4:
18 июня 2024 г., 18:30
СПРЯЧЬ МОЙ ГРОБ В МАЛЕНЬКОМ ШКАФУ «Звери веселятся, Волка не боятся. Ведь у волка зуб болит, И от боли он скулит».
I V: Чума
Сколько Хëнджин себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Крису осталось недолго». Впрочем, не ему, прыгнувшему с обрыва, об этом судить. Кажется, у него не было шеи. Кажется, у него провалились щëки. Кажется, его пропустило через мясорубку. Много-много лет назад, когда домашние стены ещё не выцвели, пёс не оброс сединой, а съеденный завтрак считался величайшим подвигом, ребёнок, которым всё-таки однажды был Хёнджин, не раз испытывал на себе это чувство. Смерть. Без шеи – слишком сильно втискивал её в плечи. Без щëк – прикусывал изнутри, чтобы не издать судорожного всхлипа. В мясорубке – внутри крошечного, тесного шкафа, который стоял в углу большой страшной комнаты. Папиной. Иногда Хëнджин мечтал, чтобы его в этом шкафу замуровали. Чтобы в нём и похоронили. Оставили так, среди маминых платьев, разношенных туфель и курток. Гроб не нужен. Но вот незадача – его всегда вытаскивали. За шкирку. Тащили по ковру, обжигая, колотили ремнём, бутылками, кубком с надписью «заслуженному шерифу!», кулаками, локтями и ногами. Грохот стоял такой, что отцу приходилось выкручивать звук телевизора на максимум, включать радио на всю катушку или заводить машину, которую было слышно за километр. Срабатывало безупречно. Соседи не догадывались, что за весёлым шумом плачет беспомощный мальчик, а многоуважаемый шериф послушно затихал к десяти вечера. Все довольны. Все счастливы. Совершенно секретно! А совершенно секретных секретов у города было не мало. Например, школа. Рассадник переглядок, недомолвок и тёмных мыслей. Подростки, искавшие НЛО, не замечали похотливого взгляда в конце длинного коридора. За поцелуй в губы химик прощал заваленные тесты – тайно, игриво, «никому не говори». Автомат гигиенических пакетов в женской раздевалке стабильно разбивался и опустошался, но дальше никаких следов вандализма не возникало. Просто кто-то хотел обладать этими чёртовыми гигиеническими пакетами. На школьные секреты Хван Хёнджин сполна насмотрелся. Хватило. И, к несчастью, не было в них ничего сверхъестественного. Ни капли, ни грамма. Секретами – помимо школы – заполнились жухлые улочки, мятые тропинки и места, до которых не доставал жёлтый свет фонарей. Жителям не хватало духу трезво на это взглянуть. Но Хёнджин знал. О, он прекрасно знал. Кто по ночам надрывно сопел, заглядывая в окна, и что означали надписи: «Они смотрят – Они знают». Какой предмет хранился на дне коробки, что была убрана в самый дальний угол самой необитаемой комнаты. Зачем терапевт закрывал шторы, убавлял звук и озирался, даже если знал, что удовлетворялся сомнительным домашним видео в одиночестве. Всё это – чума. Обычная людская лихорадка. Скука. Из мистики, пожалуй, был только магазинчик на перекрёстке, затесавшийся среди прачечной и высоких деревьев. «Тысяча мелочей», если кратко. В самых глубинах Хёнджину ещё не довелось побывать, но сплетни уверенно заявляли, что «местечко не для слабонервных, но для слабовидящих». Глаза тут же резанул свет. Фонариком, что ли, полоснули. Но, что ж. Много-много лет назад, когда первый телефонный разговор казался магией, любимая футболка ещё не была мала, а решения принимал кто-то другой, ребёнок, которым всё-таки однажды успел побывать Хёнджин, не раз испытывал на себе одно конкретное чувство. Смерть. И надо же было умудриться... — ... тоже думаете, что он окажется похуже Чонина? — ...вообще-то я здесь! — ...в этом весь сок. — ...отставили. Не ругайтесь при нём. — ...