Спрячь мой гроб в маленьком шкафу

«Он грибов не хочет, Только зубы точит, Чтобы съесть зайчонка, Мышку иль ежонка».

I I: Голод

Сколько Джисон себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Придёт время, и во всём городе я останусь в одиночестве». Такая личность, как Хан Джисон (кот в кукурузных полях, незаметный паук, офаним, вечный двигатель) переживёт апокалипсис, тайфун и пытку клюквенным соком. Уникальное существо. Ему не страшны мотоциклисты неизвестного происхождения, высыпания на лице после горы сладостей, стабильные прогулы, физические увечья, старые и новые надгробия, лопающиеся воздушные шары и волчьи ягоды. «УНИКАЛЬНОЕ су-ще-ство». Так и было выведено на школьном дневнике вместо имени. Половина циркулем, половина – цветными ручками. В ассортименте Джисона была куча колющего, режущего и просто железного: иголки, бритвы, колечки, часики. На уроках он развлекался, стараясь тихо переложить гремящее содержимое одного кармана в другой. Вдумчиво корябал стихи на партах. Помогал в буфете, празднично украшал классы, если предлагали, до посинения играл в компьютерные игры, таскался с самодельным кладоискателем в поисках сокровищ, бродил по болотам, шил игрушки из фетра. Делал то, от чего воротили носы его одноклассники. Потому что был у него один страх. Скука. Страшнейший набор букв. Он бросал в дрожь и выбивал почву из-под ног. Даже если прочесть словарь целиком и полностью, то ничего безобразнее не найдётся. Однажды Джисон слёг с гриппом и едва не сошёл с ума – бессознательный постельный режим, туман перед глазами и хохот из телевизора не могли отвлечь. Было дико скучно. До смерти. В этом ощущении, липком и зудящем, он знал, что останется один. Поэтому когда на горизонте возникли первые признаки появления Ли Минхо – шёпот в школьных коридорах, пустой шкафчик и слоняющиеся девочки, заинтересованные в будущем хозяине, – то Джисон полностью утратил над собой контроль. Провалился. Врезался. Всех стерв он выучил назубок, всех задир и ублюдков – наизусть, а Ли Минхо обещал стать чем-то грандиозным. Не добыча, но трофей. Стоило Джисону его увидеть, как он понял, насколько силён и ненасытен голод, раз смутировал в скуку. И Ли Минхо действительно оказался потрясающим. Едкий и жестокий, он не травил, не вымещал злость, не насмехался. Просто отвечал так, как хотел. «Классно, — очередная мысль. — Классно до чëртиков». В Ли Минхо был зарыт секрет. Невероятных масштабов, раз... Раз... Джисон удивился, когда задумался. Не смог припомнить. Он качнулся на стуле, закинул ноги на письменный стол и, прижав к животу гитару, попытался вернуться мыслями в мутные мгновения. Ещё сильнее нахмурился. Он что-то видел, это точно. Что-то тайное. Руку и топор. Окровавленную шëрстку. Магические побрякушки колдуньи, работающей в Одной Тысяче Мелочей, жёлтый обезумевший взгляд, русый затылок, сгорбленный гребень позвонков. Джисон покосился на календарь. Неуверенно прикинул: — Было начало октября, — растëкся по спинке стула, почëсывая переносицу. — Минхо хотел отрубить руку. Мне или себе? Его не пугали всплывающие картинки. Скорее раздражало, что приходилось усердно вспоминать. Будто увиденное было злокачественной опухолью, вырезанной из мозга. Осталось дежа-вю. Эхо. Мираж. В окошко скромно постучали. Джисон оторвался от календаря, убрал гитару и уставился на лицо, замершее за стеклом. Феликс, друг-единомышленник (а-ля чудак), помахал, подмигнул и демонстративно навернулся, скорчив ужас. Джисону пришлось поскорее распахивать окно. На подоконник брызнул дождь. Затем – Феликс. Стряхнув ботинки и рюкзак, он шумно стëк по стенке, уселся на ковре и улыбнулся. По ободранным отметинам на руках и пятнам на куртке стало понятно: всю ночь провёл в лесу. Выцветшие джинсы