Спрячь мой гроб в маленьком шкафу

«Ходит-бродит серый волк.

И зубами щёлк да щёлк.

Шёрстка как щетинка,

Вздыбилась на спинке».

I: Смерть

Сколько Феликс себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Кто-то важный покончил с собой». Неуловимое ощущение. Эхо от эха, свет за шторами. Фраза без букв. Мираж. Затихнет, если увидеть. Исчезнет, если услышать. Иногда Феликс подолгу заглядывался на компакт-диски «Depeche Mode», лежащие на полу, или замирал напротив телевизора, по которому крутилась бесконечная передача про волков, или изучал засечку на деревянном шкафу, или... Чернота. Забытые знания, потерянные желания. Мираж. Бывало, Феликс просыпался с онемевшей щекой – мокрой от слëз и прилипшей к клетчатой рубашке. Случалось, он падал на блëклый ковролин и не мог унять грохот сумасшедшего сердцебиения. Его лихорадило, ему ставили капельницу, но он был жив, а кто-то важный покончил с собой. — Врежешься в вывеску, — предупредил Джисон. Заклинательно поправил: — Врежься в вывеску. Феликс словно проснулся. Покосился на Джисона и обогнул вывеску: «БАТАРЕЙКИ, КАНЦЕЛЯРИЯ, КОСМЕТИКА, БЫТ. ХИМИЯ И ЕЩЁ 1000 МЕЛОЧЕЙ!». В детстве пару раз стукался. Хватило. Но тогда охотно верилось, что магазин волшебный, и такая откровенная вера сама по себе была сказкой. Феликс оберегал её, как мог. А в магазин больше не заходил. Да и табличка «Закрыто» отпугивала. Феликс честно себе признался, что в какой-то момент начал побаиваться каркающую хозяйку. — Да что с тобой такое? — уныло протянул Джисон, царапая детский глазной пластырь. — Всю неделю в облаках спишь. — Всю? — удивился Феликс. Потëр одну глазницу и почесал другую, продолжая шагать к школе. Тронул затылок – он зудел из-за свежих шрамов, о которых Феликс постоянно забывал. Сверху накрапывало. Октябрь ведь. Осенний мир небольшого города – это запах кукурузной каши, печëночного пирога и тыквенного пюре (вперемешку), жёлтый диск луны над полями, шорох костяных оберегов, привязанных к деревьям, шелестящие дождевики, мох на ступеньках, ярмарочные киоски, пирамиды кофейных стаканчиков и золотой лес. Феликс любил осень. А Джисон обожал донимать его мечтательную душу. Он мигом приблизился, едва ли не втиснувшись в прослойку лица – между кучерявой шапкой и разноцветным шарфом, – и горячо поведал: — Ты совсем потерялся, брат. — Я не твой брат. — Прости, сестра. Феликс цокнул, отпихнув Джисона в сторону. Для приличия закатил глаза и бережно поправил рюкзак. Гремящий, неброский, с боем вырванный из лап телемагазина – так отчаянно госпожу Ли ещë не просили тратить деньги на чудо-товар из чудо-шоу. — Что на этот раз в нём несёшь? — допытывался Джисон. — Лягушек? Пробирки с кровью? Кусок стиральной машины? — Нет, — Феликс важно шмыгнул носом. — Старые журналы. Про оборотней. Почитаем на биологии. — Улëт! Я, конечно, надеялся на случайный прогул, но так уж и быть, — закивал Джисон, — навещу тебя. Шагая по лужам, покрытым золотцем от крошева листьев, они не торопились на уроки. Бессовестно и совершенно. Лишь делали вид. Особенно когда проходили мимо забегаловки, в которой завтракала (а на часах было 10:31 утра) добрая и не менее ушастая половина города. Феликс однажды слышал, как местный терапевт до противного нежно назвал их непунктуальными, однако ужасно славными подростками средней школы. Он чуть в голос не засмеялся, но Джисон вовремя пнул под столом. И якобы ненароком брызнул горчицей из жёлтой бутылки, идеально попав в нагрудный карман бе-ло-сне-жной рубашки и прядь бе-лос-неж-ных волос Феликса. Официантка еле их разняла. — О чём думаешь? — поинтересовался Джисон. — Я вот о том, что из города все уличные кошки пропали. Заметил? Феликс решил не отвечать, но взгляд красноречиво блуждал по ветвям и листьям. Его всегда тянуло в лес. Феликс боролся, он честно сражался с собой, но то и дело вглядывался в верхушки деревьев и представлял, что это его дом. Без окон и дверей, пола и потолка. Мама – ручей, смеющийся под ногами. Папа – самая старая птица леса. Кто-то важный – груда костяных осколков. Даже в этом доме ему не находилось места. — Может, ну эту школу? — предложил Джисон. — Успокойся. Надо сходить, — качнул головой Феликс. — Уже половину пути прошли. Обидно разворачиваться и плестись обратно. Это значит, что мы проиграли. — Я мог играть в новенькую видеоигру, — беззаботно настояли в ответ. — Слышал про F.E.A.R., а? Третья часть вышла. — Слышал. Джисон искренне удивился. — От кого? — От тебя! От кого же ещё?! Заспорили. Проходя мимо круглосуточного магазина и делая привал около оловянной статуи медведя, сошлись на том, что Джисон и впрямь много трещит обо всём на свете, но делает это виртуозно, харизматично и впечатляюще – оттого Феликс помнит каждое его третье слово. Говорил, опять же, сам Джисон, зато остался невероятно доволен. — Как твоя охота? — мирно спросил Феликс. — Отпад, — молниеносный ответ. — Хотя иногда кажется, что следят за мной, а не наоборот. — Не боишься, что этот мальчик пожалуется? — Ли Минхо? — призадумался Джисон, пробегаясь пальцами по белой глазной повязке на фиолетовом правом глазу. — Не, он не такой. Умрёт, но лично со мной разберётся. И едва слышно уронил: — Классный. Феликс пожал плечами. Он всё ещё помнил тот день, когда Ли Минхо наступил на порог школы, отскрëб от подошвы жвачку и прошёл за кирпичные стены. Большой серый свитер, потëртые джинсы. Взгляд – нож, а от тёмных кудрей тянуло пасмурной погодой. Джисон обомлел на месте. Это выглядело воистину пугающе. Его пришлось расталкивать, но Феликс не успел помочь. Ли Минхо ощутимо задел Джисона локтем, едва не сбив с ног, и остановился с таким видом, будто это перед ним должны были извиняться. В ответ получил: «Глаза