотрит на него как на последнего идиота, но ничего больше не говорит, лишь ворчит про писаку, цитирующего свои книжки, и снова кутается в одеяло, хотя в комнате жарко. Иногда Гию писал что-то в заметки. Это было забавно, что именно здесь и сейчас на него находило вдохновение, которое он так отчаянно искал еще месяц назад. Что ж, спасибо, профессор. Если бы тот тогда не направил Кё к нему, если бы Кё по какой-то причине не подошел к Гию на университетской лужайке, если бы Санеми не напугал его на скейт-площадке, не посмотрел на него в клубе, не дышал… Если бы не та кружка с молоком, не та бутылка Доумы, не та сигарета в курилке… Миллион «если», которые привели Гию в комнату двадцать семь. И ни об одном из них Гию не жалел. Так проходил день за днем. Изредка он выходил в магазин за едой (которую Санеми все равно не ел, но Гию не бросал попыток его накормить), списывался с остальными, сообщал Обанаю о самочувствии их теперь уже общего проблемного пациента, возвращался к себе в комнату, чтобы помыться, сменить одежду и взять новую книжку, но всегда возвращался. Потому что, как надеялся Гию, Санеми ждал его. В один из таких дней (вроде бы, это был шестой) Санеми впервые проспал больше часа. Он лежал на боку, лицом к стене, его плечи были наконец расслаблены, кулаки — разжаты, челюсть больше не сводило, и в первый раз за все эти дни он выглядел не как загнанный в угол зверь, а просто как очень уставший человек. Который наконец-то спит. Гию сидел на полу, привалившись спиной к кровати, поджав колени к груди, и читал. Буквы начали плыть, смысл ускользал, но он упрямо переворачивал страницы, пока в какой-то момент книга не выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол, а его голова свесилась набок, уткнувшись подбородком в собственное плечо. Чья-то нога толкнула в его бедро. Гию дёрнулся, разлепил глаза, и мир на секунду поплыл — комната, полумрак, серый свет из окна, и над ним — Санеми. Он сидел, свисая головой с кровати, и смотрел сверху вниз. — Ты долго собираешься валяться на полу? Гию моргнул, пытаясь сообразить, где он, кто он и сколько сейчас вообще времени. — Ты воняешь, — сказал Санеми. — Иди в душ. Гию заморгал активнее. Волосы Санеми были грязными, спутанными, торчащими в разные стороны, на щеках — отросшая щетина; он кутался в ту серую зипку, в которой был в клубе и которую совершенно точно не стирал, и от него пахло — блять, от него реально пахло — застарелым потом, сигаретами и чем-то кисловатым. — Ты сейчас серьезно? — Гию потягивается и равнодушно смотрит на Санеми. — Кто бы говорил, а. Шиназугава неожиданно ухмыльнулся. — А тебе чё, не нравится? — и (блять!) наклонился ближе к Гию. А потом еще ближе. Теперь Гию видит только его искусанные губы и оскал. И ему приходится задержать дыхание (к сожалению, совсем не от переполнявших его чувств…). Санеми, заметив это, заржал в голос. — Да я просто угораю. Ты сопел во сне и мешал мне спать, нужно было тебя как-то разбудить. — А вот тебе бы душ точно не помешал. Санеми заполз обратно под одеяло, откуда раздалось еле слышное «мне лень! Похуй, и так сойдет». — Ну уж нет. От тебя уже реально пасёт, Шиназугава, — Гию медленно поднялся. Ноги затекли, спина ныла, шея затекла так, что повернуть голову получилось не сразу. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и посмотрел на Санеми, закутавшегося с головой под одеяло. — Давай по-хорошему. Я не хочу тащить тебя в душ насильно. — Чё, блять?! — Санеми мгновенно выныривает из своего кокона. — А, может, тебе по-хорошему стоит пойти нахуй? Мало того, что поселился у меня, блять, так еще и заставляешь идти мыться! — Мне уйти? Санеми сразу замолкает и недоверчиво смотрит на Гию. — А если я скажу «да»?.. — Тогда я уйду. Они молчат и прожигают друг друга глазами. Молчание начинает затягиваться. Только не прогоняй меня, только не прогоняй… — Ну так что, Санеми? Мне уйти? — Гию решает блефовать и идти до конца. — Нет, — наконец буркает Шиназугава и снова залезает под одеяло, но Гию не дает ему это сделать. — Тогда тебе пора в душ. Если ты не хочешь, чтобы я уходил, то помойся, пожалуйста, потому что иначе я просто задохнусь. Гию потянул одеяло на себя, но Санеми вцепился в него мёртвой хваткой. — Отдай, блять! — Шиназугава применяет запрещенный приём (Гию знает, ведь это был его любимый способ решать в детстве подобные ссоры с сестрой) и начинает пинаться ногами. — Сам отдай! Ты