были зелёными из-за травы, а из карманов торчали увядшие ромашки. — Как ты выбрался? — первым делом спросил Джисон. — Мама сказала, что ты звонил ночью. — Меня нашли охотники, — спокойно пояснил Феликс, лязгая зубами. — И я всегда тебе звоню. Можно чай? — Даже интересно, будут ли тебя когда-нибудь искать с собаками и вертолётами, — покачал головой Джисон. — Чай можно. Теперь сиди тихо, мама ещё не ушла на работу. Пойду делать вид, что это я сегодня гиперактивный и нет никакого друга, который явился в гости через окно. Округлив глаза, Феликс благодарно кивнул и закрыл молнию рта. Разбитого рта. Падал, значит. Много. Джисон ткнул в скопище вещей, поставил на ковёр чашку конфет и двинулся на первый этаж, громко топая. Знал мамины повадки. Это уже наскучило, но ради Феликса можно было и подыграть. Спрыгнув с последних трёх ступеней, Джисон расшиб колени, подскочил и вприпрыжку добрался до кухни. Захлопнул микроволновку в наклейках, подëргал ящики. Боковым зрением проверил обстановку. Мама красила ресницы, беззаботно покачивая ногой. Ничего не заподозрила. Она лишний раз не заговаривала с сыном, когда тот входил в фазу гиперактивности, иначе ей приходилось слушать трёхчасовые теории и заговоры, возросшие на плоти волков. Раньше Джисона это обижало. Даже оскорбляло. Госпожа Хан, известная сплетница городка, не всегда выносила родную кровь. Безобразие. Сенсация, достойная самодельного микрофона Феликса! Сейчас же Джисону не было никакого дела до логики любого, пускай хоть ближайшего родственника. Он спокойно помешивал чай, когда мама всë-таки не сдержалась: — Ты ведь не любишь класть лимон. — Теперь люблю. — Какая личность сегодня занимает тело моего сыночка? — Мам, — вздохнул Джисон, слыша её безмятежный смех, — мне одному-то тесно. Какие ещё личности? — Могучие и дремучие. Джисон отмахнулся, выбрасывая ложку в раковину и нахватывая упаковки печенья. Здесь тоже не было ничего подозрительного – всё семейство Хан, от предков и до потомков, запредельно любило сахар. Мама затолкала косметичку на холодильник, выключила радио, окружила шею шарфом. Вдогонку бросила: — Выпей витамины и постирай белые вещи. И намажь чем-нибудь глаз. Люблю тебя! И ушла. Не было смысла её слушать. Белых вещей не осталось — Джисон всё перестирал с красным носком, — витамины давно закончились, а любить в этом доме не умели. Из комнаты доносилась музыка. Феликс уже открыл на компьютере папку «The Beatles» и тихонько слушал песни, выковыривая грязь из-под ногтей. Невероятно умиротворëнный. Треснутый экран компьютера был скрыт кучей липких записок: «Хватит притворяться спящим на задней парте», «Купить сахарную вату и заколдованную улëтную посудину», «Поискать нож Ф., блин!!!», «Найди инфу по запросу “Два мальчика! Сын шерифа и племянник сумасшедшей!”». Джисон бряцнул кружкой. Феликс поднял голову, принял чай и спросил: — Как твой глаз? — Побаливает. Опомнившись, Феликс нащупал в рюкзаке упаковку детских глазных пластырей и протянул её, виновато предупреждая: — Были только белые. — Ничего, — ответил Джисон, с трудом делая вид, что не расстроился. — Спасибо. А то у меня даже повязки нет. Я бы, конечно, с радостью сбивал аппетит нашим любимым одноклассникам, но мне самому тошно видеть этот ячмень. Есть чипсы? Джисон аккуратно наклеил пластырь, слушая, как хрустит печенье и стынет чай. А Феликс, завтракая, параллельно копался в рюкзаке. Решительно пытался отыскать чипсы среди скомканных тетрадных страниц, набора пластиковой посуды, перегоревшего тостера и прочего любопытного хлама. При этом он выглядел таким спокойным, словно пульверизатор и три пары ножниц в рюкзаке шестнадцатилетнего подростка – обычное дело. Неудивительно, что Феликс всё же нашёл чипсы и незатейливо их протянул. Он