запах свободы

Щелчок. Гию вздрогнул. Он уже почти перестал надеяться, уже смирился с тем, что так и просидит на холодном полу коридора до утра, считая пятна на ковре и слушая возгласы соседей, как замок щёлкнул. А дверь не дрогнула ни на миллиметр. Он неуверенно потянулся к ручке. — Можно?.. — голос был такой тихий, что Гию сам еле услышал. — Нет, — рыкнули из-за двери. Томиока опустил руку обратно на колени и снова уставился на стену перед собой. И всё. Тишина, Гию не уходил, Санеми не открывал дверь. Они так и застыли — один в коридоре, привалившись спиной к стене, второй в комнате, прижавшись лбом к дверному косяку. И между ними — эта чёртова дверь. В коридоре пахло так, как пахнет во всех старых общагах поздней осенью — сыростью, пылью с допотопных батарей, чужим ужином и едва уловимым сквозняком из щелей в окнах. Гию привык к этому запаху, он стал частью его берлинской жизни, как запах травки, опасных людей и свежих граффити. Гию, не выдержав, начал говорить, просто чтобы заполнить пустоту, просто потому что он, Гию Томиока, не мог больше не говорить. Просто чтобы Санеми слышал: он здесь, он не ушёл. — Э-э, в Дрездене я жил в старом доме, знаешь, из такого, м-м, серого камня, в маленькой квартирке, на третьем этаже. Окна выходили во двор, и там рос старый каштан. Осенью листья заполоняли карниз, но я никогда их не убирал. Мне нравилось открывать окно нараспашку, садиться на подоконник, свешивать ноги и курить, глядя на серое небо. В этом что-то было… что-то, м-м, атмосферное? Ты был когда-нибудь в Дрездене? Санеми ничего не ответил, но Гию не то, чтобы сильно на это рассчитывал. — Я сидел там, на подоконнике, кутался в свои свитера, смотрел на этот каштан, чувствовал запах осени и писал. Вернее, пытался. Всё, что я писал до Берлина… блять. Это было хуйней. И понял я это только недавно, представляешь? Мне верилось, что у меня какой-то талант, что я — второй Гёте, а потом я приехал сюда и понял. Понял, что писал полную ерундистику, зато, звучало хорошо, зато слог, блять, красивый, — Гию перевел дыхание. Он не помнил, когда в последний раз говорил так много, может, никогда? И ему не хотелось останавливаться. — Было красиво, но бездушно. В этом всём не было никакого смысла. А потом… — потом я встретил тебя. — Мне захотелось писать не просто красиво, а… блять, не знаю. Я подумал, что, э-э, возможно, я когда-нибудь напишу что-то настоящее. Не про выдуманных людей. Гию замолчал, отвлекшись на заусенец на большом пальце. Жутко хотелось курить. — А потом я встретил Кё, — он улыбнулся, вспоминая их встречу. Громкий, неугомонный, весёлый Кёджиро. И молчаливый, нелюдимый, угрюмый Гию. — И он привел меня к тебе. — Нет. — Что «нет»? — Гию с любопытством обернулся к двери, будто правда верил в то, что увидит за ней Санеми. — Не надо, блять. — Что? Рассказывать это тебе? Говорить вообще что-либо? Сидеть тут?.. — Блять, Томиока! Гию терпеливо ждал продолжения. Из-под двери раздавалось только хриплое дыхание. Он представил, как Санеми запускает руку в свои отросшие волосы, как сидит на полу, как покачивается, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад. Как сжимает и разжимает кулаки. — Тебе стоит вернуться в свой Дрезден. К своему каштану, подоконнику, книжкам. И писать свою ерундистику оттуда. — Но я не хочу. — Да ёбанный в рот! — какой же Санеми вежливый, интеллигентный и красноречивый мужчина… — Меня не ебёт, чё ты там хочешь! Нахера ты тут вообще сидишь?! А? Кого ты тут ищешь, блять?! Меня?.. Ты меня вообще знаешь? Ты нихуя, блять, меня не знаешь, ты нихуя не понимаешь, во что ввязался, ты… Гию терпеливо слушал крики Санеми из-под двери. Санеми был прав в каждом своем слове, но Гию было всё равно. Что-то не давало ему сдаться, привычно опустить руки, даже не попытавшись, просто из-за идиотского страха, что не получится. Сколько возможностей он уже упустил из-за этого?.. Ему как будто надоело бояться, ему захотелось начать действовать, чувствовать что-то кроме этого вечного спутника — тревоги, ему захотелось жить. И эта истерика Санеми не пугала. — Ты думаешь, что я — какой-то герой твоего ёбаного романа? — Санеми рычит, но в этом рыке Гию слышит не злость, а что-то другое. Отчаяние?.. — Ты придумал себе какую-то невъебически-ахуенную картинку крутого плохого парня, который на самом деле не плохой, а хороший, так ведь? — Гию слышит хриплый смех Шиназугавы, но оба понимают, что на самом деле Санеми совсем не смешно. — Ты выдумал какую-то хуйню про меня, но это всё просто пиздеж. И