извини, Крис. Шёпот. Тени и свет. Рассадник переглядок, недомолвок и тёмных мыслей. Трое говоривших, четвёртый молчал сбоку, в кресле, дальше всех. Комната небольшая, но просторная. Из мебели здесь затесались лишь продавленное кресло, кровать и тумбочка с покосившимися часами. Мерзкая тумбочка с кривой дверцей, внутри обклеенная вкладышами из дешёвых жвачек. Хёнджин не видел. Чувствовал. Внезапно. — Толкни его, а. — Я? — возмутился Чонин. Видимо. — Могу роликом по башке заехать или вилкой по тарелке поскрести, но толкать так-то уже слишком. — Сдурели? — подал голос тот, перед кем извинились. Крис. Усталый, но добрый Крис. — Это не смешно. Это... — ...проблема, — закончили за него. Говорили громче, чем раньше. — Чьих рук дело, Крис? Точно, резко вспомнил Хёнджин, боль во всём теле, а потом, когда казалось, что хуже быть не может, стало гораздо, гораздо хуже. Онемела шея. Онемели щëки. Во всё это кусали. Без разбора, сильно, много раз. И надо же было умудриться – мать честнáя – воскреснуть. Хёнджин с большим трудом открыл глаза. Покрасневшие, неподвижные. Они видели так много, что хотелось их проткнуть. Не молящие, не осуждающие, не приказывающие. Смиренные. Они принадлежали ребёнку, которым Хёнджин всë-таки успел побывать. Он не сразу понял, что напугал всех, кто был в комнате. Подросток, сидящий в кресле, тут же поднял голову. Другой, высокий, лохматый и грозивший роликовым коньком, сделал неловкий шаг назад. А самый агрессивный, в поношенной куртке, нахмурился так, что мог бы напугать в ответ, если бы Хëнджин не чувствовал себя убитым. Крис выпрямился на стуле. Тёмные глаза на взволнованном лице. Клетчатая рубашка, ободранные джинсы, грязные ботинки. Совсем как персонаж из старых журнальных выпусков, продававшихся в книжной лавке кучу лет назад, когда будущие папы ещё не пили. Крис где-то был рваным, где-то неумело заштëпанным, но везде и всюду оказался истрëпан до безобразия. Он почесал переносицу, явно не зная, с чего начать. Констатировал неочевидное: — Проснулся. Крики и один-единственный вопрос застряли в сухом горле. Слышно было, как внутри всё трещит. Хёнджин продолжал глядеть на Криса. Исподлобья, сквозь съехавшие бинты, в упор. Больше как враг, а не на врага. Крис вздохнул. Поправил бандану, придавившую уши, снова потëр переносицу, прокашлялся. Сказал: — Ты... короче, свернул шею. Хëнджин чуть в горло не засмеялся. Но горла он не ощущал, и смех газетно-бумажно скомкался, придушив. Изо рта, как набивка, полезли хрипы. — Хилый, — прокомментировал парень в поношенной куртке с кучей заклëпок, скоб, булавок и скрепок. Щëлкнул пальцами, точно зажигалкой. Умело привлёк внимание. — Я Со Чанбин. А ты в безопасности. Э-э... Хёнджин. — Откуда имя знаем? — спешно встрял Крис, нервно улыбаясь. — Твой друг сказал. Он тоже в безопасности. А мы не сектанты. — Это была моя теория, — тут же похвастался высокий лохматый подросток. Чонин. Он Чонин. — Ну, когда впервые очухался. Решил, что бабушка всë-таки продала меня сектантам. Нет, ну ты глянь на Сынмина, вон, в кресле валяется. Один в один тот человек, который без конца лыбится, не даёт захлопнуть дверь и спрашивает, веришь ли ты в бога, а потом на органы пускает. Ещё и в очках. — Притихли, — приказал Крис, однако не скорчился. Кажется, он вполне привык к дурдому-зверинцу, но затыкал голосящих из вежливости к полуживому Хëнджину. — Я понимаю, что ты обескуражен... Хёнджин не ощущал ничего. Ни щёк, ни шеи. Ни удивления, ни страха. — Наверняка не знаешь, какой задать вопрос... Был один-единственный. «Почему я живой?» — И беспокоишься за своего друга... Ли Минхо — не друг. Это отражение на воде, холодок по позвоночнику, эхо отзвука. Умерший на несколько минут раньше, он даже смерть принял спокойно. — Поэтому вопросы буду задавать я, если ты не против, — мирно предложил Крис, а Хёнджин не мог понять, почему