был хорошим. Редко делал что-то сверхъестественное и выдающееся, но за ним всегда было увлекательно наблюдать. Джисон только боялся, что Феликс уйдёт в лес и не вернётся, как... «Его брат», — подумалось. И молниеносно вырезалось. — Что-то случилось в лесу? Феликс уверенно мотнул головой: — Ничего. — Руки покажи. — Всё в порядке. Джисон нахмурился, но пытать не стал. Если Феликс не соизволил вытащить из себя неправдоподобную сказку, тянущую на 9 из 10 по своей нелепости (а его порой не останавливал даже громкий смех), то развивать тему было бессмысленно. — Завтра я со всего размаха врежусь в Хëнджина, — вместо этого болтал Феликс, поглядывая в телевизор. Там крутились «Байки из склепа». — Предположительно – завтра. Давно его не видел. Но врежусь. Либо на велосипеде, либо просто побегу. — Зачем? — Не знаю, — он сник. — Когда я нахожусь около него, то появляется странное ощущение. Хочется врезаться. Впрочем, иногда он позволял себе что-то сверхъестественное и выдающееся. Джисон уселся рядом, разложившись на ковре, и мутным взглядом уставился на экран телевизора. Вспомнил о Минхо. С трудом, через призму насилия. Ему было сложно обобщить свои чувства. Не на что сослаться: не сочинили песню, которая бы махом выразила эмоции, не сняли фильм, похожий на эту ситуацию, не написали книгу, способную охватить растерянность души. Джисон думал о Минхо – и будто не думал вовсе. В голове клубился туман, а из ушей вытекала дымка. Про существование Хëнджина он напрочь забывал, пока не видел его вживую или не слышал от друга-единомышленника (а-ля чудака). — Феликс, — позвал он. — Что? — Я его поцелую. — Кого? — туповато спросил Феликс. — Минхо. Кровь прилила к щекам – но почему-то к щекам Феликса. Джисон неотрывно смотрел «Байки из склепа», лохматил нитки старых спортивных штанов и мыслями проезжался по Минхо. Ничего не мог понять. Стоило отпустить его образ, и какая-нибудь деталь пропадала. Джисон не помнил, глядел Минхо сверху вниз или задирал подбородок; глаза по-кошачьи сверкали зеленью или были сожжëнной землёй; покачивалась ли в ухе серёжка или она была плодом лихорадочного воображения. Сколько упущенного, сколько странного. Это было захватывающе. Джисон готов сломать голову и истечь кровью, но разгадать загадку. — Получается, тоже хочешь врезаться, — сказал Феликс. — Получается, что так, — согласился Джисон. Он не был специалистом, но вокруг говорили, что первый поцелуй незабываем – уж подростки-то разбираются. Значит, Минхо раз и навсегда запомнится. — Если я его забуду после такого, — вздохнул Джисон, — то вези меня в психушку. На самом деле он и впрямь не понимал, в чëм дело. Его мозг работал неисправно и выборочно, с помехами и жуткими ошибками, но Минхо был сущностью, выпрыгнувшей из сна. Мороком, желанием. Джисон никогда и ни о ком не мечтал, но с первого взгляда понял – это он. Хмурое лицо, мягкий голос с резкими словами, что-то звериное и незнакомое. Его выцепили с шипастого браслета. Его отыскали среди бычьих и овечьих черепов – сражённого инфекцией, затоптанного жертвами. Его попросту не могло существовать, и он сбегал из разума, стоило перестать о нём грезить. Он бы всё равно не остался рядом, потому что Джисону уготована судьба одиночки, но какие-то крохи мечты урвать можно. Сломать голову. Истечь кровью. Поцеловать. Звучало замечательно. — А ты умеешь? — с искренним интересом спросил Феликс. Теперь и Джисон смутился. Нерешительно повёл плечом, предполагая: — Наверное. Надо же просто прижаться? — Нет! — мгновенно возмутились. — Прижаться нужно, но не просто. — А как? И оба потупились. «Как-то так» станет отличной эпитафией. — Ладно, — вздохнул Феликс, поднимаясь и стряхивая крошки. Явно намеревался слинять. — Чай был великолепным, но мне