всё, что ты пишешь про меня — это тоже пиздеж. Думаешь, что сможешь спасти меня? Нет, Томиока. Реальная жизнь — это не твои ёбанные любовные романчики! Ноги затекли, и Гию вытянул их. Поясница ныла, но он терпел. — И ты сидишь тут, ждёшь, блять, этого крутого мачо… А я не он. Я не такой, я не крутой, я… я людей ломаю, Томиока. Он замолчал. — Съебывай отсюда пока цел, — когда Санеми снова заговорил, его голос был уставшим, почти мёртвым. — Это, блять, опасно, понимаешь?.. И дело не только во мне. Есть вещи, в которые тебе лучше не лезть. Ты уже пострадал из-за этого дерьма, понимаешь? То, что случилось в клубе, — это не случайность. Это... — он осёкся, осознав, что сказал лишнего. — Да блять! Гию замер. Внутри что-то щёлкнуло. — Из-за… Аказы? И его семьи? — Гию уже успел соскучиться по старому себе. Тот молчаливый Гию почти никогда не говорил лишнего, не то чтобы он вообще много говорил — но хотя бы не ляпал того, чего точно не стоит говорить. — ЧЁ, БЛЯТЬ?! — дверь сотряслась от удара. — При чем тут, блять, это?! Откуда ты вообще знаешь про ёбанных Кибуцуджи?! Гию вздрогнул, но не отшатнулся. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, а в голове — ночной визит Аказы, его ледяные глаза, рассказ про Доуму, «Он теперь для меня никто. Забирай его». Говорить или нет?.. Если не скажет — Санеми может решить, что Гию с ним нечестен, что он что-то скрывает, что играет в какие-то игры. Если скажет — Санеми взорвется. И может закрыться окончательно. Он завис, рассматривая местами стершийся рисунок ковра, который за это время успел выучить наизусть — красный орнамент терялся в жёлтом узоре. Вдалеке, над лестничной клеткой, раз в три минуты громко мигала лампочка. Гию выдохнул. Надо говорить не всё. — Он приходил ко мне в больницу. Аказа. Тишина. Даже дыхание за дверью, кажется, остановилось. Раздался грохот. Что-то тяжёлое рухнуло на пол, судя по звуку — стул или тумбочка. Гию вздрогнул, инстинктивно отшатнувшись от двери. Из комнаты донёсся звук удара кулака в стену, потом ещё, и ещё. Гию слышал, как Санеми тяжело, рвано дышит, как что-то летит на пол. Прошла минута, может, две. — Зачем. — Голос Санеми — плоский, чужой, не его. — Сказал, что бутылку мне дал его брат. Доума. Что это была ошибка. Что он проследит, чтобы меня это больше не касалось. Снова тишина. Гию слышал, как Санеми медленно, очень медленно опускается на пол с той стороны двери, как его спина скользит по дереву, как он замирает, привалившись к двери точно так же, как Гию — с другой стороны. А потом — смех. Сначала тихий, сдавленный, будто Санеми пытался его сдержать, но не мог. Потом громче. Хриплый, лающий, совершенно безумный. Он смеялся и не мог остановиться, и в этом смехе не было ни капли веселья — только боль, только ярость, только что-то тёмное и страшное, что рвалось наружу. Гию сидел, прижавшись спиной к двери, и ждал, когда это закончится. Санеми только что орал и крушил свою комнату. А сейчас он уже смеется, и Гию не совсем улавливает момент этого перехода. Смех оборвался так же резко, как и начался. — И ты поверил, — голос Санеми был сиплым, надтреснутым. — Ты поверил, что Доума волшебным, нахуй, образом нашел именно тебя и просто так, по приколу, подсыпал тебе, незнакомцу, наркоту. Что Аказа тут ни при чём. Что он — блядская белая овечка, которая пришла извиняться за грехи своего ебанутого брата. — Он сказал, что Доума любит лезть в его дела, — неуверенно пробормотал Гию. Санеми снова рассмеялся. — А ты не подумал о том, откуда Доума вообще знает о тебе? Гию молчал. Внутри что-то похолодело. — Аказа?.. — Аказа сказал Доуме о нем, Гию? — Аказа. — Но… зачем? За дверью было тихо, так тихо, что Гию слышал, как на улице воет ветер. Санеми не ответил. — Забудь, — сказал он наконец. Голос был слишком ровным для человека, который еще минуту назад кричал в истерике и бил стену. — Просто забудь, что он тебе говорил. Не думай об этом. Не пытайся понять. Ты не поймёшь. Никто, блять, не поймет, чё у них там творится. И не лезь в это. Никогда. Слышишь меня, Гию? — Почему? — спросил Гию тихо. — Потому что я тебя прошу. Вежливо, блять. Гию закрыл глаза, прижался затылком к холодной двери. Он не понимал, но чувствовал — сейчас не время спрашивать. — Хорошо. Я забуду. Они сидели так ещё долго, по разные стороны двери, и молча слушали дыхание друг друга в этой тишине коридора общаги, где за стеной орали соседи, и Гию мог бы просидеть так вечность, если бы желудок вдруг не заурчал, напоминая, что последний раз он ел... а когда