разуй», поморщился и плавно двинулся вперёд, сам не зная, что стал мишенью. При первом взгляде казалось, что Джисон втрескался, но это был обман зрения. Любить он решительно не умел. Как, очевидно, и его причина одержимости, Ли Минхо. — А твоя охота продолжается? — Я не охочусь, — сказал Феликс. — Лишь пытаюсь подружиться. — Как же, — лукаво засветился Джисон – и мгновенно получил по русому затылку. Замер. Усердно засопел. — Что ж. Обидно. Его ты тоже так бьёшь? — Хван Хëнджина? — призадумался Феликс. — Нет. Он же не ты. — А вот это приятно, спасибо. Ты настоящий друг. Как говорится, shame on a martyr claiming friends from either perspective of & ... — Я понял. На английский сегодня не идём? — Нет, конечно. «Хоть бы вообще дошли», — мимолётно подумал Феликс, пока Джисон прыжками пробирался по дереву, сваленному ветром, и недовольно рассуждал: — Ли и Хван что-то скрывают. Но это не страшно – страшно другое. Ты только подумай: городок такой крохотный, что иногда я душой чувствую, как кто-то ест черничный пирог или как у кого-то болит живот. Но эти двое хранят секрет уже седьмой день подряд. — А лес большой, — напомнил Феликс. Джисон вопросительно подвис, балансируя на сыпучем стволе дерева. Не дождался продолжения, смиренно упал на колени, стряхнул хвойные иглы и вернулся к рассуждению: — Должны же они были узнать, что у меня ранимая душа, ненавидящая тайны. Моё имя в некрологе на их совести. — Будет, — поправил Феликс. — Будет? Ты угрожаешь? — театрально побелел Джисон. Не успел доиграть роль человека, преданного лучшим другом, и огляделся. — По-моему, мы идём не в сторону школы. Феликс слабо, но согласно вздохнул. Уже смехотворно было винить ногу, которая подвернулась перед входом в класс, или руку, что поколотила будильник до полного отключения, или... Чернота. Феликс запнулся. Схватился за голову и быстро задышал. В последние дни ему было неудобно в собственном теле. Он постоянно чесал горло и суставы в поисках застёжек, чтобы снять голову и отцепить конечности. Это было едва выносимо. Помогал лишь Джисон. Всегда. Поэтому он сурово закатал рукава коричневой куртки, взял Феликса за плечи и встряхнул его, строго сказав: — Не превращайся в волка. Как отрезало. Феликс моргнул, и мир снова стал белым. — Что? — Что? — широко улыбнулся Джисон. Глазной пластырь скукожился, став большой морщиной. — Подслушал фразу, вот и всё. — Глупость какая. — Сработало же! – воскликнул он, уверенно теряя серьёзность. Это всё тот же Хан Джисон, который стабильно падал с последних ступеней, блевал в единственном туалете единственного театра и пару раз впечатывался в сетчатый забор, пока гонялся за кошками, которые, как одна, пропали из города. — Ладно, — смирился Феликс, — на первый урок мы уже опоздали. Посидим и почитаем тут журналы? Они уселись у обочины дороги, засыпанной грибным дождём. Слева тянулся холодный пляж, справа досыхал музей древесины. Впереди – чаща. Феликс опустил голову и порылся в рюкзаке, перебирая шелестящие стопки. Двадцать старых тоненьких выпусков, продававшихся в книжной лавке кучу лет назад, когда папа ещё был подростком. Что-то рваное. Что-то особо потрëпанное, потому что зачитанное. — До дыр, — присвистнул Джисон, двумя пальцами поднимая журнал с обложкой кровоточащего оборотня. — Их вообще можно трогать? Исключительный раритет. — По ним бегали чердачные крысы, — успокоил Феликс, невинно просияв. — Им ничего не страшно. — Помнишь, что я говорил? Shame on a martyr claiming friends? — Да. — Забудь. Феликс навёл на него пальцы-пистолеты и выстрелил. Джисон рухнул в траву. Журналы посыпались с колен. Только тогда раздался хлопок. В воздухе появился запах сахара, ведь в куртке, задетой камнем, взорвался кругляш сладкой ваты. Джисон едва не словил настоящий инфаркт, когда достал лопнувший шарик и увяз в липкой разноцветной стружке. Феликс уткнулся в выпуск – интереснейший из интереснейших, – чтобы не рассмеяться. — Похороним? — тоскливо вздохнул Джисон. Феликс положил руку на сердце и произнёс: — Упокоим в мусорке, — спешно добавил: — И отпоëм. Добившись клятвы на мизинцах, Джисон засунул труп в обёртку и положил обратно в карман. Феликс тут же начал петь. Затем, подумав, объяснил, что карман убитой коричневой куртки и есть мусорка. Невольно смутился в гробовом молчании. Потом принялся критиковать за несообразительность, за содействие уходящим шуткам и за пинок по зачаткам депрессии. Джисон мало что понял, но искренне извинился. — Прощён, — щëлкнул языком Феликс. Через полчаса чтения и перебранок Джисон отметил, что по дороге проехала только троица блëклых машин. К счастью, не автомобиль шерифа. Этого зверя всë подростковое население городка чувствовало за километр – а служебную машину могли даже не распознать. Но в последнее время шериф слегка сдулся: у него пропал сын. Ни имени, ни возраста, ни лица Феликс вспомнить не мог. Естественно, считал это странным. Тем более, что шерифа тоже не видать последние дни. В таком кукурузном захолустье даже пропаже ручной бабочки уделялась газетная полоса. Однажды заголовок украшала новость невероятных масштабов: «В сувенирный магазин пробрался ДЬЯВОЛ и похитил статуэтку СЫНА БОЖЬЕГО», а далее шёл абзац про барсука, что перевалился через окно, но не смог забраться обратно и от горя сгрыз сувенир. После этой сенсации Феликс мечтал работать журналистом. Он помешался на интервью, доставая любого знакомого вопросами и самодельным микрофоном. Про девочку, покусанную волком, город дружно старался не вспоминать. Старая история. Но зацикленный выпуск новостей, предусмотрительно записанный на кассету каждым неравнодушным жителем, иногда всплывал в разговорах. — У тебя тоже ощущение, будто ты кого-то забыл? Феликс