этому измученному подростку ещё не принесли канистру кофе. Или кровать. Да-да, кровать и лом. Если откажется лечь, то вырубить и уложить самостоятельно. — Что для тебя было последним? Несколько действий. Подумай и назови. Последовательно. Шея была туго перемотана. Вот от чего Хёнджину казалось, что её просто нет. Он больно сглотнул, приподнялся на сухомятных локтях и ответил: — Я спрыгнул с обрыва. — Сам? — Да. — Понятно, — Крис сцепил пальцы. Значит, не понимал и зачем-то притворялся. Всё ведь видно. Налицо. — Теперь более последовательно. — Я услышал, как звякнула подножка велосипеда. Понял, что это Минхо. Отбросил свой велосипед, разогнался и спрыгнул. Трое переглянулись, а четвёртый, утонувший в кресле, стянул очки и расфокусировал взгляд. Они думали. Хёнджин их слышал. Не мог не слышать. С того первого дня, как папа поколотил его, залив глаза кровью, Хëнджину приходилось заострять слух, чтобы улавливать изменения. Сейчас в комнате гнездилась неожиданная неуверенность. — А... зачем? — наконец спросил Крис. — А зачем ещё прыгают с обрывов? Они думали – и они не знали. Верить перебинтованному и белому, как молоко, Хëнджину, или усомниться. Они думали, они не знали и они задавали неправильные вопросы. — Минхо тебя преследовал? — прямо спросил с кресла подросток №4. Лучше так, чем бездарные кошки-мышки. — А то я оставил его на кухне наедине с ореховым тортом. Если он злой, то я не прощу себе такое расточительство. Милое заявление. Неброское, нахальное и честное. — Я хотел себя убить. — А, — подросток №4 даже как-то расслабился. Сынмин, вообще-то, но пускай пока побудет под удобным ярлыком. — Тогда за торт переживать не буду. Снова замолчали. Покосившиеся часы тикали, убегая вперёд от биения сердца. Хёнджин был спокоен. Совершенно спокоен. Совершенно, по-королевски, превосходно. Он строго водил взглядом, пока остальные только елозили глазами; дышал равномерно, не успокаиваясь – незачем; принимал тишину, не отворачиваясь от неё. Хёнджин обернулся слугой ситуации без понимания происходящего, но он не был заложником стайки, состоящей из №1, №2, №3 и №4. Они это ощущали и помалкивали. — Тогда это ты утянул его за собой? — неуверенно предположил Крис. — В обрыв? Хёнджин вздохнул. Сжал белую простыню, уместив макушку на блëклом изголовье. — Ладно, — протянул он, — отвечайте, кто вы такие, что вам от меня нужно и для чего этот допрос. Название и адрес секты тоже скажите. — Не поверишь, но мы сами в шоке, — Чанбин улыбнулся так широко, что уголки сухих губ звонко скрипнули. — Два свежих трупа – как снег на голову. Хёнджин недобро скривился. Что ж, вот это прозвучало и впрямь неприятно. Кем они себя возомнили? Хёнджин одними ножницами их заколет, если понадобится. Он ещё никого не убивал, но знал, что сможет. — Мы тебя спасли, — приветливо озвучил Крис. — Понимаешь? Спасли. В его словах промелькнуло нечто такое, что Хёнджин остекленел. Остекленел и изумился. Он ведь прямо заявил, что лишил себя жизни. Он же всем видом показывал, что о помощи не просил, потому что его мечтой была смерть. А Крис так просто сказал, что спас. Не «как» и не «зачем», а потому, что мог и смог. На этом всё. Будто и не подвиг вовсе. Крис не выглядел ни довольным, ни гордым. Лишь растерянным, неловким. Переживающим. Он разительно отличался от всех, кто раньше пытался помочь. От директора, который с криками и гневом раскладывал на парте ножи, найденные в рюкзаке Хёнджина. От призрачной мамы, что приходила во сне, садилась на кровать и плакала. От школьного психолога – брата никому-не-говори—химика, – от учителей, больше заинтересованных в рисовании стенгазет и вырезании тыкв, чем в детях, избитых за стадионом, от форума «Тема: Депрессия и Суицид», по ночам открытого