в него уже врос! Ай, ты ударил меня пяткой! Они еще какое-то время пререкаются и перетягивают одеяло друг на друга, но в итоге Санеми, ворча на ходу, направляется в ванную, и Гию чувствует себя победителем. Услышав звук льющейся воды, он довольно улыбнулся и, порывшись в шкафу (надеясь, что Санеми не сильно разозлится на это) и найдя там чистое белье, начал заправлять кровать. Гию успел застелить постель, открыть шторы, чтобы впустить солнечный свет (он не видел его уже несколько дней), зависнуть на медленно кружащихся снежинках, проветрить комнату и устроиться на кресле, которое до этого было завалено одеждой Санеми (она теперь нещадно была отправлена вдогонку к грязному постельному). И огляделся. При дневном свете комната Санеми была другой. Солнечные лучи и порядок придают ей какую-то теплоту и даже намек на уют. В углу у входной двери (на почетном месте) висит скейт — потрепанный, весь в сколах и царапинах, обклеенный какими-то стикерами так, что почти не видно цвета самой доски; на подоконнике валяется куча зажигалок (Кё как-то обмолвился, что Санеми постоянно случайно забирает чужие, из-за чего уже собрал приличную коллекцию): ярко-оранжевая (Санеми, отдай Кё его зажигалку!), прозрачная и почти пустая, белая, обклеенная наклейками с пушистыми котятами (Гию даже не может предположить, чья она была изначально)… На стеллаже, помимо учебников по математике стояло несколько книжек, и Гию с интересом подъехал на кресле поближе, чтобы рассмотреть корешки — «Бойцовский клуб» (без комментариев), «Заводной апельсин» (тоже без комментариев…),«Над пропастью во ржи». На столе лежит ноутбук, обклеенный стикерами так же обильно, как и скейтборд, старая кружка с надписью «Главной шлюшке Берлина» (Гию непонимающе нахмурился), колючий полуживой кактус (такой же, как и его обладатель), а на полу у кровати — куча зарядных проводов, которые постоянно путались и раздражали этим своего хозяина. На стене у стола было наклеено несколько фотографий, на которые Гию изо всех сил старался не смотреть, но, конечно же, проиграл этот неравный бой с собственным любопытством. Одна групповая фотка всех парней, на которой они чокаются бутылками пива (и даже Обанай был не такой уставший, как обычно, может, в отпуске?), на другой — Санеми и Кё разрисовывают тэгами какую-то стену, а Тенген обреченно смотрит на их каракули. Еще на одной Санеми с Аказой (и судя по тому, на сколько это фото было мятым, оно переживало не лучшие свои времена), они — подростки, скалящиеся и тыкающие в объектив средние пальцы. На четвёртой фотографии Санеми поправляет Генье стойку с пистолетом, они явно были в каком-то тире, и Шина учил младшего брата стрелять. А последнее… Гию протер глаза. Санеми совсем мелкий, ему лет двенадцать-тринадцать, он смеется, запрокинув голову, и держит за плечо пацаненка, которому, если честно, с такой ангельской внешностью нечего делать в приюте — он должен быть или моделью в крупном модном доме, или на фамильных портретах какой-то старой семьи аристократов, владеющей, например, половиной Баварии. Маса улыбается своей хитренькой улыбкой, и судя по этой улыбке, уже тогда, в свои такие юные двенадцать лет, он знает что-то, что большинство людей не будут знать даже в старости. — Кхм-кхм! Гию от неожиданности чуть не падает с кресла. — Я, э-э, белье сменил, — он не поворачивается, потому что не может, потому что чувствует, как его щеки покрывает предательский румянец из-за того, что Санеми спалил, как Гию рассматривает его комнату, его вещи, его фотографии. Гию ругает себя за то, что так увлекся, что не услышал, как перестала литься вода, и сейчас он мямлит себе под нос и ждет, когда пульс придет в норму и можно будет всё-таки обернуться, потому что, наверное, это странно, что он остается к Санеми спиной, это, как минимум, не вежливо, Гию же у него в гостях, да и вообще… Блять, Гию, дыши! — Хороший мальчик. Стоп, ЧТО?! Теперь Гию совершенно точно не будет дышать. Примерно никогда в своей жизни. Он медленно поворачивается к Санеми, потому что после этой фразы, в принципе, уже похуй на красные щёки и… — У тебя кинк на похвалу? — Санеми стоит, облокотившись на дверной косяк ванной комнаты, и с его мокрых волос на плечи, ключицы, живот стекают капли воды, а за его спиной все еще клубился пар (он моется в кипятке?..). И Гию реально забывает, что ему когда-то там, в далеком прошлом, нужен был какой-то жалкий