медленно закрыл глаза. Представил, что сидит в заколдованном грибном кругу, через который не проберëтся вурдалачья пытливость Джисона. Но ответил: — Хуже. Джисон только кивнул и уткнулся в истрëпанный выпуск, наверняка гоняя в голове тяжёлые мысли. Когда он думал о серьёзном, то воздух накалялся. Феликсу стало не по себе. Завыл ветер. Вороны взметнулись в небо, в котором словно лопнуло изумрудное зелье и разлился рыжий суп. Начинался дождь. Снова. Городок никогда не менялся: тисы и ели, папоротник, закусочная у дороги, дерево, зелёный свет подростковых комнат. Одно и то же, даже если кого-то важного не было в живых, ведь он покончил с собой. — Беда, — насупился Джисон, покрываясь каплями. — Спасаем журналы и вперёд на уроки. — Со мной это уже неделю, ты прав, — выпалил Феликс, возвращаясь к утру, когда они шли мимо вывески: «БАТАРЕЙКИ, КАНЦЕЛЯРИЯ, КОСМЕТИКА, БЫТ. ХИМИЯ И ЕЩЁ 1000 МЕЛОЧЕЙ!». — А с тобой? — Всë точно так же, как у тебя, сестра, — усмехнулся Джисон в ответ, натягивая шапку. — Есть дисконтная карта? Заскочим за мороженым. Нужно подкрепиться. И, озарившись, он дурашливо зашептал в ладонь, как в рацию: — Вызываю подкрепление. Фисташковый рожок, вы на связи? Ответьте. Феликс посмотрел на него исподлобья. Огорчённо пожал плечами и вздохнул, отступая. Если Джисон не соизволил вытащить из себя монолог на тысячу слов (а его порой не останавливало даже удушение подушкой), то развивать тему было бессмысленно. Но где-то на уровне инопланетной связи Феликс чувствовал, что неспокойно не только им двоим. Весь город потихоньку лихорадило. Это и впрямь походило на убийство – и на воскрешение одной лишь оболочки. Феликс без конца замечал странности. Детали, пазлы, кусочки от аппликации были разбросаны здесь и всюду, но рисунок не складывался. Поведение жителей вовсе внушало лёгкую долю сумасшествия. Во-первых, некоторые соседи почему-то замирали, с сомнением разглядывая велосипед у неработающего приюта для псов. Его привязали к перилам около пяти лет назад, но так и не забрали. Во-вторых, местная торговка подозрительными, но непременно магическими побрякушками не показывалась уже какое-то время. Феликс покупал у неё ароматические палочки. В последнюю встречу она протянула ему загадочную записку: «Спряталась в тени. Не тревожьте. Особенно после полуночи». В-третьих, дети, перешедшие во второй класс, тайком говорили, что их первым воспоминанием был волчий вой – поэтому прыгали по школьным коридорам, кусая всех подряд. — Ты в стратосферу улетел? — поинтересовался Джисон. — Ой. Извини, — Феликс потупился. — Зато показалось, что мы дошли за мгновение. — Кстати, пёс-то нашёлся? — Да. Кажется, кто-то его привёл. — Кто-то? — скептически переспросил Джисон. — Ещё и кажется, — закончил Феликс. Кирпичная школа недружелюбно на них уставилась. Внимательно и алчно. Когда они шагнули за ворота, сверкнула молния. Когда, поëжившись, двинулись к запасному входу – прозвучали торжественные раскаты грома. Феликс молился, чтобы рюкзак не затопило. Он засеменил по школьной парковке и практически вписался в дерево (Джисон с нетерпением ждал такого чуда), но услышал взволнованное: — Осторожно! И зачарованно поднял взгляд. Хван Хëнджин, плечом сбив с головы большие наушники, свесился с мокрого лестничного ограждения. Даже вытянул руку. Предупреждающе, рефлекторно. И абсолютно бесполезно. Щëку, на которой желтел синяк от столкновения с рулём велосипеда, смяла ямочка – Хëнджин улыбнулся, поправляя повязки на шее. А Феликс в ответ просиял. И вдруг ему захотелось с разбегу вписаться в дерево, чтобы махом снести с лица восторг – чему он вообще обрадовался... У Джисона был тот же вопрос. Скривившись, он проворчал: — Тебе сегодня везёт. Хёнджин был в секунде от того, чтобы переброситься через ограждение и по-человечески поздороваться, но не успел. Его перехватил Ли Минхо. Обычное движение, но промелькнуло в нём нечто сакральное. Совершенно секретное. Уцепившись за меховой капюшон длинной апельсиновой куртки, Минхо оттянул Хëнджина подальше и выдавил: — Свалишься, а мне твои зубы собирать. — Я люблю и умею прыгать. — Тогда возвращайся к обрыву. Хëнджин небрежно стряхнул его ладонь. Закатил глаза, опомнился и снова развернулся к Феликсу. Крикнул: — Вы опоздали на первый урок! — Мы в курсе! Широко улыбнувшись, Хёнджин прикусил застëжку-молнию куртки, пока Минхо урывками добивал сигарету. Эти двое были секретом и тайной. Они могли стать друзьями лишь в одной параллельной вселенной из миллиона, и, кажется, у мира получилось их сблизить. Как – секрет, почему – тайна. Любого другого Минхо бы самолично сбросил с лестницы. Тем более непоседливого и громкого. А Хëнджина удержал. — Тебе не холодно? — удивился Феликс. Минхо недобро на него посмотрел и размял плечи. Ни зонта, ни шерстяной жилетки, ни ветровки. Рубашка, и всё. Рядом с тремя утеплёнными школьниками такая выходка могла показаться бунтарством, если бы не выражение лица. На нём было выцарапано канцелярским ножом: «Знали бы вы, как мне плевать. Аминь». — Не холодно, — ответил Минхо после того, как Хëнджин ткнул его локтем под рёбра. — Я люблю дождь. Джисон поспешил добавить: — И оладьи в форме зверей. Минхо прищурился, Хёнджин поперхнулся, а Феликс приготовился виновато бледнеть. Джисон продолжил: — Слушать музыку в одном наушнике, есть на ходу и всухомятку, притворяться спящим на задней парте, отрывать ластики от карандашей, наблюдать за кошками, читать гороскопы... — Ты больной, — апатично прокомментировал Минхо. — Или влюблённый, — предположил Хёнджин. Джисона не задели оба высказывания. Напротив, он вмиг повеселел. Занёс над мокрой макушкой старый выпуск, смело забрался по ступеням, обогнул лужицу и застыл напротив