он вообще ел? Только тот дорогущий кофе Тенгена на завтрак, и всё. Ноги затекли от долгого сидения на полу, спина ныла, а во рту было сухо, как после недельного запоя. Гию поднялся, опираясь о стену, и прислушался — за дверью было тихо. Санеми то ли спал, то ли просто лежал, глядя в потолок. — У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил Гию, не особо надеясь на ответ. За дверью что-то неразборчиво буркнули. Он расшифровал это как «откуда у меня, блять, еда». — Я в магазин, тебе что-то нужно? Снова бурчание, на этот раз чуть длиннее. Гию разобрал только «сигареты». Он улыбнулся — сам не заметил как, — и достал пальто из пакета. В коридоре пахло чужим ужином, мерцали лампы, а из-под двери Масачики не доносилось ни звука. Гию остановился у комнаты восемнадцать, занес кулак и опустил. Наверное, его сейчас лучше не тревожить… Он вышел из общаги в холодный ноябрьский вечер. В «Lidl» было пусто, горел болезненно-белый свет и пахло дешевым кофе из автомата у входа, размороженной выпечкой и хлоркой. Гию шел по мокрым разводам на плитке и думал о том, что этот запах — запах вечернего супермаркета — теперь будет ассоциироваться у него с этим странным днем. Он брёл между рядами, сжимая в руке корзину, и пытался вспомнить, что говорил Обанай, —что-то про воду с электролитами, про то, что после отходов организм обезвожен, что нужно восстанавливать баланс. Он взял пару бутылок модной навороченной воды с магнием и калием, этикетка на которых обещала помимо прочего улучшение пищеварения (это же никому и никогда не повредит, да?..), а в отделе с лапшой захватил несколько пачек рамена. Чуть подумав, выбрал несколько булочек и, довольный добычей, побрел на кассу. Гию расплатился, вышел на улицу, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Он закурил красный мальборо (решил купить сразу блок и не размениваться на свой синий кэмел), привалившись к стене у входа, и смотрел, как дым растворяется в темноте. Никотин приятно ударил в голову, и Гию думал о том, что ему делать дальше. Думал о том, что Санеми, возможно, так и не откроет дверь, о том, что он, Гию, опять будет сидеть в коридоре, считать трещины в штукатурке и ждать. Мокрый снег мельтешил перед глазами, оседал лужами на асфальте, в которых отражалась желто-синяя вывеска супермаркета, и противно мочил волосы. Верхняя треть телебашни тонула в тумане, и в этом тумане, в этом мокром снеге, в этом слабом отсвете фонарей общага казалась кадром из какого-то намеренно странного фильма про восточную Германию, который обязательно получит какую-нибудь не менее странную награду от кинокритиков, но будет абсолютно не понятен обычному зрителю. Кино не для всех. Гию услышал приближающиеся шаги. — Э-э-э, закурить не будет? Томиока повернулся. Перед ним стоял незнакомый парень, лет шестнадцати, может, семнадцати — высокий, худощавый, с еще непропорционально длинными конечностями. Под расстегнутым дутым пуховиком — худи с каким-то аниме-героем, а джинсы были слишком свободные (Гию знает, о чём говорит, ведь все его новые друзья не вылезают из оверсайза) и слишком сильно свисали (он опять же знает о чем говорит, к сожалению… он правда хотел бы видеть меньше чужого нижнего белья, но Санеми и Тенгена это не волнует), открывая резинку трусов и заставляя Гию неосознанно беспокоится о почках парня, которые он застудит, если продолжит ходить так в минусовую погоду. Он молча протянул ему пачку. От парня пахло стиральным порошком, мокрым пуховиком и холодным ноябрьским воздухом. Пальцы, неуверенно бравшие сигарету, были красными из-за снега и чуть дрожали. — О-о, спс! И зажигалку, по-братски, — голос у парня еще не до конца сформировался, и это «по-братски» звучало так старательно, будто он репетировал это перед зеркалом. Тенген бы точно высказал пареньку за такое не ослепительное выступление… Гию мысленно закатывает глаза. «Тебе вообще-то еще рано курить» — уже хотел сказать он, но вовремя осекся. В конце концов, это не его дело. И сам он начал курить, во сколько? В пятнадцать? Сестра его еще тогда спалила на их балконе, отругала, но через пару месяцев они уже курили вместе. Парень чиркнул зажигалкой, на мгновение его лицо озарилось теплым светом робкого огонька, подсветив выбритые виски под капюшоном худи и шрам на лице, — и Гию всерьез забеспокоился, что люди со шрамами его буквально преследуют и стреляют (а иногда и воруют) у него сигареты. Пацан закашлялся, и Гию его понимает — красный мальборо и правда тяжеловат, но парень делает над собой усилие и