кислород, он вообще забывает все известные ему ранее слова, потому что, блять-блять-блять, на Санеми не было ничего, кроме белого пушистого полотенца, которое висело на бёдрах непозволительно низко и держалось на никем неизведанном законе физики, который вот-вот должен был нарушиться. А еще у Санеми на лобке тоже какая-то татуировка, но, наверное, туда Гию сейчас точно не стоит пялиться… — Томиока?.. — Да! — Что «да»? А какой был вопрос, собственно? — Я спросил — у тебя кинк на похвалу? — Санеми медленно, очень медленно подходит ближе к Гию, вынуждая того глубже вжаться в кресло. — Да-да… — он сейчас согласен на что угодно. На что угодно, что предложит ему Санеми… СТОП. — НЕТ! Но уже поздно. Санеми подходит вплотную, кладет руки на подлокотники кресла и наклоняется к все еще не дышащему Гию. Наклоняется так близко, что между ними снова несколько ебучих сантиметров, которые сейчас хочется сократить как никогда в жизни, и совершенно непристойно (а если говорить честно, то просто-напросто-таки по-блядски) ухмыляется, не отрывая хитрого взгляда от Гию. — Значит, любишь, когда тебя хвалят, — Санеми шепчет ему на ухо, и лицо Томиоки становится похожим по цвету на волосы Мицури. — Ты такая умничка, Гию. Так хорошо убрался, — он облизывает губы. — Постарался на славу. — Это… это чистой воды домогательство, — еле выговаривает Гию и продолжает тонуть в тепле тела Санеми после душа, продолжает любоваться его белыми ресницами, его идеально выбритым лицом, его хитрыми глазами, он продолжает тонуть в аромате персика (у Санеми неожиданный запах геля для душа), свежести и чего-то еще — может, так пахнет ноябрьский рассвет, когда солнце еще не встало, но небо уже посветлело. — Главное, что чистой, — Шиназугава подмигивает. — Я ведь помылся, как ты и, — он специально замолкает, чтобы насладиться реакцией, — приказал мне сделать. Су-у-у-у-ка. Сука-сука-сука-сука. — Ты такой хороший мальчик, что, я думаю, заслуживаешь еще немного награды, как думаешь? Например, я мог бы отблагодарить тебя, — он медленно опускается на колени, и Гию кажется, что он во сне. Он, Гию Томиока, в блядском (буквально…) сне, и Санеми в одном полотенце опускается перед ним на колени и… достает с пола пачку сигарет. Да вы, блять, издеваетесь?!.. — Например, теперь ты можешь покурить мои сиги, — если бы улыбкой можно было разделить Берлин на Восток и Запад, то ухмылка Шиназугавы справилась бы куда лучше, чем какая-то там жалкая стена. Санеми наконец (вообще-то, скорее, наоборот…) отходит от кресла на несколько шагов и начинает громко ржать. — Бля-я, видел бы ты свою рожу сейчас! Гию думает о том, что, наверное, никто его не осудит, если он прямо сейчас придушит блядского Шиназугаву… — Что набито у тебя на лобке? — Гию не знает — он или окончательно отупел после этих махинаций Санеми, или чересчур сильно поверил в себя. Но ему правда интересно (или всё намного проще — кровь прилила к другому месту, и мозг теперь перестал кровоснабжаться). — Это ты так пытаешься меня раздеть? — Санеми довольно фыркает и открывает дверцу шкафа в поисках чистой одежды. — Не дорос пока на такие неприличные вещи смотреть. — Но мы ровесники!.. — И что? У Гию от переполняющего его возмущения больше нет никаких слов, а Санеми продолжает хихикать, пока Томиока, растеряв остатки какого-либо стыда, рассматривает его спину, его выступающие после почти двухнедельной голодовки позвонки, татуировки, которые он до этого не видел (нарисованный позвоночник поверх реального неосознанно задерживается в памяти), острые лопатки, узкую талию, ямочки на пояснице, самые красивые в мире бедра… Шиназугава наклоняется ниже, видимо, ища что-то на нижней полке шкафа, и его спина изгибается — поясница прогибается, мышцы ног напрягаются, и полотенце, будто только этого и ждавшее, соскальзывает на пол. Гию совершенно, нахуй, точно нужен ИВЛ. Санеми замирает в этой позе — абсолютно голый и абсолютно бесстыжий — и только через пару секунд выпрямляется. — Ой, плохо завязал, наверное. — Ты, блять, это специально! — Что «это»? — Санеми разворачивается к Гию лицом, наклоняет голову вбок и снова-блять-по-блядски-ухмыляется. Гию уверен, что эту его ухмылку пора уже запретить на законодательном уровне, но пока все что он может — это изо всех сил бороться с собой и не опускать взгляд ниже лица грёбанного ухмыляющегося Шиназугавы. Санеми медленно наклоняется, поднимает полотенце с пола и начинает