пора. Выйду через дверь. Можешь не провожать. Мрачно наблюдая, как Феликс обувается, заталкивает одежду в рюкзак и спешно ныряет на улицу, Джисон похоронно молчал. Что ж. Возможно, незабываемый первый поцелуй мог бы стать самую малость мутным – зависело от того, насколько катастрофическим он выйдет. Джисон даже не против повеситься, если почувствует необходимость. Следующие часы он искал горчичный свитер и коричневую куртку, полировал ботинки, приглаживал волосы, трепавшиеся от мало-мальского чиха, тренировался перед зеркалом, каждый раз с позором прячась под одеялом, промывал глаз и решал, откуда начнёт поиски ничего не подозревающего Ли Минхо. — Берегись, — Джисон стрельнул пальцами-пистолетами в воздух, представляя тёмные кудри, — я ненормальный. Предусмотрительно раскрыл зонт и юркнул во двор. И всё же городок, рождённый для осени, был волшебен в своей пуговичности и пироговости. Весь рыжеватый, спëкшийся, жухлый. С блëклыми, но симпатичными домами. Здесь всё было не так, а эдак. Запечённые в меду яблоки словно выкатились из злых сказок, собаки виляли хвостами и капали голодной слюной, тыквы-фонари получались зловещими, как по трафарету. Джисон видел городок именно таким. Уютным, но страшноватым. Маленький шкаф с большущим скелетом внутри – это сказала колдунья из Одной Тысячи Мелочей. Если точнее, то «...большой скелет в маленьком шкафу утонет в крови и трупах», но на то она и колдунья, чтобы щебетать кошмары из тёмного угла. Поиск начался с неработающего приюта для собак. Джисон выпил банку какао у ржавого велосипеда, привязанного к перилам ещё более оранжевой цепочкой. Обошёл всю территорию и заглянул под каждый камень. Ни души. И ни одной кошки. Мысленно вычеркнув это место, Джисон направился дальше – к придорожной забегаловке, укрытой хвойными деревьями. Кружил, прилипая к окнам и до визга пугая официанток. Пошёл дальше. Прачечная (два на два метра, не спрятаться, если ты не носок), библиотека (кто вообще туда ходит, кроме Феликса?), кирпичная школа (пришлось сушить зонт и пить кофе с престарелой охранницей). Вскоре Джисон начал смеяться. Громко, откровенно, внутри себя. Над собой. Надо же, удумал – отыскать того, кто проворно убегал из памяти. Это не охотничий домик в лесу, не сундук праздничных сокровищ, запрятанный Феликсом, когда Джисону исполнялось десять, даже не конец радуги. Это ещё более невозможная грëза. Почти дурацкая. — Зачем тебе зонт, если ты промок до последней нитки? Или нет. Круто развернувшись и вкрутив хвойные иглы поглубже в землю, Джисон уставился на Минхо, безразлично мокнущего под грибным дождём. Рубашка, джинсы, серёжка. Ни куртки, ни улыбки, ни капюшона, ни удивления. Джисон резво протянул зонт: — На. Держи. — Обойдусь. — Пожалуйста. — Мне не холодно. — У тебя пакет в воде весь. Ты что, аптеку ограбил? — Джисон едва ли не очутился между шелестящих зелёных ручек. Устоял. Возгордился выдержкой. — Это кому столько? — Хëнджину. — Ладно... можем вместе идти. Я буду держать зонт. Вяло среагировав – полувзгляд, полувздох, – и ничего не ответив, Минхо вышел на дорогу. Джисон тут же прибился рядом. Раскрыл прозрачный зонт и занёс его над головами. — Погуляем? — Нет. — Ладно, — не стал спорить Джисон. — До куда тебя провести? Минхо неожиданно перебил: — Что с глазом? — Выдернул рыболовным крючком. — Врëшь. — Вру, — радостно сказал Джисон, касаясь потяжелевшего пластыря. — Это ячмень. Слушай, что-то я выдохся. Посидим? Минхо недоумëнно огляделся. Слева тянулся холодный пляж, справа досыхал музей древесины. Впереди – чаща. Ни скамьи, ни стола для пикников, ни ряда потрëпанных кресел, на которых собирались местные охотники. Джисон тихо рассмеялся и уселся у обочины дороги. Они с Феликсом часто таким промышляли. Обкладывались