затягивается снова, уже аккуратнее. — Крепкое дерьмо. Гию согласно кивает. Парень перевел взгляд на общагу и завис, а сигарета продолжала тлеть в его руках. — Ждешь кого-то? — Гию правда не понимает, что с ним случилось, и почему он сам начинает диалог с совершенно незнакомым ему человеком, но этот одинокий пацан так грустно смотрит на его общагу и так похож на мокрого щенка-переростка, что не хочется оставлять его мокнуть одного. — Может, в холл лучше зайдешь? Тут холодно и мокрый снег. — А? — Я говорю — давай зайдем в общагу, пока ты ждешь человека. — Мгм, нет, спасибо, — он делает нервную затяжку и снова кашляет, а Гию делает вид, что не замечает. — Я просто… гуляю, типа, дышу, э-э-э, свежим воздухом,— то есть, никотином? — Мне в любом случае уже домой надо. Классные сиги, бразер. Гию моргает на «бразер». В Берлине какая-то братская болезнь? Парень кидает окурок в мусорку, промахивается, и уже отходит, как неожиданно зависает, возвращается к бычку и выбрасывает его. И что-то тихо говорит себе под нос. — Что? — Гию уже стоит на краю тротуара, но оборачивается. — Да не, просто… надеялся, что брата встречу. Он там живет, — парень кивает на общагу. — Но не повезло. — Так позвони ему, — Гию непонимающе хмурится. — Да похуй, — пацан отмахивается, поправляет съехавшие слишком низко джинсы, кидает последний взгляд на общагу, будто пытаясь рассмотреть кого-то в окнах, и медленно уходит по пустынной улице. Томиока смотрит ему вслед. Ему кажется, что прямо сейчас он упускает что-то важное. Этот старый шрам на лице, эта необычная манера держать сигарету между большим и указательным пальцем, эти черты лица… — Генья?.. Парень замирает. Его спина напряглась, плечи подались вверх — защитная реакция, которую Гию знал слишком хорошо. Снег хлюпает под его ногами. — Откуда ты знаешь моё имя? — он резко оборачивается, с недоверием смотрит на Гию, и выдыхает облачко пара. Они стоят друг напротив друга, и их разделяют всего лишь десять шагов; в руках у Гию пакет из «Lidl», Генья непроизвольно сжимает кулаки, а мокрый снег усиливается, он падает между ними, тает на асфальте, на плечах, на их ресницах. И в этом тусклом свете фонаря и вывески супермаркета лицо Геньи кажется еще младше, чем ему хотелось бы. — Я знаю Санеми. — Откуда? Ты кто вообще такой? Я знаю его друзей, и ты не один из них! — его голос поднимается выше, а кулаки сжимаются сильнее. — Меня зовут Гию. Я недавно познакомился с ним и его друзьями. А сегодня я узнал, что мы живем в одной общаге, — Гию кивает на пакет. — Несу ему еду и его любимые сигареты. Генья молчит, переваривает и внимательно разглядывает Гию, будто пытается понять, можно ли ему доверять. Подумав еще немного, видимо, решает, что всё-таки можно и разжимает кулаки. — Он давно не приходил. Дедушка беспокоится, что он снова влез в неприятности. Теперь очередь молчать достается Томиоке. Наконец-то, а то Гию уже успел начать переживать, что резко стал болтливым экстравертом. Дедушка? Так у Санеми были еще родственники… Почему тогда он попал в детский дом? Почему не остался с младшим братом? — Санеми… в порядке. Ну, почти. Генья хмыкает. — Жив, и уже хорошо! — он покачивается на пятках, снова смотрит на общагу, нервно кусает губу и явно хочет сказать что-то еще. — Передать ему, что ты тут?.. — Нет-нет! — Генья категорически вертит головой. — Пусть разбирается со своими проблемами, нам не привыкать. Просто скажи ему, что… что дедушка скучает. И я тож… то есть, он обещал мне сходить в киноху еще в конце лета! А уже почти зима! — Я передам, — Гию неуверенно улыбается. Ему надо сказать младшему брату Санеми что-то еще? Но что?.. — Спасибо! Ты, вроде, норм чел! Кё и Обанаю привет, Масе, если тот жив, тоже, а вот Тенгену не обязательно, — его серые, как у Санеми, но еще не потухшие глаза загораются благодарностью. Он машет рукой, разворачивается, но через пару шагов неуверенно останавливается. — Гию, я надеюсь, ты не как… не как Аказа. Если ты правда его друг, то не бросай его, ладно? Меня и деда он отталкивает, но ему хреново одному… Томиока смотрит на этого мальчишку, который сам был брошен, но просил не бросать брата, — и чувствует, как внутри что-то переворачивается. — Не брошу. Генья улыбается и уходит в ноябрьскую ночь. Высокий, худой, в своих дурацких сползающих джинсах и худи с аниме-мечником, фонари провожают его жёлтым светом, и снег падает на его капюшон, пока фигура не растворяется в сумраке берлинского вечера, в тумане, в мокром снегопаде. Гию поднимается по лестнице, и не думает