неспешно вытирать голову, совершенно не торопясь одеваться. Гию считает, что вестись на эти грязные провокации и отвечать — ниже его достоинства, поэтому гордо отворачивается, снова пялится в стену с фотографиями и мысленно перечисляет немецких писателей девятнадцатого века — Гофман, Новалис, Бюхнер… Гию считает, что вышел победителем в этой ситуации и очень (ну, не то чтобы…) гордится собой. Блять… — Кофе будешь? — Угу, — Гию все еще упрямо не поворачивался. Стоп. Санеми сам предложил перекусить? Да, кофе не то, чтобы полноценный прием пищи, но это уже маленький шаг в сторону относительно полноценного питания — после почти недели, в течение которой он пил только воду. Слава богу, хоть с электролитами, хотя Гию в душе не ебёт, есть ли от этих электролитов хотя бы какая-то реальная польза (но Обанай посоветовал купить именно её, и Гию не решился с ним спорить). — Ты, вроде как, кофейный, блять, гурман, поэтому сразу предупрежу — у меня только растворимый. Гию все же решает повернуться. Санеми уже успел одеться и теперь шуршал, ища что-то в пакетах. — Бля-я, а где молоко?! — Извините, мне не был предоставлен список продуктов. — Блядство! Ладно, ща, погодь, — он обувается в свои потрёпанные жизнью вансы, и Гию не успевает крикнуть, что на улице вообще-то снегопад, и идти туда в шортах, футболке и кедах не то, чтобы очень логично, но не успевает, потому что Санеми уже хлопнул входной дверью. Через несколько секунд Гию слышит оглушительный стук в чью-то комнату — вот до чего может довести желание выпить кофе с молоком. — Братан, молоко будет? — Санеми говорит так громко, что его наверное, слышит весь этаж, но его это, очевидно, волнует в последнюю очередь. — О-о, ахуенчик! На неделе рассчитаемся, базар? — за дверью слышатся уверенные шаги, и в комнате появляется довольный Санеми, гордо несущий бутылку молока. А Гию снова завис. Блять, да сколько можно то, а? Его волосы, всё ещё мокрые после душа, зачёсаны назад и без привычной взлохмаченности, а еще они кажутся темнее на несколько оттенков. На Санеми черная футболка, которая, конечно-же-блять, оверсайз, с забавным принтом каких-то грибов (галлюциногенных?..) с неоново-яркими шляпками — кислотно-розовая, ядерно-оранжевая и вырви-глаз-салатовая. В белый горошек. Шорты тоже были чёрными, свободными, спортивными (баскетбольными? Гию не очень-то разбирается в этом, он смотрел всего несколько матчей за всю жизнь и то только ради парочки симпатичных баскетболистов…), чуть выше колена, и Гию увидел его ноги — сильные, с сухими мышцами, покрытые многочисленными татуировками и старыми шрамами на коленях, белеющими на смуглой коже. Но лицо. Гию снова смотрел на это лицо. Он так привык видеть его с щетиной, которая делала его старше, жёстче, злее. А теперь, без неё, Санеми казался моложе, открытее, что ли. Беззащитнее. Гию видел четкую линию нижней челюсти и ямочку на подбородке, о которой раньше даже не догадывался. И эти блядские белые ресницы, такие длинные, изогнутые, пушистые… Сначала они показались Гию такими чужеродными, но теперь, рассматривая лицо Санеми внимательнее, он понял, что они идеально подходили Шиназугаве, оттеняя его обычно нахмуренный лоб и сжатые губы своей нежностью. Гию смотрел на них и не мог отвести взгляд. Он хотел прикоснуться к ним, ощутить их подушечками своих пальцев, чтобы понять — они правда такие мягкие?.. Или хотя бы — просто смотреть на них вечность. Гию смотрел на него и никак не мог надышаться. Гию смотрел на его чистые волосы, на гладкую кожу, на белые ресницы, которые опускались и поднимались, когда Санеми моргал, смотрел на то, как солнечный свет играет на его лице, заставляя его забавно морщиться, и никак не мог надышаться. По ходу, Гию реально влип… Санеми начал возиться со старым чайником, с перемотанным изолентой шнуром, и Гию пришлось оторваться от своего созерцания. — С сахаром? — Нет. — Ужас. Как можно пить эту горькую байду, — Санеми ворчит и ставит перед Гию кружку — слава богу, не ту, с надписью «Главной шлюшке Берлина»… Томиока незаметно проследил взглядом и отметил, что в неё Санеми сейчас обильно насыпал сахар. То есть, он реально пьёт из этой кружки и, возможно, даже ценит её… — Чё? — Санеми заметил, что Гию смотрит, и уже привычно встал в защитную позу. — Ничего. Славная кружка. — Тен подарил, пару лет назад. — Ну, конечно. — Какие-то проблемы? — Что ты. Никаких проблем. — То-то же. Санеми