пачками орехов и сухофруктов, доставали журналы или наушники. Словом, прогуливали, но их это мало волновало. — Могу сделать навес из зонтика, — весело предложил Джисон, когда заметил озадаченный взгляд Минхо. Затем пришёл в себя, потерял улыбку, понимающе уточнил: — Ты торопишься, да? Помолчал в ожидании. Нахмурился: — Но не уходишь. На лице Минхо читалась знакомая, изучающая заинтересованность. Зеркало, ей-богу. Джисон его привлекал, но совершенно не догадывался – чем. Он мог постичь любое знание, разгадать самый нелогичный или сложный ребус, однако не понимал, зачем Минхо сейчас на него смотрел. И почему именно так. Знакомым взглядом. Изучающим. Оттого разозлился и задал вопрос в лоб: — Почему ты меня отталкиваешь? — Что делаю? — цокнул Минхо. — Отталкиваешь, — вспылил Джисон, продолжая разгораться. — Потому что я мальчик? Потому что не такой красивый, как Феликс? Потому что похож на чучело? Или... — Всё с тобой в порядке. — Не в порядке, раз не нравлюсь тебе. — Всякое случается, — безжизненно подсказал Минхо. И вдруг сел рядом, опуская пакет на мыски ботинок. — Уж кто-кто, а ты не должен переживать из-за такой мелочи. — У меня ранимая душа, — буркнул Джисон. Он уткнулся подбородком в колени, поджатые к животу, принял банку газировки, которую Минхо вытащил из пакета, и уставился в лес. Притих. Сколько бы он ни бился, но загадочным взором Феликса так и не сумел овладеть. Лес как лес. Дождь как дождь. А Минхо под боком, медленно почëсывающий ожог на запястье, просто интересный подросток. Красивый, не более. — Я не переношу людей, — озвучил Минхо самую очевидную на свете вещь. — Себя в том числе. — Понятное дело, — Джисон шмыгнул носом. — А если я скажу, что не человек? — Обманешь. Но скажи, если хочешь. — Ты не человек. Минхо напрягся. Как-то... тихо. Не шелохнувшись и не вздохнув, но ощутимо. Наконец подал голос: — Я? Джисона аж кольнуло в бок. Он аккуратно предложил: — Могу пояснить. Больно сглотнув, Минхо кивнул и почему-то зажмурился. Словно ему предстояло словить сотню пощëчин, три удара молнии и звезду, летящую в горло. — Бывало ли у тебя такое, что ты вспоминаешь песню, не прокручивая ни слов, ни мотива? В голове вроде бы пусто, но что-то не даёт покоя, — протянул Джисон, заглядываясь на кровохаркающееся небо. — Ходишь-бродишь. Ищешь непонятно что. Думаешь, но без мыслей. Нутром. Бешеным сердцем. Он неосознанно положил руку на грудь, сжав ткань горчичного свитера. Замер, убеждаясь – в ладонь гулко стучало. От нервов. — Затем случайно слышишь по радио песню и понимаешь, что это она. Но вдруг выключается электричество... — монотонно продолжил Джисон. — Ну, ты понял. «Нéгде» становится «нигдé». Так моя мама шутит, когда не может вспомнить, что хотела сказать. Минхо не улыбнулся даже через силу. Спросил: — Это раздражает? — До чёртиков, — признался Джисон. — Хочется разбить голову. И, серьёзно обдумав последующие слова, он закончил предельно честно: — Будто я никогда тебя не встречал. — Будто я мёртвый, — холодно произнёс Минхо и тут же скривился от гнева: — Проклятие. Ненавижу. — Я решил тебя пощадить. Но – да. Мёртвый. Вокруг витал волшебный аромат какао и осенней непогоды, а у обочины, укрывшись зонтом, молчали подростки. Один готовился снова сбежать, утаиться, стереться из памяти, а второй норовил догнать, схватить за руку, повалить и... И Джисон поцеловал Минхо. Язык мгновенно покрылся ожогами. Пульс подскочил. Щëки нагрелись, а на подбородке запылали рваные порезы. Волосы на мгновение стали рыжими – голову объял богатый жар. Огонь дотла выжег дëсны, начисто спалил зубы и покатился по горлу, взрывая внутренности. Джисон не сдержал глухого крика и заколотил по школьной белой рубашке, на которую брызнули красные пятна. Сожаление