о Санеми. Он думает о Генье. О том, что Санеми даже не знает, что его брат был здесь. О том, что надо бы ему рассказать, но не сейчас. О том, как лучше заваривать рамен, чтобы он не разваривался. О том, что красный мальборо — тяжелые сигареты, но к этому можно привыкнуть, и он, кажется, уже почти привык. Он думал о чем угодно, кроме Санеми, и именно поэтому все его мысли крутились вокруг этого человека. Гию ставит пакет у двадцать седьмой комнаты, а в голове все еще случайная встреча с младшим братом Санеми. Это не он должен был встретиться с Геньей… Томиока вздыхает, отряхивает снег с волос и поворачивается к закрытой двери. — Я вернулся. Еда в коридоре. Схожу… э-э, переодеться пока. Он уходит к себе, чтобы дать Санеми возможность спокойно забрать пакет. Переодевается в кардиган отца, все еще пахнувший сигаретами и лавандовым кондиционером, в домашние спортивки, собирает влажные волосы в небрежный хвост и возвращается. Пакета больше нет, зато вместо него стоит заваренный рамен. Гию удивленно поднимает брови, садится на свое место и берет горячий стаканчик лапши в руки, грея ледяные ладони. — Я тут, — он облокачивается затылком на стену. Из-под двери раздается какое-то бормотание, и Гию не разбирает дословно, но решает, что это благодарность. Томиока улыбается, отпивает бульон, и чувствует, как внутри разливается тепло, и не знает — только ли он горячего рамена или чего-то еще? — Почему острый? — Что? — Гию непонимающе смотрит на свой бульон. Не остро ведь. Из-под двери слышится копошение, будто Санеми садится ближе. — Ты притащил пять упаковок рамена. Все экстра-острые, кроме одного. На днюхе Мицури ты не ел острую пиццу, из чего понятно, что ты такое не любишь. Но четыре пачки лапши — острые. Откуда ты знаешь, что я люблю острое? Гию задумался. А действительно, почему?.. В магазине он просто взял, не думая, руки автоматически потянулись к знакомым упаковкам. Сабито. Это был любимый рамен Сабито. А еще Обанай говорил что-то про острый соус, которым Санеми щедро облил какую-то еду… Гию повезло, что вкусы Шиназугавы не сильно отличаются от вкусов Сабито, иначе сейчас бы ему, Томиоке, пришлось бы мучиться, поедая совершенно несъедобный острый рамен, который буквально сжигает твое горло, обжигает внутренности, заставляет слезиться нос. Санеми запомнил, какую пиццу Гию ел тогда в баре, на их второй встрече. Санеми, который орет, крушит мебель и говорит «съебывай» заварил ему не острый рамен. Гию не был тронут. Гию сейчас не улыбался как последний идиот. Гию пиздел самому себе, и его это не капли не волновало. — Я не знаю. Почему-то решил, что тебе понравится. Санеми ничего не ответил, и они продолжили есть в тишине, слыша только редкое хлюпание друг друга. И Гию думал о том, что сейчас он находится именно там, где должен быть. Иногда он вновь вспоминал Генью и пару раз чуть не проговорился о нем Санеми, но сдерживался, понимая, что сейчас, наверное, не время. Иногда в коридоре появлялись незнакомые студенты, которые непонимающе смотрели на Гию, но он лишь улыбался им, и они молча проходили мимо, видимо, решив, что у него не все дома. Были ли они не правы? Хороший вопрос. Гию в порядке. Гию просто сидит на полу в коридоре общежития с пустой пачкой рамена, улыбается и ждет, когда человек, который не хочет его видеть, откроет дверь. Гию в полном, блять, порядке. Гию — самый настоящий идиот, и он уже почти смирился с этим. — Ты еще тут? — хрипло раздалось из-под двери. — Да. — Ёпта. Нахуя? Нахуя? Хороший вопрос. Был бы еще у Гию на него хороший ответ. — Мне здесь вполне себе нравится. — Чё, блять? — в голосе Санеми слышится искреннее изумление, и Гию улыбается. — Тебе нравится сидеть на холодном полу в коридоре общаги? Жрать растворимый рамен? Это, блять, твоё представление о хорошем вечере? — Ну-у… — Гию пожимает плечами. — Рамен был вкусный. И я не мёрзну, у меня теплый кардиган. И… хорошая компания, хах. — Ты какой-то отмороженный, Томиока, — Санеми фыркнул. — Ты щедр на комплименты, тебе когда-нибудь это говорили? Раздался щелчок зажигалки. Из-под двери запахло не сигаретами, а знакомым сладковатым дымом — травка. — Я потом верну тебе бабки. Ну, за еду, сиги… — Санеми снова замолкает, и Гию хочет ответить, что не нужно, но снова решает, что не сейчас, и почти что слышит, как тот глубоко затягивается. — Это, — Санеми имеет в виду косяк, — последнее, что у меня осталось. А потом начнутся отхода. Жёсткие. Я… — он запинается, но потом почему-то продолжает говорить. — Забил на работу, на