Минхо. Тот не дрогнул. Лениво сфокусировался, затягиваясь. Джисон деловито спросил: — Начнём сначала? — Это уже конец, — отрезал Минхо. — И помнишь ты не те вещи, которые нужно. Сам не знаешь, какой дурак. Бросил окурок в урну, не прицеливаясь, и без лишних слов зашёл в школу. От его безразличия к Джисону становилось плохо всем, кроме самого Джисона, – который, ни капли не оскорбившись, ринулся следом. Феликс тихонько вздохнул. — Лучше бы ему отстать от Минхо, — сказал Хёнджин. Он задумчиво прислонился спиной к ограждению и спрятал кулаки в карманах. Вспомнил, что не один, смутился и потеплел. — Как дела? Феликс скромно подошёл поближе. — Хорошо. — Это хорошо, — отозвался Хëнджин и потупился, уронив на глаза меховой капюшон. — Мы, кстати, тоже опоздали. Поэтому Минхо решил покурить. Я просто рядом стоял. — Не оправдывайся, — засмеялся Феликс. — Честно! Сигареты, думаю, не моё, — он покопался в карманах и вытащил лохматую пачку жевательной резинки. — Будешь? — Спасибо. Жвачка была лимонной, но от Хёнджина всё равно тянуло лесом: хвоей, смолой и свежестью. Сразу захотелось улечься на осенней поляне, где увяли все цветы. Зажмуриться до блеска. Выловить щеками редкие солнечные лучи. Почувствовать под боком волчеягодник – и дотронуться до косточки на его запястье. — А ты печеньем пахнешь. Феликс мотнул головой, приходя в сознание. Хёнджин быстро отвёл от него взгляд. — Печеньем? — Угу. Ты долго не двигался, вот я и учуял что-то ореховое и песочное. — Извини. Замечтался, — Феликс почесал белую макушку. — Не хочешь погулять вечером? — Хочу, — спешно ответил Хёнджин, — но не могу. — Ладно... — Давай завтра? — Давай! На будущее, — серьёзно начал Феликс, — если я отключаюсь, то можешь щёлкать передо мной пальцами, вытягивать из мыслей и толкать. Договорились? — Ладно... Феликс задохнулся от радостного возмущения: — Ты меня передразнил? Хёнджин беззаботно кивнул. Откинулся на перила и взглянул в небо. В рыжее, переполненное вороньими крыльями небо. Феликс невольно уставился на его профиль. Ощутил, как кольнуло сердце. Такое случалось всякий раз, когда Хëнджин делал любое – буквально любое! – движение. В душе творилась чертовщина, но Феликс не был против. — Я пойду, — еле-еле сказал он. — Хоть к какому-нибудь уроку успею. Хёнджин весело махнул на прощание. Школьный коридор, по которому быстро пустился Феликс, был облеплен тусклыми алыми лапами (прихоть местной спортивной команды), завешан гирляндами флажков, заставлен покоцанными шкафчиками и закатан скейтбордами. Он практически пустовал, поэтому Феликс брёл храбро, без оглядки. Джисон незамедлительно возник рядом. Бряцая рюкзаками, потащились бок о бок. Молча. Некоторые прогульщики смотрели им вслед. Не нагоняли, чтобы дать подзатыльник, но и не дрожали от их вида. Репутация – тот ещё зверь. Феликс и Джисон сумели бы взлететь по звёздной лестнице школы с той же скоростью, с которой могли с неё повалиться, переломав шеи. Ни то, ни другое их не интересовало. Мама Ли и мама Хан называли их положение просто и честно. «Клёвые невидимки». Феликса избили лишь один раз – виновником был Джисон. Джисону лишь однажды вылили йогурт на голову – виновником был Феликс. Затем сдружились. Принялись околачиваться у заброшенных зданий или скрипучих причалов, часами разговаривать, теснясь на полосатом диване, и изучать людей. Главной находкой стал охотничий домик в глубинах леса. — Я был крут? — Нет! Господи, Хан, я не стыдился из-за тебя уже лет семь, но за секунду наверстал упущенное! — Да ладно тебе, брось. Я наугад наговорил. Точнее, — он похлопал по карманам, — удачно повторил слово в слово текст из записки. Которую не могу найти. Катастрофа. Поищу в шкафчике. Помолчали. — Я не выживу, — с горечью признался Феликс. — Что, прости? — Джисон не отвлёкся от дверцы шкафчика, которая открывалась битьëм, мольбами или заклинанием, но предусмотрительно развесил уши. — Что случилось? Икс-икс? Х-Х? — Да. Хван Хёнджин. — Феликс вздохнул. — Ты когда-нибудь подставлял горло собаке, чтобы она укусила? — Крайне необычное сравнение, — важно заметил Джисон. — Я бы обиделся. — Я не про Хëнджина, а про ситуацию. Если бы он меня позвал, то это был бы другой разговор, — принялся рассуждать Феликс, роясь на полках в поисках учебника. — А теперь я не знаю, стал бы он сам меня звать гулять. Джисон выронил тетрадь на пружинах и ахнул: — Ты решился позвать его на свидание? — На прогулку. — Свиданка. — Прогулка. После очередной затянувшейся перебранки Феликс сунул нос в шкафчик Джисона и стал перебирать ручки. Джисон в это время полез в его хоромы. Помнил, что где-то валялся недоеденный кокосовый батончик. Наконец полностью снарядившись в поход на биологию (школьные принадлежности – это пыль в глаза, декорации, чистый камуфляж), они неторопливо поплелись вдоль стенок, ныряя по углам, заглядывая в классы и останавливаясь, чтобы перевязать шнурки. — Что насчёт Минхо? — Он кажется плохим. — Джисон не стал отпираться и принялся с ювелирной точностью колдовать над шнурками — медленно и не слишком нагло. — Но я в него верю. Феликс вздохнул. Скользнул взглядом по зеркалу над питьевым фонтанчиком, удивлённо делясь: — Странные они. — Наши отражения? — Хëнджин и Минхо. Больше ничего особенного в рамках школы не происходило. Загорелась каша, сцепились старшеклассницы, споткнулся директор, на лету поймавший парик и невозмутимо вернувший его на голову. Лил дождь. Стало свежо, будто везде и всюду был Хёнджин. В рыжих просветах неба мелькала его апельсиновая куртка, а нос щекотал мех капюшона. Феликс не мог поверить, что просто сидит и беззаботно мечтает. О всяком. Чаще – о нём. Представлял, как Хёнджин стучит в дверь, отвлекает учителя, просит