шлепнулся рядом с Гию, на пол. Гию с высоты своего кресла на колёсиках смотрел, как он греет руки о свою дурацкую кружку, и думал о том, что никогда в жизни не представлял себе, что будет проводить утро воскресенья таким образом. В комнате пахло растворимым кофе, персиковым гелем для душа и чем-то похожим на расслабленность, за окном продолжал валить снег, а в комнате двадцать семь было по-настоящему тепло. И почти уютно. Гию наклонился, чтобы отпить глоток кофе и почувствовал, как-то что капает ему на штаны. На его кружке трещина, идущая по ободку. Гию выразительно посмотрел на Санеми. Тот нахмурился. — Чё не так? Зёрна недостаточно ахуенной прожарки? — Тут трещина. — И чё? — Кружка протекает, вот чё. — А?! — он почти взрывается, но потом зависает, будто что-то припоминая. — Блядский Кё, — теперь Санеми смеется. — Он её как-то недавно уронил, заверил меня, что всё заебись, а потом подозрительно долго тусил в ванной, я тогда подумал, что его пронесло, ха-ха. А оказывается, он пытался склеить эту дурацкую кружку, — он качает головой, и улыбка не сходит с его лица, а потом он ловит взгляд Гию, и замирает. — Бля, да хватит на меня так пялиться! Пей давай. Гию не переставал молча смотреть на уже начинающего нервничать Санеми. Кажется, Маса говорил что-то про то, что в его взгляде хочется утонуть. Гию не знал, тонет ли в них кто-то, но он знал, что умеет смотреть так, что люди начинают ёрзать. — Или из битой пей, или из моей, — Шиназугава ткнул пальцем в свою кружку с той самой надписью. Гию на секунду завис на его портаках на костяшках — А.С.А.В., по букве на каждой фаланге. Как он мог не заметить это раньше?.. Гию переводит взгляд с кружки на Санеми, а потом снова на кружку. И продолжает молчать. Санеми выдерживает ровно секунд десять. — Да, ладно, бля, ладно! — он резко поставил свой кофе на пол, вскочил на ноги, направился к шкафу и начал рыться на верхней полке, матерясь сквозь зубы что-то про ахуевшего писаку и рыжего долбаёба, пока не отыскал ещё одну кружку — пыльную, чёрную и с принтом какого-то скейт-бренда. Не глядя на Гию, он недовольно потопал в ванную. Послышался звук льющейся воды. Гию, чтобы как-то занять себя, пока Санеми моет ему кружку, посмотрел на заваленный рейл у двери. На нем висела куча одежды, и Гию раньше даже не думал, что у Санеми её может быть так много — он искренне думал, что у того несколько пар штанов (огромных) и две-три толстовки. Вообще, ему нравилось, как одевается Санеми — эти оверсайз-худи, в которых он тонул, но одновременно с этим они сидели на нём так, будто были созданы именно для него (учитывая Тенгена в их компании это вполне могло быть правдой). Эти его мешковатые штаны, джинсы, спортивки и дурацкие короткие шорты, подчеркивающие стройные ноги. Эти старые, но прикольные кроссовки — вансы, вишневые данки, джорданы, какие-то адики и что-то ещё, в чём Гию не разбирался. Помимо той старой кожанки, которую Гию уже видел ни раз, и какого-то мешковатого чёрного пуховика на рейле висел нереально крутой бомбер. Очень нереально крутой. Он висел чуть в стороне, будто бы его берегли, и Гию вдруг подумал, что, наверное, это что-то особенное, может, чей-то подарок. И, Гию уверен в этом, — Санеми в этом бомбере выглядит... просто ахуенно. Очень ахуенно. Санеми, все так же недовольно топая, вернулся в комнату, не забыв, конечно же, обрызгать Гию водой, выхватил у Томиоки треснутую кружку и начал переливать кофе в целую — само собой, пролив треть на пол. Он выругался, поставил наконец кружку на стол и принялся вытирать лужу носком, но уловив невозмутимый взгляд Гию, психанул еще сильнее, снял носки, пошлепал босыми ногами к шкафу, отыскал там чистые, натянул их и грозно посмотрел на Томиоку. — Теперь ты, блять, доволен? Носки, которые надел Санеми, были с мультяшными разноцветными скейтбордами. Поэтому, да, Гию очень даже доволен. Гию поднёс кружку к губам. Кофе был растворимым, дешёвым, отвратительным на вкус и ни в какое сравнение с тем кофе, что угощал его Тенген, но ему показалось, что вкуснее он не пил никогда. — Да, вполне. Санеми ничего не ответил, только тихо проворчал что-то себе под нос, и его плечи наконец чуть опустились. Он вытягивает ноги, и Гию замечает, что их Шиназугава тоже не оставил чистыми — они были сплошь покрытыми какими-то портаками (назвать это татуировками язык не поворачивается). Санеми ловит его взгляд на своих ногах и довольно