учёбу, я на всё, блять, забил. Я почти неделю марафонил. Это дохуя… мне будет очень хуёво, понимаешь? Поэтому тебе нужно уйти. — Я не уйду. Я просто буду тут, за дверью, чтобы ты не оставался один. Санеми молчит, видимо, переваривая. — Ты не понимаешь, Томиока, — наконец он снова заговаривает. Его голос становится глуше, будто он говорит, уткнувшись лицом в колени. — Я совсем перестану себя контролировать. Я буду кричать, метаться, может, крушить всё, что подвернется под руку. Это… опасно. И для меня, и для окружающих. Поэтому… я бы съебался на твоем месте. Пока я еще хоть что-то соображаю. Потому что потом я… сорвусь. И я не хочу, блять, чтобы ты это видел. Я не хочу, чтобы ты снова… пострадал. Хватит с тебя дерьма уже, а. — Ты сам говоришь, что будешь опасен еще и для себя. Так что считай, что я тут для подстраховки, чтобы ты не натворил… чего-нибудь плохого. Поэтому я останусь, здесь, в коридоре. Если захочешь — поговорим. Если нет — просто буду рядом. Но я не оставлю тебя одного. Не сейчас. — Ты, реально, блять, больной. — Мы это уже обсуждали, — Гию хмыкает. Санеми что-то бормочет себе под нос и почти смеется. Телефон Гию вибрирует. Сообщение от Мицури в общем чате: «Ребята!!!! Давайте чуть перенесем ужин!!!! Мне кажется, так всем будет удобнее. Что скажете о следующей неделе????? :)))))))». Гию отвечает: «Да, супер, спасибо», а потом заходит в диалог с Обанаем и пишет: «Я сижу у двери Санеми. Пока все, вроде, более менее», и убирает телефон к карман спортивок. Из-под двери продолжает доноситься запах травки, и Гию молчит, потому что он не знает, что говорить и нужно ли вообще сейчас что-то говорить. Гию молчит и слышит, как Санеми затягивается — глубоко, почти с присвистом, слышит, как он задерживает дым и медленно его выдыхает. Гию представляет, как сейчас дрожат пальцы Шиназугавы, как он жадно вдыхает остатки косяка, как трет переносицу и смотрит в пустоту своей темной комнаты. А потом Санеми говорит, и у Гию на секунду перехватывает дыхание. — Расскажи чё-нибудь, — его голос тише, спокойнее, почти расслабленный. Травка делает свое дело. — О чём? — Похуй. О чём угодно. Мне надо, — он запнулся, и Гию услышал, как он растирает лицо ладонями. — Мне надо… чтобы кто-то говорил. Иначе я остаюсь наедине с самим собой и это… пиздец, одним словом. И раз уж ты все равно здесь трешься, то рассказывай, блять. «Рассказывай, блять». Гию хмыкает и устраивается поудобнее. И начал говорить. О том, как познакомился с Шинобу, во дворе их дома, как они ходили с родителями в зоопарк, как Гию плакал, глядя на бедных животных в клетках. О том, как ссорился с сестрой из-за любимых игрушек. О том, как в детстве мечтал о собаке, но сестра была против, она хотела кота, а родители сказали — только если сам будешь ухаживать. И он был готов за ней ухаживать, честно, даже составил график выгула и повесил его на холодильник. Но потом собаку сбила машина — соседскую, не его, — и он так испугался, что больше никогда не просил. Когда Гию замолчал, чтобы перевести дыхание, Санеми хмыкнул. — Ты реально, блять, график выгула собаки составил? Пиздец, чё еще тут добавить, — он чуть молчит, а потом продолжает. — У детдома ошивалась кошка. Мелкие над ней издевались, пока я это не заметил и не пресек. Я её подкармливал, отгонял от нее всяких тупых пиздюков, а потом она котят принесла. Родила прямо в моей кровати ночью, прикинь? Доброе, нахуй, утро, как говорится. — И что с ними стало? — Разобрали. Кого-то сотрудники взяли, кого-то — просто отдали, блять, я надеюсь, что в добрые руки. Одного я хотел оставить, но Аказа сказал, мол, нахуя, чё ему в приюте делать. В итоге я спихнул этого черного обормота Гёмею и даже кличку дал. — Какую? — Гию с интересом повернулся к двери. Он снова услышал это имя — Гёмей, и ему адски хотелось спросить у Санеми, что случилось с этим парнем, где он сейчас, жив ли, но вовремя прикусил язык. Не сейчас. — Будешь ржать, — предупредил Шинузагава. — Но Барон, блять. Аказа тогда плевался, мол, ты бы еще Императором его назвал, но я сказал Аказе завалиться, и на том и порешили. «Я сказал Аказе завалиться» — это звучит хорошо. Это звучит просто ахуительно, и Гию улыбается во весь рот, хоть и не понимает до конца почему. Потом Гию продолжил говорить, долго, так долго, что уже почти не замечал, что именно рассказывает — что-то про то, как сестра учила его готовить, про свой первый рассказ (про кота, который испугался дождевого червя и прятался от него в яме, на что Санеми внес свое резонное «чё, блять?!»), про