мистера Ли выйти на минутку – и ведёт его в лес. Гулять и целоваться. Целоваться... Феликс аж застыл, больно сглотнув. Сокрушëнно завалился на парту, приложившись к ней пунцовой щекой, и уставился на туман за окном. Мозг превратился в яблоко – мягкое-мягкое, кислое-кислое. Приятное. Феликс так долго находился в беспамятстве, что не заметил, как повечерел мир. Джисона и след простыл. — Предатель, — вяло сетовал Феликс, собирая рюкзак. И всё же он любил ходить в одиночку по сумраку осеннего городка. Убранные поля поблëскивали тёмными каплями, нагромождения тыкв походили на плантацию выращенных людских голов, а в ушах позвякивала музыка из дешёвого, но страшно любимого MP3-плеера. Феликс совсем не боялся. Его скорее похитят пришельцы, чем маньяк. Думать об этом, шагая по кругам от фонарей, было волнительно. На повторе крутились «Death Cab for Cutie», и ветер пробирался под утеплëнную дутую жилетку. — Мам, — крикнул Феликс, скидывая ботинки с порога, — я дома. В ответ раздался звон. Не хохот, как раньше. Что-то разбилось. Феликс вздохнул и, не раздеваясь, поплëлся в подвал. Пёс вяло на него взглянул. Рыкнул и вернулся к охране расклеившихся туфель с бисером на ремешках. Внизу гудела стиральная машина, растекался опрокинутый кондиционер и кружился лопнувший порошок. Мама сидела у стены, словно прикованная цепями. Курила. Стряхивала пепел то в один осколок пепельницы, то в другой. Она бесцельно наблюдала, как плескается вода в барабане. Её запястье было измято. Вены – целы. — Потом же не выветрится запах, — пожаловался Феликс, усаживаясь перед мамой. Звучно прокашлялся. — Слушаешь? Весь дом пахнет сигаретами. Я будто с вечеринки прихожу в школу. Освежитель воздуха тоже не спасает. Мама виновато потëрла его щëку. Феликс смягчился. Перенял ладонь и сжал, спрашивая: — Что стираешь? — Поролон и чью-то футболку. — В смысле? — Папины вещи третий год лежат в шкафу. Твои я знаю, свои я знаю. А об этой, — она указала окурком в сторону гудения стиральной машины, — ничего не могу вспомнить. Феликс поджал губы. Оглянулся, выхватывая взглядом чёрное пятно. Такое случалось: чужой компакт-диск «Depeche Mode» под комодом, кровать на заднем дворе, К и 1,51м., вырезанные на деревянной кухонной арке. Даже коробка медовых хлопьев вызывала недоумение. А бутылëк шампуня, пятый год занимающий ванную полку, вовсе сводил с ума. — Ты спала? — спросил Феликс. — Нет. — Тогда иди, — приказал он. — Включи детский канал и засыпай. Мама выбралась из осколков. Размазала по глазам тушь и пьяно икнула. Феликс повёл её в комнату, крепко удерживая за плечи. Зашторил окно, сделал телевизор потише, укрыл одеялом и осторожно прикрыл дверь. Замки́ он давно снял. Были случаи. Багровый родник из худых женских запястий он не забудет никогда. Прибравшись в подвале, Феликс завалился в ванную и включил свет. С непривычки поморщился. Крошечная комната облилась кровью. Неделю назад мама зачем-то выкрасила лампочку в красный и покрыла лаком. Феликс кучу раз её спрашивал, а она кучу раз отвечала. Всегда по-разному. Просто нравится – чтобы не видеть пятна на зубной щëтке – это необычно – надеваю пиджак и подражаю накидке Божьей Матери. В конце каждого аргумента обещала советоваться в выборе следующего цвета. Феликс похлопал себя по щекам. Помыл волосы в раковине, ровно расставил банки таблеток и разложил блистеры по упаковкам, тщательно сверяясь с названиями. Наткнулся на жестянку из-под чая. Однажды она играла любопытную роль. За плохое или злое слово провинившийся обязан был кинуть внутрь монету. Так мама стремилась очистить фон дома, пока не разбила любимую кружку. Жестянка заполнилась в считанные секунды, и Феликсу хватило на гамбургер из забегаловки, в которой завтракала добрая и не менее ушастая половина города. Он не хотел идти в свою спальню. Что угодно, даже пытка у стоматолога или путешествие на тарелке НЛО. Лишь бы не видеть комнату, от которой кружилась голова. Даже простая мысль о ней, однобокая и быстрая, сдавливала рёбра. До хруста. Ничего не спасало от угнетения. Ни сон в обнимку с клетчатой рубашкой, ни падения на блëклый ковролин – будто кто-то мёртвый так раньше дурачился, – ни капельницы, ни уколы. «Пожалуйста, — молил Феликс, жмурясь, — пожалуйста, что-нибудь – случись». Случилось. Феликс услышал стук и сразу понял, что кухонное окно раскрылось. Оно распахнулось с такой силой, что посыпался потолок. Дождь заскользил на продавленный линолеум. Раздался нечеловеческий хрип – что-то запрыгнуло в дом, следом повалив тарелки и пепельницы. Феликс обернулся. Застыл в красном свете. Неведомый ужас, какого он ещё не испытывал, подкосил колени. Тело чахоточно затряслось, а перед глазами помутнело. Подобного чувства не должно существовать в далёком осеннем захолустье, где человек знал человека в лицо. Мама. Наверху. Пьяная, немного не в себе. Но это не имело значения – для Феликса она останется беззащитной, даже если возьмёт в руки дробовик. Подхватив замыленную бритву, он выскочил из ванной и ринулся к окну. Случилось... странное. На кухне, под миганием покачивающейся лампочки, расцарапанный и изодранный Хван Хёнджин гладил за ушами пса. Руки сочились кровью. Лужицы впитывались в картонку, подложенную под ножку стола. Пёс не вилял хвостом, но и не лаял, отводя нос от клочьев длинной апельсиновой куртки. Феликс аккуратно положил бритву на стол, вспоминая: «Так это он нашёл и вернул пса. А я позабыл». Озвучил очевидное: — Ты ранен. Хёнджин поднял глаза. Жёлтые, яркие, ставшие неподвижными. В зрачках со звериной жестокостью застыли бесенята. Повязок и бинтов на шее не было – зато была длинная глубокая дуга, будто кто-то вскрывал ему горло. Феликс не успел изумиться, как его прижали к