скалится — и Гию только сейчас, при ярком солнечном свете, видит, что несколько его передних зубов обломаны, а вместо верхнего левого клыка — заостренный скол. Но Санеми, кажется, нисколько не волнует его щербатая ухмылка, и он продолжает ухмыляться, не сводя с Гию взгляда, а потом неожиданно задирает шорты почти до паха — и нет, конечно же, Томиока не смотрит на его сухие и жилистые ноги, с проступающими при каждом движении мышцами, узкими лодыжками, светлыми, еле заметными волосками, бесчисленными татуировками, шрамами на острых коленках, странном портаке на внутренней стороне бедра — блять. — Это любимая татуха Обаная, — Санеми показывает на ту самую татуировку, которую Гию приметил: три красных черта кружились в хороводе, угрожающе скалились, махали вилами и переплетались своими хвостами. — Он уверен, что это Тен, Кё и я, хотя, бля, я вообще никакого смысла в неё не вкладывал, но мне понравилась его версия. — А есть еще что-то, связанное с друзьями? — Во, — Санеми опускает длинный белый носок, оголяет правую лодыжку и вытягивает ногу. На Гию смотрит желтое солнце с веселым смайлом вместо лица. И бутылкой пива в своих солнечных руках. — И вот еще! — он выворачивает ногу под странным углом (человеческое тело так умеет?..), и теперь Гию видит скелет в медицинской маске, держащий банку энергетика и сигарету. Чуть выше него — чья-то голова в черной балаклаве и железным оскалом, 4:20, много трайблов, какой-то корявый, почти детский рисунок волка, смерть с косой, средний палец, § 29 BtMG готическим шрифтом и еще куча, куча всего… — О-о, вот еще! — прямо над коленкой (покрытой татуировкой паутины) эмодзи розового маникюра и корявая подпись «rich bitch loves cocaine». — Это был год, когда я знатно проебался перед всеми и решил извиниться татуировками. Тен будто не оценил, хотя хуй знает, чё ему не зашло. О, а вот в честь Мицу! Он поднял ногу вверх — на левой икре красовались обнаженные мужчина и женщина, прикованные цепью к пьедесталу, а над ними возвышался дьявол с перевернутой пентаграммой на лбу. — Ты набил дьявола в честь Мицури? — Гию непонимающе хмурится, пытаясь понять эту странную логику. Или её отсутсвие. — Она как-то обмолвилась, что это мой аркан или чё-то типа того. Хуй знает, я так и не понял, чё это значит, просто набил, а потом, — он опустил ногу и снова засмеялся, — получил от неё знатных пиздюлей. Она только кажется такой милашкой, а на самом деле… — Санеми потирает затылок, будто правда вспоминает, как именно отчитывала его Мицури. А потом он поднес ко рту ладонь, и Гию удивленно ахнул. На боковой поверхности кисти была выбита широкая хитрая улыбка Чеширского кота, и сейчас Санеми держал руку, закрывая татуировкой собственный рот — и улыбался улыбкой Масачики, той самой, которую Гию видел в комнате восемнадцать, среди звёзд на потолке и запаха гвоздики. — Маса тогда сказал, что… когда его не станет, он продолжит смотреть на мир через меня. И я посмотрю на свою ладонь и вспомню, что он все еще улыбается. Внутри меня, — Санеми потер переносицу. — Это чуть крипово и ебануто, но, бля, это же Маса. Гию думает, что криповый и ебанутый — это лучшее описание, которое только можно дать Масачике. — Сколько у тебя вообще татуировок?.. — Да хуй его знает, я не считал. Спроси у Обаная, он завел блокнот, куда записывает каждую мою татуху и её смысл для меня, если он есть, — Санеми пожимает плечами. — Что?.. — А ты думал, что Игуро из нас самый нормальный? — Шиназугава довольно хмыкает. — Он называет это проф-деформацией, но, как по мне, ему нужно просто поменьше, блять, работать и побольше отдыхать. Санеми посмотрел на какую-то тату на своем бедре и резко замолчал. Среди всех этих трайблов, матерных фраз и портаков выделялась одна простая надпись жирным шрифтом: «правосудие слепо». Шиназугава накрыл татуировку рукой, сжал свое бедро так, что побелели костяшки, закурил и уставился в стену. Гию ничего не сказал. Он лишь ответил на несколько сообщений Кё, поинтересовался делами Тенгена (и получил в ответ подкаст на 15 минут, который он конечно-же-прослушает, просто не сейчас), допил свой кофе — и нет, он не стрелял глазами на скрюченную на полу фигуру молчаливого Санеми. — Гёмей жив. Температура в комнате резко падает. Гию удивленно посмотрел на Санеми. Тот все еще смотрел в стену. — Он… его обвиняют в том, чего он не совершал. Сука… Санеми жадно затянулся сигаретой, и дым медленно