зимние каникулы в Швейцарии, сестра тогда смешно измазалась в яблоке в карамели… Поток из слов просто не переставал литься, и в этом было что-то успокаивающее. Как будто он мог своим голосом защитить Санеми от надвигающихся отходов и от того, что творилось у него внутри. Томиока слышал только его дыхание — уже не рваное, а размеренное, как у человека, который медленно погружается в сон. — Слушаешь? — тихо спросил Гию. — Мгм, — сонно раздалось из-за двери. Из-под двери всё ещё тянуло сладковатым дымом. За стенами больше не было слышно соседей. Где-то далеко, в ночном Берлине, выла сирена. Гию не планировал засыпать. Он просто закрыл глаза на минуту — дать отдых воспалённым векам, перестать считать трещины в штукатурке, — и сам не заметил, как провалился в сон без сновидений. А потом — болезненный удар, прямо в спину, и Гию не понимает, где он. Почему он сидит в коридоре общежития?.. Дверь распахнулась наружу и врезалась в него, Гию дёрнулся, вскинул голову, инстинктивно выставил руки вперёд, но поздно — он уже заваливался на бок, больно ударившись локтем о пол. — Блять! — вырвалось у него. Судя по отсутствию освещения была глубокая ночь. Коридор тонет в полумраке, только одна тусклая лампа мерцает вдалеке над лестницей, отбрасывая дрожащие тени на облупленные стены. Над ним, в дверном проёме, стоит Санеми. Бледный, взъерошенный, в мятой чёрной худи с накинутым капюшоном. Его лицо осунулось, под воспаленными глазами — тёмные синяки, губы искусаны в кровь. Он тяжело дышит, опираясь одной рукой за дверной косяк, смотрит на Гию сверху вниз, и в его глазах — красных, с лопнувшими капиллярами, — медленно проступает осознание. — Ты… — голос Санеми срывается на хрип. — Ты чё всё еще тут… блять. Гию все еще потирая ушибленный локоть, смотрит на него снизу вверх. На то, как Санеми трясёт, на то, как побелели его костяшки, вцепившиеся в косяк, на то, как он балансирует на грани — между желанием бежать и невозможностью сделать шаг. — Ты куда-то шёл. Санеми отводит взгляд. Он сжимает зубы до скрежета, — желваки ходят ходуном. — Я не могу, — хрипит он. — Я больше так не могу. Я думал, что смогу перетерпеть. Что заслужил это. Но я… блять. Я сейчас сдохну. Мне нужно хоть что-то. Хоть травку. Хоть бухло. Да хоть что-то, блять. Он говорил и не смотрел на Гию. Смотрел в стену, в пол, в темноту коридора — куда угодно, только не на него. Санеми шел к своему поставщику. Санеми думал, что Гию давно ушел, и собирался пойти к своему поставщику. Блять… Гию поднялся. Медленно, опираясь о стену — ноги затекли и не слушались. Встал прямо перед Санеми, загораживая проход. — Тогда я пойду с тобой, — просто сказал он. Санеми поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — недоверие, раздражение, почти ненависть. — Чё?.. — Ты хочешь пойти и взять, э-э, что-то. Я не буду тебя останавливать. Но я пойду с тобой. — Нахуй?.. — Потому что тебе не безопасно быть одному. — Ух, ебать, как ты меня защитишь, Томиока! — …и я не хочу, чтобы ты был один. Санеми смотрел на него долго, очень долго. Его трясло всё сильнее, он кусал губы, сжимал и разжимал кулаки. А потом резко вернулся в комнату, скатился по стене, обхватывая голову руками, вцепился пальцами в волосы, и замер. — Отъебись, а. Но дверь осталась открытой. — Я не хочу, — шепчет он в пол. — Я не хочу опять, блять. Я так устал от этого… От всего. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Но я не могу. Я не умею по-другому. Я не знаю, как по-другому… Гию неуверенно вошел внутрь, тихонько прикрывая за собой дверь, и медленно опустился на пол, рядом со входом. Санеми сидел в полуметре от него, и его плечи безмолвно вздрагивали. — Попробуешь еще поспать? Санеми что-то раздраженно заворчал, но все же заполз на кровать, не раздеваясь и не разуваясь, и начал ворочаться. Его тело продолжало дрожать, и Гию видел это даже в темноте комнаты. Никто из них больше не заснул. Санеми продолжал безостановочно крутиться в кровати, а Гию просто молча сидел на полу. Когда его глаза привыкли к темноте он смог разглядеть комнату. Она была разгромлена — стул валялся в углу без одной ножки, тумбочка перевёрнута, вещи разбросаны по полу. На стене рядом с дверью — кровавые разводы. Над кроватью висели выцветшие постеры каких-то скейт-контестов и старых боевиков. В углу — доска, потрёпанная, с ободранным гриптейпом. На подоконнике — пепельница, переполненная бычками. Пахло сигаретами, пóтом, шмалью, пылью и чем-то ещё — старым деревом, дешёвым мылом, Санеми. Гию с интересом