перерезало горло: почему вышло именно так? Жестоко, режуще. Алчно. Будто и не поцелуй вовсе. Чудовищно перепуганный, Джисон попытался оторваться. Не получилось. Словно к его раненому рту припал зверь – не спастись. Совершенно неожиданно помог Минхо. Ударом в пластырь. Цепким когтем. Ровно в глаз. Завалившись на спину, Джисон захрипел. Мучительно закашлялся, побелел. Всхлипнул, глотая воздух. Кровь засочилась из-под пластыря, слёзно стекая по переносице и щеке. — Больно, — сумел выдавить он. Не в упрёк, не от ужаса. Факт, и только. Но грудь спешно вздымалась, а пульс колотился, стремясь выскочить из запястий и шеи. Джисон был убеждён, что Минхо ушёл. Он видел туман и слышал гул под мозжечком, поэтому просто молил, чтобы его оставили в покое. Что ж. Если верить списку, который звучал просто замечательно, то исполнение вышло наоборот, зато за считанные мгновения: «Поцеловать. Истечь кровью. Сломать голову». Мир стал зловещим и до милого страшным. В гортани свилось кукушкино гнездо, отсчитывающее оставшиеся годы. Один, второй, третий... – больше, чем должно быть. Пластырь потяжелел, а щëку лизнул шершавый язык. Прозвенел знакомый собачий колокольчик. — Ты живой? — спросил Минхо. Удивил, сразил наповал – почти убил. Потому что не ушёл. Судорожно втянув воздух, Джисон ожил и сфокусировал взгляд. Дождь хлестал по лицу вместе с собачьим хвостом: пёс Феликса вопросительно смотрел на Хозяина Номер Два. Серьёзнее, чем Минхо. Тот скрестил руки на груди и потемнел, отвернувшись. И всё же видно было, что он в секунде от того, чтобы схватиться за голову и вырвать её из шейных позвонков. — Живой, — спустя вечность ответил Джисон, поднимаясь. — Эй, друг. Опять сбежал из дома? Пёс кивнул, как если бы понял, напоследок клюнул в колено и рванул по пустующей дороге. Не выносил крепость спиртного, а госпожа Ли продолжала горевать, бить фоторамки и лезть в бутылку. Джисон не двигался. Он проследил за пëсьими зигзагами, не рискуя даже слова лишнего вымолвить. Зверь, выпрыгнувший из Минхо, всё ещё был здесь. Это чувствовалось. Как что-то плотное, жгучее и повалявшееся в ведре склизких органов. — Давай погуляем, — запоздало предложил Минхо. Удивил, сразил, дал под дых. Джисон искренне удивился: — Почему? — Может, хоть так запомнюсь покрепче, — Минхо вздохнул. И улыбнулся. Впервые, кажется. — Хочешь есть? Он терпеливо ждал ответа, сверля тупящего Джисона. Вдруг вытянул руку и изогнул режущую бровь. Застыл, как мрамор. Лишь радужка поблëскивала охотничьей позолотой. Джисон смог только вытянуть ладонь. Минхо аккуратно обхватил запястье, дëрнул на пробу и повёл за собой. Куда-то вдаль. Забыв пакет продуктов и лекарств, не взяв зонт, не комментируя окровавленный пластырь, избегая рассказа о когтях. Словно домой – словно под землю. Удивить, сразить. Тайком закопать. И Джисон безоговорочно брëл, вглядываясь в русый затылок, серёжку в ухе и лопатки, видные из-под мокрой белой ткани. Думал. Про случившееся. Про еду. Про себя. Теперь-то он обрёл мистический взгляд Феликса, заглядывающий за грань мира. Понял. Такая личность, как Хан Джисон (кот в кукурузных полях, незаметный паук, офаним, вечный двигатель), оцепенела. Ему всё стало ясно – и страшно, и смешно. — Мы идём в лес? — наконец спросил Джисон. — Нет. — Сквозь зубы ответил Минхо. Соврал, очевидно. — А часто вы с Феликсом наблюдаете за людьми? — Нет, — Джисон отзеркалил ложь. Побитый асфальт петлял, сменяясь то хвойными тропинками, через которые Минхо срезал, то сгнившими полями, то снова дорогой. Кисть руки болела – так цепко её сдавливали. Стоило в срочном порядке звонить Феликсу. Джисон покосился на карман коричневой куртки, но побоялся, что трубку возьмёт госпожа Ли. Она прикончит его безумием, убедив в собственном