поплыл вверх, завихряясь в солнечном свете. — Он в тюрьме?.. — Типа того. Ждет суда уже больше года. Это… был мой проёб. А сидит он. Гию молчит, потому что он правда не знает, что сказать. Гию молчит и смотрит на его профиль, на его побелевшие от напряжения губы, на его сжатые кулаки, на его потухший взгляд, приклеенный к какому-то бессмысленному тэгу на стене. Гию молчит, и больше всего на свете ему хочется положить руку на плечо Санеми, но он понимает, что сейчас не стоит этого делать. — Тенген пытается что-то сделать, нанял даже адвоката своего отца, что для него… одним словом, пиздец, как сложно, но… суд вечно переносят, и Гёмей все еще сидит. — Что… что произошло? — Подстава. Я пытался, я правда пытался взять вину на себя, ведь несмотря на подставу, это всё равно мой проёб, но… Мне ясно дали понять, что если я это сделаю, то Гёмею будет еще хуже. — Что может быть хуже срока, когда ты не виновен?.. Санеми поворачивает голову и теперь смотрит на Гию тяжелым взглядом. — А ты подумай, Томиока. Подумай хорошенько. Гию понял. Гию больше не задавал глупых вопросов. Снежинки ударялись о стекло и медленно сползали вниз, оставляя на окне мокрые дорожки. — Поэтому за решеткой он в относительной безопасности. Звучит ебануто, но он не из тех, кто лезет на рожон, поэтому… блять. Ёбанные Кибуцуджи! О-о… Ну, конечно. Снова Кибуцуджи. Гию уже даже не сильно удивляется этому. — Но… почему именно Гёмей? Он им что-то сделал? Санеми невесело рассмеялся. — Кто? Гёмей? Что он мог им сделать? Он всего лишь безобидный студент педагогического, волонтёр в детских домах и приютах для животных… Бля, да он самый добрый чувак, которого я когда-либо встречал! Гию вспомнил его на фотографиях — высокого, с шрамом на лбу и теплым взглядом, — и что-то сжалось внутри. Он никогда не видел Гёмея вживую, но по чужим рассказам, по тому, как остальные говорили о нем, он уже понимал, что этот человек — светлый. Возможно, слишком светлый для этого мира. «Никакой свет не может прижиться в нашем мире»… Санеми замолчал. Его сигарета дотлела, и он сразу же закурил новую дрожащими пальцами. — Аказа считает, что он мог стать случайным свидетелем чего-то, чего не должен был видеть. Но он бы всё равно нихуя не смог бы им сделать… Может, Доума ставит какой-то свой очередной эксперимент, хуй знает, чё в голове у этого психопата. Может, это один из методов воспитания Аказы. Может, через меня пытались повлиять на него, бля, я не знаю… Я всегда пытался держаться подальше от этой семейки. О чём, блять, говорить, если самый адекватный из них, Гютаро, мать его, при знакомстве со мной пытался перерезать мне горло в первые же десять минут?! Он пинает ножку кровати, и та жалобно скрипит. Санеми тяжело дышит, а Гию смотрит на него и думает, что этот человек пережил в своей жизни слишком много дерьма. Почему Аказа никак не помог другу детства?.. — А Аказа? Он что-нибудь сделал? — Да. Съебался в Париж на год. «Ты же знаешь Доуму, я ничего не могу сделать», — Санеми передразнивает низкий голос Аказы и морщится. — Поэтому я не сделаю ровным счётом НИХУЯ! — он резко переходит на крик и кидает пачку сигарет в стену. Гию отрешенно смотрит на упаковку красного мальборо, валявшуюся теперь на полу в дальнем конце комнаты. Шиназугава хватается за волосы и еле слышно шепчет: «ненавижу тебя, блять, как сильно я тебя ненавижу…». Они молчат, и Гию не спешит открывать рот, ведь Санеми, кажется, высказал еще не всё. Через время он и правда поднимает голову и невесело смотрит на Гию. — Аказа не пошевелит и пальцем, пока ситуация не коснется его напрямую, — Санеми пинает ножку кровати еще раз, но уже слабее. — А потом состроит опечаленное лицо, скажет, что ничего не мог поделать, хотя даже не попытается, блять… А Кё будет убеждать всех, нахуй, что Аказа ни в чем не виноват. Ага, его послушать, так Аказа никогда и ни в чём не виноват… Миллиард раз уже проходили это. Гию молчит. Солнце медленно ползет по светлому ковру, и тени от снежинок кружатся на подоконнике, как живые, словно пытаются вырваться из какой-то ловушки. — Если вся проблема в Доуме… его никак нельзя, э-э, устранить? Санеми удивленно поднимает глаза. И несколько раз моргает. — Чё?.. И это предлагает дрезденский писака, хах? — он пытается улыбнуться, но выходит у него неважно. — Я бы с радостью, но… отвечать будут все. Даже если я окажусь каким-то там Шварцнеггером и смогу добраться до члена