стене. Вбили. По глотке полоснули когти. Тонко, невесомо. Наугад. Хёнджин навис, заглядывая в лицо. Приблизился, медленно склонив голову набок. Запах смолы и свежести клубился на его коже. Кадык подрагивал, а во рту блестели животные зубы. Такими рвут. Феликс не пошевелился. Глубоко и тихо вдохнул, когда зубы лязгнули над ухом. Почувствовал, как горло наконец зажглось от трёх полосок – на майку негусто капало. Произнёс: — Не превращайся в волка. Тоже – тонко, невесомо. Наугад. Сам удивился и удивил не меньше. Хёнджин округлил глаза, мигом утратившие желтизну охоты. Феликс не позволил себе стечь по стенке и затеряться под плинтусом. Он осторожно оттолкнул Хёнджина, сразу же взяв его за руку, и потянул в ванную комнату. — Что? — запоздало пробормотал Хёнджин. — Что слышал. На втором этаже грохотал телевизор: ворочаясь во сне, мама легла на пульт. Дождь прилип к линолеуму. Хёнджин шёл покорно, как на резиновой верёвке. Ошарашенный и собирающий себя по частям. Он выпалил: — Ты знаешь Криса? Имя резануло. Хёнджин пытался в чём-то удостовериться, проверить, выскрести наружу. — Не знаю никакого Криса. — Погоди. Феликс, это ты? Я в твоём доме? Тогда-то Феликс-это-он не выдержал, развернулся и ткнул в пуговицу рваной куртки, целиком залитой кровью. — Да. А ты Хван Хёнджин, который сейчас замолчит. И потащил дальше. Закинул в ванну – одетого, естественно, – захлопнул дверь и достал прозрачную коробку ваты, ножниц и лекарств. Хёнджин с опаской наблюдал. Как разгорается красное свечение, достаётся пластмассовый табурет, украденный из детского лагеря, щёлкают ножницы и кромсается мокрый рукав. Заметил: — Ты спокойно реагируешь. Феликс вздрогнул. Не затрясся и не убежал, а просто дëрнулся. Нахмурился, ощущая, как ускользает воспоминание. Без привычной лихорадки сказал: — Такое уже случалось. — Любопытно. — Весьма, — безмятежно отозвался Феликс. Он мечтал о будущем, в котором Хёнджин предлагает целоваться в хвойном лесу, а не лежит в заляпанной ванне. — Надеюсь, ты сейчас сочиняешь легенду, которую перескажешь, когда мы пойдём в мою комнату. Хёнджин устало запрокинул голову на бортик, уточняя: — Какой порядок соблюдать? — Когти. Раны. Окно, — хладнокровно перечислял Феликс. — И взгляд, которым ты сейчас на меня смотришь. — Я смотрю в потолок. — Нет. — Поймал, — вздохнул Хёнджин, теперь глядя в упор, нагло, но дружелюбно. — Так лучше? — Гораздо, — не стал спорить Феликс. Пускай смотрит на лицо, а не на руки, которые срезают ткань и копошатся в слякоти. Ран – не счесть. Засечки, укусы, порезы, ушибы. Всё страшное и надорванное, в земле и воде, воспалëнное и скользкое. Хёнджин ждал, когда Феликс заикнëтся про больницу. Не дождался, хмыкнул и закрыл глаза. — Инфекции не боишься? — Которую ты занесёшь этими прекрасными ножницами, на которых есть пятно от соуса? — до возмутительного весело спросил Хёнджин. — Никогда не видел такой жуткой аптечки. — Мы особо не болеем, — пожал плечами Феликс. — Она была папиной. Раздевайся. Хёнджин послушно выпутался из кусков апельсиновой куртки, стянул рубашку, оставшись в майке, потянулся к ширинке. Остановился. Вопросительно вскинул бровь. И как-то растерялся. — Папа работал в больнице, — пояснил Феликс. — Каждый считал своим долгом прийти в наш дом за советом или уколом. — И? — настоял Хёнджин. — У тебя рубашка и майка в крови, а на шее любопытная царапина. — И? — И я могу помочь, — отрывисто сказал Феликс, подсчитывая, сколько рубцов – в теории – таилось в коже. — Хочу помочь. Промыть... всякое. — Я стесняюсь. Феликс не удержался от смеха. Искреннего, в голос. Чуть смущённого. Махнул, поднимаясь с табурета, вытащил шторку и сказал: — Я буду в комнате. По лестнице и направо. Под раковиной есть стопка чистой одежды. Бери, что понравится. И экономь воду, пожалуйста. Подхватил прозрачную коробку и вышел. Дождался, когда польётся вода из душевой лейки (не меньше двух минут), тут же сел, скрестив ноги и попытавшись отдышаться. Ситуация – второсортное кинцо, вялотекущее в кинотеатре под открытым небом. Выдумка самого пьяного человека на свете. Фантазм из психбольницы. Стоило в срочном порядке звонить Джисону. Феликс покосился на стационарный телефон, но побоялся, что трубку возьмёт госпожа Хан. Она казнит его расспросами о семейной обстановке, с радостью выслушает море лжи, добьёт контрольной пощёчиной, напомнив о папе и... — Был кто-то ещё, — прошептал Феликс. Тряхнул головой, заслышав клацанье металла. Это Хëнджин бил по лейке, чтобы заработала хотя бы одна струя. Случайно, но отвлёк. У Феликса появилась новая беда – захламлëнная, забывшая, что такое пылесос, погрязшая в скомканных вещах комната. Стало страшно. Безумно, безумно страшно. Комнату не спасти за минуту. Только спалить дотла. Поникнув, Феликс сделал две кружки чая, оттягивая неизбежное, смиренно пошёл по лестнице и направо, уныло сложил кучки одежды в один большой костёр, даже нашёл зажигалку, но услышал беззаботное: — Обжито. — Хëнджин шагнул Феликсу за спину, добавив: — Мне нравится. Запах крови улёгся, оставив прохладу леса. Туманный вечер, пряность глухой чащи, опушка в паутине. Немного – ежевичный шампунь. Феликс так крепко врос в чувства, что Хёнджин недовольно цокнул: — Думал, ты сразу обернëшься. Не напуган? — Нет. — А я очень боюсь. Феликс неторопливо повернулся, чуть вскинув подбородок. Хёнджин стоял без видимых эмоций. Тыкал в родинку под глазом и таился на виду. Он был весь исполосован. Это контрастировало с голубой ромашковой пижамой, в которую Хëнджин оделся. Феликс вздохнул. Всё ещё помнил тот день, когда Ли Минхо наступил на порог школы, отскрëб от подошвы жвачку и прошёл за кирпичные стены. Большой серый свитер, потëртые джинсы. И если он