сумасшествии, и плакать они будут уже вместе, обняв самих себя за плечи. Джисону будет казаться, что к его голове пытаются припаять корону виновника – вбить её гвоздями, вкрутить отвёрткой, ведь целый город сотрëтся с планеты, а он останется. Один. Вновь виноватый. Вновь забормотал вслух, ни к кому не обращаясь: — Что я сделал не так? — Ничего, — бросил Минхо. — Это я тебя ранил. — Я ведь всё равно не вспомню, что стряслось, — монетка о двух сторонах повернулась правдой, чтобы тут же встать ребром: — И ты мне всё ещё нравишься. Не получается злиться. Минхо покрепче сжал его запястье. Значит, усомнился. В нём что-то боролось – и что-то несусветно проигрывало. — ...я вернулся домой, — глухо напевал он, злее сжимая костлявое запястье Джисона, — но дом мой стал будкой, вдобавок – пустой. — Отпусти меня, пожалуйста. — К тебе возвращается самообладание? — с недоверием спросил Минхо. Слегка повернулся, искоса вспарывая взглядом. — Но ты весь дрожишь. Джисон сглотнул, ощущая, как острые охотничьи глаза проходятся по шее. Секунда, и горло превратилось в красный фонтан, недолговечный и тёплый. Вторая секунда, и Минхо отвернулся. Но пальцы не разжал. Джисону уже было без разницы – за запястье, за шкирку или вовсе на руках. Он не шелохнëтся, каким бы способом его не уводил Ли Минхо, тайна которого звонко трескалась. «Раскройся, — пытливо просил Джисон, — давай же». Минхо уловил его мысли. Остановился. Отпустил. Отпустил! — Ты что-то задумал? — спросил Минхо, продолжая смотреть в сторону деревьев, меж которых сгущалась темнота. — Покажи мобильный. Набрал кому-то? Или за нами прямо сейчас идут по пятам. Наблюдают? Джисон попятился, не прекращая смотреть на русый затылок и серёжку в ухе. Совсем не моргая. Думал: «Однажды я закрыл глаза, а моего друга, брата не по крови, и след простыл...» Ответил: — Здесь только мы. Наконец Минхо обернулся. Спокойный, собранный. Ледяной. Он хотел отдать какой-то приказ... Джисон перебил: — Пойдём есть миндальные пироги. ...но улыбнулся. Вновь – как впервые. И согласился: — Пойдём. Странный ты. Уже начинаешь забывать. И как ни в чëм не бывало вернул хватку на костлявое запястье. Сомкнул пальцы безупречным браслетом, потянул на себя. Привычно. Без жестоких намерений и голода. Джисон нервно потëр шею, которую не обкусали. Запнулся, понимая, что избежал смерти. Несколько раз. Пёс отпугнул зверя – лес остался позади – коготь не выцарапал глаз, чтобы достать до мозга. Джисон потерянно взглянул на небо. Если верить предсказанию колдуньи из Одной Тысячи Мелочей, то там будут витать души жителей. Весь осенний городок, словно отвязанный от мира, и ∎∎∎∎∎, улетевшие с ним ввысь. А тела останутся здесь. Тела – и Джисон. Забегаловка, в которой завтракала добрая и не менее ушастая половина города, пустовала. Вечерело, а ужинать жители предпочитали в своих или чужих домах. Минхо плавно втëк в обшарпанный красный диван. Отмахнулся от меню, попросил два гамбургера, тарелку блинчиков и бутылку газировки. Джисон скромно добавил к заказу целый миндальный пирог. Минхо, подумав, кивнул. Достал купюры. Джисон, обшарив курточные карманы, собрал горсть мелочи и высыпал её в стеклянную миску с пометкой: «На ЧАЙ и МЕЧТЫ». Промокший, бледный, лихорадочный Джисон с красным пластырем на глазу сидел перед спокойным, слегка скучающим, выточенным из мрамора Минхо. — Итак, — хрипло начал он. Минхо лениво поднял взгляд. — Как дела? — Хорошо. — Это хорошо. Принесли бутылку газировки. Джисон до краёв залил сколотый стакан и залпом его осушил. Минхо только упëрся кулаком в подбородок. — ...