криминальной семьи, то… остаются остальные Кибуцуджи. И тогда пострадают Мицу, Кё, Обанай, Тенген, Маса, Генья, дед, ты. И сам Гёмей. Это ёбнутый замкнутый круг. Мне похуй на себя, но жертвовать всеми остальными я, бля, не могу. Мне слишком долго промывал этим голову Обанай. Теперь я всегда пытаюсь выключать эмоции, когда слышу что-то про Доуму. Но недавно вот не сдержался, — он показывает не зажившие костяшки, покрытые желтоватыми синяками вокруг суставов. Гию вспомнил избитого Аказу в больнице. Избитого Аказу, который не защищался. Санеми затянулся в последний раз, и кончик сигареты вспыхнул ярко-оранжевым, а потом прижал бычок к внутренней стороне левого предплечья. Раздался короткий шипящий звук, и Гию все еще не мог понять, что случилось. А потом он заметил множество мелких круглых старых ожогов на руках Санеми и почувствовал сладковатый, тошнотворный запах горелой кожи — и до него наконец дошло. Лицо Шиназугавы было странно спокойным, почти расслабленным, будто эта боль на секунду выключила что-то внутри него. — Санеми… пожалуйста, не надо, — Гию знает, что это не поможет, но он больше не может молча смотреть на то, как этот человек намеренно делает себе хуже. Шиназугава ничего не отвечает, но наконец убирает окурок в пепельницу-череп и еще какое-то время смотрит на пепел и груду бычков. Снегопад за окном усиливается, и солнечный свет, еще недавно заливавший комнату, теперь слабо пробивается сквозь многочисленные снежинки, погружая помещение в легкий полумрак, и Гию думает, что сейчас, наверное, стоит включить лампу, но не двигается с места. Санеми медленно поворачивается к нему лицом — и теперь смотрит прямо в глаза Гию. И Гию еще не успевает понять, что выражают эти пустые глаза напротив, и что тот вообще от него хочет, потому что… — Хочешь потрахаться? Что?.. ЧТО, БЛЯТЬ?! Гию смотрит на Санеми и ничего не понимает. Да, он слышал вопрос, но эти слова просто никак складывались в его голове во что-то осмысленное. Будто кто-то взял огромный пласт их разговора — Гёмей, тюрьма, побег Аказы, ожог на руке — высыпал на общажный линолеум, перемешал, вытащил оттуда самое важное и теперь подкинул это «хочешь потрахаться после всего этого мрачного дерьма, что я на тебя сейчас вывалил? Нет? Ну, чё ты, а?». Гию открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В голове было слишком пусто. Все его мысли занимали кружащиеся за окном блядские снежинки, шипящий звук потушенной о кожу сигареты, слова о друге, сидевшем за решеткой за то, чего он не совершал, шёпот «ненавижу тебя»… и после всего этого Санеми спрашивает его, Гию, о сексе? Санеми спрашивает Гию о сексе таким будничным тоном, будто это вполне себе нормально, будто это совершенно здорóво, будто это просто следующий пункт в списке «что обязательно нужно успеть сделать в это воскресенье» — и Гию нихуя не понимает, потому что — не нормально, и в его голове слишком пусто. Он не знает, как реагировать. Он правда не знает. Он не психолог, он не Обанай, он всего лишь писатель, который всю свою жизнь отсиживался в стороне, анализировал каждую мелочь, записывал изредка появляющиеся крохи вдохновения и совершенно не умел в близкое межличностное общение. А сейчас Санеми предлагает ему потрахаться. И смотрит на него так, будто сам не понимает, зачем это спросил. «Он специально ведет себя как последний мудак, чтобы остальные его тоже возненавидели. Чтобы доказать самому себе, какой он, блять, ущербный». Тогда, в больнице, Гию казалось, что он понимает, что пытается донести ему Обанай. Сейчас Гию понимает, что он не понимает ни-ху-я. — Ты это серьёзно? — Санеми молча отводит взгляд, но Гию продолжает. — Ты только что рассказал мне про Гёмея. Про своего бывшего, который, блять, ничего не сделал, чтобы помочь, хотя во всем виноват его брат. Ты говорил, что ненавидишь себя. Ты тушил о себя сигарету. У тебя почти неделю были отхода от твоего этого марафона… И после всего этого… ты спрашиваешь меня об этом?.. Санеми смотрит куда угодно, только не в глаза Гию. Санеми смотрит так, будто знает, что в очередной раз проебался, в очередной раз отпугнул важного ему человека, в очередной раз доказал самому себе, что он жалкий, грязный, вечно всё портящий и не умеющий иначе. Санеми смотрит так, будто знает, что Гию сейчас уйдет… — Я сейчас, если честно, вообще тебя не понимаю… но… Нет, я не хочу сейчас трахаться, Санеми. Я не хочу… так. … но Гию не уходит.