огляделся. Рядом с ним был стеллаж, и на его полках, втиснутые между какими-то непонятными железяками, стояли книги. Гию протянул руку, вытащил одну — «Высшая математика. Линейная алгебра». Страницы были исписаны — неровным, угловатым почерком, с кучей зачёркиваний, с пометками на полях. Графики, формулы, какие-то схемы, в которых Гию, гуманитарий до мозга костей, не понимал ровным счётом ни-че-го. Потом он вытащил толстую потрепанную тетрадь. Та же картина — страницы за страницами, заполненные вычислениями. Где-то с намеком на аккуратность, где-то — в сердцах, с прорывающими бумагу нажимами. Почерк Санеми был ещё хуже, чем у него, Гию, что в определённой степени заслуживало уважения. Томиока перелистывал страницы и не мог поверить. Санеми. Санеми, мать его, Шиназугава. Бесконечно матерящийся, дерущийся, барыжащий, сидящий на наркоте. Тот, кого Гию считал... кем? Гопником? Наркоманом, с поехавшей менталкой и сумасшедшим бывшим? Секс-божеством? А он, оказывается, разбирается в высшей, блять, математике… На одной странице он заметил чужой почерк на полях — с завитушками, с сильным наклоном вправо, с какими-то дурацкими хвостиками на буквах — этот человек явно никуда не торопился и старательно выводил красивые буквы. «Проверь пределы, Неми». И сердечко рядом. «Неми» было обведено несколько раз, с нажимом на «Н», будто автору нравилось, как это выглядит на бумаге. Гию никогда не слышал, чтобы Санеми так кто-то называл. Это прозвище казалось таким милым, таким нежным, таким… важным для человека, который обращается так к Санеми. Гию внимательнее пролистывал тетрадь, боясь пропустить еще что-то важное, и через пару разворотов увидел две забавные рожицы. Одна из них скалилась из угла страницы, другая — мордочка кота — довольно улыбалась. Маса, ну конечно. Гию представил их вдвоем, сидящих на какой-то лекции по вышмату: хмурый Санеми, грызущий карандаш, и Масачика, болтающий о своих звездах и рисующий эти рожицы. Гию улыбнулся. Санеми, наверное, недовольно рычал, пытался отобрать свою тетрадь, а Маса сидел и выводил кошачьи усы. Он закрыл тетрадь, аккуратно поставил на место. Посмотрел на все еще ворочающегося Санеми — на его разбитые костяшки, на бледное лицо, на шрамы, рассказывающие историю, которую Гию только начинал узнавать. Томиока откинулся спиной к стене, закрыл глаза и стал ждать рассвета. Но проснулся он намного раньше. Санеми закричал — так страшно и громко, что Гию подскочил во сне, ударившись затылком о стену. — Гёмей! Нет, блять, ГЁМЕЙ! Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух, и уставился в темноту. Его грудь бешено вздымалась, волосы прилипли ко лбу, пальцы вцепились в одеяло так, что костяшки побелели. Санеми смотрел в одну точку перед собой — сквозь Гию, сквозь комнату, будто всё еще был там, в своем кошмаре. Гию замер, не дыша. Он не знал, что делать. Окликнуть? Коснуться? Не приближаться? Санеми моргнул. Провел дрожащими ладонями по лицу, стирая пот, и тяжело выдохнул. Посмотрел на свои руки, будто не узнавал их, а потом стянул с себя мокрую худи с футболкой, швырнул их куда-то в угол и сполз с кровати. — Сука, сука-сука-сука, — шептал он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет или чего покрепче. Нашлась лишь мятая пачка красного мальборо. Санеми вытащил сигарету, зажал ее между губ и дрожащими руками попытался зажечь, но зажигалка не слушалась. Он чиркал раз, другой, третий, матерясь сквозь зубы, и не сдавался. И вот на секунду пламя осветило его лицо снизу — мокрое, осунувшееся, с провалами под глазами и полосками шрамов. Огонек погас, комната снова погрузилась в темноту, и только кончик сигареты тлел оранжевой точкой. Глаза Гию медленно привыкали. Свет уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи тонкими линиями, и одна из этих линий света легла поперек его груди — глубоко вздымающейся из-за учащенного дыхания, влажной и блестящей от пота, подсвечивая татуировки, шрам на ребре, на шее, сухое жилистое тело, дорожку белых волос, уходящую под джинсы… Санеми сидел на полу, привалившись спиной к кровати, раскинув руки на матрасе, и сжимал в зубах сигарету, а Гию не мог отвести от него взгляда. Санеми затянулся. Его лицо больше не было таким безумным, скорее, просто безумно уставшим, вымотанным, заёбанным. Он выдохнул дым в потолок, и его плечи немного расслабились. Заметив Гию, он замер и удивленно заморгал, будто не мог понять, сон это или уже нет. А потом откинул голову на кровать и хрипло засмеялся. — Добро пожаловать в дурку, Томиока.