освежает. Попробуй! — Я и вправду хотел отвести тебя в лес. Оцепенев, Джисон сжал край клетчатой клеëнки. Нервно хохотнул. По щеке поползла красная капля – вздутый пластырь не выдерживал напора. Помолчав, Минхо начал заново: — Я и вправду хотел отвести тебя в лес, убить и съесть, чтобы не осталось никаких следов, потому что ты мне немного мешаешь. Верилось. Легко. Взъерошив мокрый затылок, Джисон подался вперёд и забарабанил по столешнице, неотрывно разглядывая лицо Минхо. Вокруг витал волшебный аромат миндаля и сиропа, а на обшарпанных красных диванах, склонившись друг к другу, молчали подростки. Один готовился сбежать и утаиться, а второй норовил догнать, схватить за руку, повалить и... И Минхо поцеловал Джисона. Строго, выверенно. Будто положил на язык кубик льда. Безвкусно и бесцветно. Слабо. Затем он медленно отстранился, терпеливо дождался, когда принесут заказ, и объявил: — А теперь угощайся. — Кусок в горло не лезет. С лукавой, едва заметной, абсолютно ненормальной улыбкой Минхо предложил: — Вскрыть? Джисон тут же взял ломоть пирога. Его тошнило от переизбытка чужих эмоций – Ли Минхо явно был затерзан злобой, насмешкой, сомнениями, и всё это под плëнкой дурости. В нём месились чувства, падали бесформенным фаршем, поэтому смотреть на него было чуточку противно. Но внезапно... привычно. Джисон аж вернулся в тело настоящего себя – искателя пресловутых сокровищ, великолепного школьного прогульщика, любителя ночных походов в самую заброшенную заброшенность. — Мы уже дважды вот так сидели в забегаловке, — сказал Минхо, прочитав его мысли. — И дважды ты с этого места меня целовал. Причём так, словно в первый раз. А помнишь, что было у обочины дороги? Джисон мотнул головой. — Был очередной первый поцелуй, — спокойно подсказал Минхо, сильно удивив. — И это всё ты тоже забудешь, пока не напомню. Поэтому я не знаю, что с тобой делать. Записку оставить? Решишь, что шутка. Советов не запомнишь. Скажу то, что говорил тебе столько же раз, сколько ты меня целовал – если услышишь вой, то прячься в шкаф. Хëнджин их боится. — Ты выглядишь так, будто уйти хочешь. — Сбежать, — поправил Минхо и, вздохнув, отрезал категоричным: — Больше ко мне не подходи. В тот же миг на Джисона посыпались воспоминания. Одно, второе, третье. Рваное, заштëпанное, кривое или тёмное. То, чего он совсем не помнил. Кинжально смотря в тарелку, мутнеющую от подступающих слëз, Джисон сдавленно ответил: — Я забуду о твоей просьбе. — Верно, — согласился Минхо. — Тогда я сам. Он отодвинул тарелку – впервые до неё дотронувшись, – разгладил высохшие рукава рубашки, проверил, не отцепилась ли серёжка, поднялся, склонился, прижался губами к пластырю, стëр с губ кровь и ушёл. Джисон как застыл, так и не двинулся. Из него словно вырвали рёбра. Он просидел в одной позе до темноты. Затем сгрëб мелочь из стеклянной миски с пометкой: «На ЧАЙ и МЕЧТЫ» и побрёл к телефону мимо взволнованной, но боязливой официантки. Снял трубку. Прокрутил цифры, складывая знакомый, до боли родной номер. — Феликс? — Да? — сонно отозвались. — Прости, что звоню не в срочном порядке. — Господи. Где ты? — Не там, где мне место. Учитывая всё, что произошло. — Хан, — сокрушëнно надавил Феликс. — Вези меня в психушку. — Что случилось? Джисон полушëпотом, вязким и лишённым чувств, пересказал крохи, оставшиеся в памяти. В голове саднило и свербило. Джисон то останавливался, успокаивая дыхание, то говорил сквозь крепко сжатые зубы, то сам едва себя слышал. — ...врезался? — Да. — Сочувствую. Совсем забившись в тёмный угол и скрывшись из виду, Джисон признался: — Я кое-что понял. Кое-что страшное. — И что это? — Слова колдуньи. Той, что передаёт тебе записки. — Не томи! Джисон весь сжался. Зажмурился, чтобы стало ещё гуще, мучительнее. Сколько он себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Придёт время, и во всём городе я останусь в одиночестве». — Один я, один только я останусь в живых.