неделю назад принёс с собой паршивую погоду, то Хван Хëнджин, влетевший в ту же секунду, показался солнечным рыцарем с добрым сердцем. Он стабильно тянул руку на совместных уроках, вырезал морды тыкв-фонарей для жителей преклонного возраста, расклеивал рекламные листовки и носил в кармане рубашки ручки исключительно с дурацкими колпачками. Сложно было уложить в голове, что недавно Хёнджин, полностью окровавленный, лежал в ванне и стеснялся расстегнуть ширинку. Ещё нелепее осознать, что он оделся в голубую ромашковую пижаму. — Как можно не бояться? — нахмурился Хëнджин. — Я часто... теряюсь в лесу. Будто специально. Привык к темноте и непонятным звукам. И засыпаю там, пока меня не вытаскивают. Чаще всего охотники, но иногда... — он обомлел. — А ты разве меня не находил? — Нет, — уверенно ответил Хëнджин. — Бери чай, — предложил Феликс, стараясь избавиться от чуднóго ощущения обмана. — Джисон подарил мне кружку из лавки «1000 МЕЛОЧЕЙ!». Она клëвая. И светится по ночам. Хëнджин как-то слишком аккуратно её обогнул, мило улыбнулся и взял кружку такого убитого вида, что стоило её закопать на заднем дворе и отпеть. Феликс закатил глаза. — Ну. Рассказывай. Последовательно. — На меня напали. — Кто? — Не разглядел. Феликс прищурился, вспоминая: — У тебя был странный взгляд. Совсем как у зверя, что видит в темноте. Жёлтый. — Линзы, — уклонился Хёнджин. — Валяются где-то на линолеуме, если ваш пёс их не съел. И завёл кулаки за спину, покачиваясь на голых пятках. Он врал настолько нагло, что хотелось его ударить. Зубами по зубам, задев языком – язык. Сделать что-то. Как-то. Но сильно. — Когти. — Тебе показалось. — Раны. — Напали, говорю же. — Окно. — От страха можно оттолкнуть рукой фургон. Или взлететь. — И раз уж ты сейчас очень боишься, — Феликс расплылся в невинной улыбке, — то я сброшу тебя со второго этажа, а ты полетишь. Или можешь оттолкнуть рукой землю, чтобы она в тебя не врезалась. Хёнджин дослушал с достоинством. Неделю назад он вклинился в жизнь городка, но нежнее и аккуратнее, в отличие от Минхо. Феликс всегда хотел ему верить. Больше говорить и больше слушать. Он помнил каждый момент, в котором они разговаривали. Когда Хёнджин виновато попросил учебник, когда столкнулись в библиотеке, задремав на подоконнике перед тетрадями, когда потерялись и нашлись в кукурузном поле. Мелочи и неурядицы, однажды заставившие взяться за руки – но тут же их разжать, испугавшись. Хотя однажды Хëнджин сказал: «Ты помнишь далеко не всё», но Феликсу было достаточно. — Разрешишь взглянуть на порезы? — Не нужно. — А что, быстро регенерируешь? — Я не волк, Ли Феликс. — Если на тебя напали, то нужно идти в участок, Хван Хëнджин. Зрительный контакт. Долгий. Хёнджин усердно думал. Это было видно и слышно, но аргументов он не отыскал, поэтому, плавно двинувшись вперёд, повалил Феликса на кровать. Молча, но выразительно. Прижал к матрасным пружинам. Сцапал запястья. Продолжил зрительный контакт. Гибельный. — Ты... чего? — Элемент неожиданности, — серьёзно ответил Хёнджин. Тяжесть веса, раненая кожа за шершавой тканью... Лес. В избытке. — Ударь меня, если не нравится. — Чем? — Под твоей подушкой лежит нож, — звериный оскал поехал по лицу, но быстро, вымученно сменился усмешкой. — Им и бей. — Ты тронулся умом, — выпалил Феликс. — О чëм вообще говоришь? — Мне самому не хватило смелости. Феликс даже опомниться не успел, как его губы зажглись, а к языку прикоснулся язык. Абсолютно не так, как он представлял. Жестоко, режуще. Алчно. Хёнджин будто делал из его рта реку, чтобы лакать бьющую кровь. Феликса замутило. Он закашлялся, сваливая голову набок и отплëвываясь. Представил, как выглядит со стороны. Его крепче затошнило. Горло насильственно трепыхалось, стараясь вытолкнуть слизь и горечь. Чужие пальцы сдавили голову и едва не вскрыли небольшие шрамы под затылком. Хёнджин дрогнул, резко приподнимаясь. Застыл. Отпустил запястья и снова замер. Будто опомнился. Будто спасся. Зрачки дрожали в глазах, перетекая из одного закруглëнного угла в другой. Голос всплыл как из-под земли: — Я не хотел. — Больше так не делай, — прошептал Феликс, не отрываясь от бледнеющего лица. — Сам испугался? Хёнджин рассеянно кивнул. По его подбородку была растëрта кровь. Феликс поморщился и упёрся локтями в кровать, чувствуя, как в кость врезается пружина, но не реагируя на боль. — Начни с объятий. — А можно? — удивился Хëнджин. Тянулось. Что-то. Как-то. Но сильно. Время, переглядки, нервы, нить крови с губ – на одеяло. Хёнджин всë-таки óбнял. Так, как Феликс представлял себе пару раз перед сном. Тихо-тихо, мягко и топлëно, словно печенье в подогретом стакане молока. — Мне жаль, — глухо сказал Хëнджин, уткнувшись в шею Феликса. — Прости, если напугал. — Я редко боюсь. — Редко боишься и редко болеешь, — было щекотно. — Ты точно не волк? Феликс пожал плечами, прикрыв веки. Сейчас ему было уютно, как никогда раньше. Он до сих пор сидел в комнате, в которой провёл всё детство, и не узнавал её. Ничего не изменилось, кроме постельного белья и ковра. Стены хранили рисунки. Волчата. Серые, славные. Они прятались под слоями лиловой краски — даже если попытаться её оттереть, то волчата не уйдут. — На самом деле я дрался, — спустя долгие минуты сказал Хëнджин. — С Минхо. — Господи. На ножах? — Нет, — изумился он, — с чего ты взял? Феликс не сомневался, что Хëнджин спрашивал искренне, оттого ещё сильнее запутался. Он нащупал на спине глубокие змейки – кривые и рваные, – как от чего-то зазубренного и жуткого. Такое невозможно оставить дракой на кулаках. — А почему дрались? — Он меня терпеть не может, — отозвался Хëнджин, сильно удивив. — Поэтому я чувствую себя немного одиноким. Хотя когда-то у меня были... друзья. — Куда они делись? — Мы от них ушли, — вздохнул он. — Давай сменим тему. Мне не нравится об этом говорить. Согласно качнув головой, Феликс упëрся лбом в кадык Хëнджина и усыпительно пробормотал: — Я немного устал. — Тогда мне пора. — Я не против, если ты останешься. Хëнджин широко улыбнулся. Поудобнее улёгся на краю кровати, прислонившись виском к виску Феликса, закинул ноги на железное изножье и притих. В этой комнате он был на своём месте. Странный, где-то блëклый, а где-то яркий до ужаса. Ему подходили плакаты, стëршиеся наклейки, леденцы в банке и подписи на старых дисках:

1. сидел в машине, слушал шорохи и радио 2. в субботу спит до полдника 3. солнце в тумане 4! голубое и зелёное свечение леса 5. гудение компьютера 6) тисы и ели, папоротник 7... кафешка у дорожки

— Сегодня полнолуние, — вспомнил Феликс. — Надо шторы закрыть. — Превратишься? — Просто не усну. Спорно: смертельно клонило в сон. Но ситуация всё ещё была необычной, чтобы оставлять её в этой ночи и шагать в следующую. Феликс щипнул себя за мочку уха, спрашивая с зевком: — Что хочешь на завтрак? Могу испечь блинчики. Я не совсем умею, но стараюсь не паниковать, когда переворачиваю. Ещё есть яблочный сок и бананы. Должны быть, если мама не делала свои сумасшедшие коктейли... — Мне интересно, насколько часто ты думаешь обо мне. Это было неожиданно и резко. Феликсу захотелось, чтобы его взяли за руку и снова обняли. — Ну, — он смутился. — Так заметно? — Более чем. — Как понял? — Ты меня не забываешь, — счастливо, но немного дико отозвался Хëнджин. — А себя не помнишь. Не замечаешь своего поведения, когда я рядом. Зачем ты врезался в меня, когда ехал на велосипеде? Феликс неловко замер под чудесный хохот. — Я правда так сделал? — Ага. — И много чего ещё сделал? — Можешь мне поверить. Феликс всё же усомнился: — Мне нужно подумать. По лицу Хëнджина внезапно пробежало что-то мрачное, зловещее. Очень злое. Догадливое. Феликс чувствовал, как медленно закипает его кровь. Хëнджин затих, прижав Феликса к себе. Становилось жарко и душно. Запах леса хрустел в носу. Было... двояко. Капкан и объятия, поцелуй и удар, дерево и гроб. — Ты хороший, Ли Феликс. Голос донёсся со стороны окна. Грустный и прощальный. Край кровати пустовал. Феликс подскочил, вылавливая вдалеке жёлтый взгляд. Неподвижный, без прежней дрожи. Дикий, хоть и более разумный. Очень, очень знакомый. — Стой! — крикнул Феликс. Он ринулся вперёд. Схватился за шторы, в которых мелькнул силуэт, но обнял лишь пустоту. Тяжело рухнул на колени. Слëзы полились сами. Такое уже случалось пять лет назад – полузверь спрыгнул с окна, рассыпав компакт-диски «Depeche Mode», умчался. Так и не вернулся. Рьяно утерев слëзы, Феликс бросился к шкафу, выбрасывая одежду и отыскивая фонарик. Однажды он позволил кому-то сбежать, но второй раз этого не допустит. Его всегда тянуло в лес на поиски. Пускай он сегодня умрëт, но найдёт Хван Хëнджина. Полная луна смотрела на осенний городок. Ветер холодил взмокший лоб и чесал загривок. Феликс в полосатой кофте и старой куртке бежал по пустующей дороге, улавливая шорох костяных оберегов на деревьях. Кругом темень, квадратом – уличные столбы. Путь был забрызган кровью. Над всем этим пиршеством летала обезумевшая ворона. Точь-в-точь как из низкосортных фильмов ужаса. Феликс отмахнулся от карканья. Выхватил фонариком пунктир, ведущий в лес. Замер в нерешительности. «Нужно вернуться домой, — рассуждал он, — или позвонить Джисону». Он вытащил сколотый по бокам мобильный и набрал домашний номер семьи Хан. Так надëжнее – любознательная госпожа Хан с удовольствием возьмёт трубку в любое время дня и ночи. — Алло! — естественно, это была она. — Здравствуйте. Мне нужен Джисон. Срочно. Она странно помалкивала. Затем отозвалась: — Малыш, ты только не смейся, но он... залез в шкаф. Кто-то приходил в гости на ночь глядя, а потом я нашла сыночка в шкафу. Он сладко уснул... Голову кольнуло. Шатаясь, Феликс упёрся коленом в землю. Закашлялся. Вовсе лёг. В носу закипело. Феликс сдавил переносицу, выронил мобильный, не понимая, что с ним происходит и что он здесь делает. С трудом поднялся – с трудом вспомнил о Хëнджине. Тот словно стоял за ширмой или сидел в темноте, светя одним только охотничьим взглядом. «В лес», — решился Феликс. Не в первый раз ведь. Опыта был целый чемодан, в который можно смело заталкивать тело. Голову уже не просто кололо – из неё вырывались куски. Комкались, падая ошмётками. Феликс не мог ухватиться за них. Он брёл как во мгле, срываясь на бег, и выл от боли. Из ушей и глаз текла кровь. Феликс долго пробирался по брызгам и лужам, опираясь на расцарапанные деревья. Мир гудел и изламывался. Несравнимое ощущение. Хуже смерти. Феликс упал. Прижался щекой к земле и заплакал. Уже сам, уже по-настоящему. И когда готов был закричать, то заметил взгляд. Жёлтый. Потухший. Между деревьев лежал волк. Большой и страшный волк, залитый блеском звёзд. С обкусанной мордой и огромными когтями. Крупнее медведя. Казалось, он почти уснул, позабыв о тревогах. Шерсть шелестела, а живот был разорван, как по выкройке: все старые шрамы были вспороты. Мёртв. Феликс смотрел на него с ужасом. Страхом. Состраданием. Голова сломалась окончательно. Взорвалась, задымив. Феликс перевернулся на спину, но снова свалился на бок и молниеносно наткнулся взглядом на второго волка – такого же огромного, раздражëнного, избитого. Пенная красная пасть. Лязг железных клыков. Волк шёл вперёд, оставляя багрянец от разбитых лап. Шёл прямо на Феликса. С мутным умом, повреждённым предательством. Больше не добыча. Животное-зверолов. Всё стало ясно, кроме одного вопроса – а сколько Феликс себя помнил?

СПРЯЧЬ МОЙ ГРОБ В МАЛЕНЬКОМ ШКАФУ