на компьютере. Крис был слегка похож на Минхо. Со своим миром в голове, построенном на железных принципах и мягком сердце. Он не пытался помочь. Он помог. Хёнджин разжал пальцы, отпуская простыню. Открыл было рот, чтобы... Но Сынмин, подросток №4, сухо прервал замечанием: — Надо было их там бросить. Сказочность происходящего лопнула, свалившись на Хёнджина кишками. Как обычно, подумал он, как обычно. Сынмин не продолжил, но Хёнджин, естественно, его услышал. Бросить в обрыве, среди окровавленных листьев, веток и жуков. Переломленных и подъеденных дикими животными. Чтобы потом нашли только рваные кофты и по одному ботинку с каждой пары мертвеца. Бросить в обрыве. И могли ведь. И должны были. Ведь они нашли два трупа, что упали на голову, словно снег. Тогда-то по горлу наконец потекла кровь. Хёнджин закашлялся, сгибаясь пополам. Отхаркнулся в ладонь тёплым красным сгустком, часто задышал. Никто не подскочил – даже не вздрогнул. Только Крис сочувствующе покачал головой. Хёнджин сжал пальцы, и сквозь них засочилась раздавленная кровь. Капнула на простыню. Впиталась. Хёнджин долго не двигался, слушая стук часов. А потом понял. Понял, почему к нему относились с недоверием. Они знали о секретах города. О том, кто подглядывает в окна, зачем кидают взгляд через длинный коридор, почему на дне коробке хранят фотографию раздетого мальчика и сколько раз бился автомат гигиенических пакетов. Они противились городу. Смотрели на него свысока, из леса. С пренебрежением. С отвращением. И сами были секретом. И сами себя хранили. — Ты какой-то слишком сообразительный, — пожаловался Сынмин, уважительно блеснув полуулыбкой. Слышал. Он тоже слышал мысли, поэтому сидел тут, но дальше всех. Чтобы не разорвало. — Ты человек вообще? — Не знаю, — хрипло поделился Хёнджин, внезапно понимая, что его ответ искренний. Взгляд заметался. Он проезжался так жестоко, что мог посоревноваться с остротой бритвы. Повсюду крошились брызги, выпрыгнувшие из лиц. Но – мысленно. Глазами горло не вскроешь. Хёнджин пытался провернуть такой трюк с папой. — Кто начнёт объяснять, что здесь происходит? — Я, — закономерно вызвался Крис. Махнул, и все молча вышли. Так... просто. — Эй, Хёнджин? Тошнит? — Мне тяжело. Не обращай внимания. Крис с сомнением, но всё же продолжил: — Догадался, зачем я попросил тебя подумать о том, что запомнилось последним? — Пятнадцать мыслей назад, — ответил он быстро. Пояснил: — Пока ты говоришь, я прогоняю в голове десятки мыслей, а когда сосредоточен, то точно помню, о чём, когда и сколько раз подумал. — Ого, — удивился Крис. — Поэтому я всё помню, — Хëнджин коснулся бинтов на шее, — кроме этого. — А что надумал? — Что-то случилось в последний момент. Помимо смерти. Крис неотрывно глядел на красный отпечаток ладони, оставшийся на белой простыне. Подбирал слова — такие, чтобы Хëнджину не пришлось подбирать с пола челюсть. Некоторые взрослые так делали. Маялись и томились, нервируя. Но Крису простительно. Крис — не взрослый. — С того момента, как ты спрыгнул с обрыва, ты... исчез. Для родителей, близких, друзей. Для всего города. Всё твоё прошлое – вещи, фотографии, даже комната – станет ямой. Она есть, к ней можно подойти, но коснуться не получится. И теперь, в настоящем, ты тоже будешь исчезать каждый раз, когда человек перестанет о тебе думать. К мозгу привычно сбежались теории, любящие кромсать череп на куски, принялись колоть и жалить. Исчез — со смертью не связано — но действительно умер — однако это не имеет значения — точнее не это имеет значение... Хёнджин вдруг испуганно понял, что не знает ответа. Он угадывал всё наперёд, разваливал чужие планы одним словом, даже выяснил, почему шериф-папа бросался на него с кулаками, но Крис дал непосильную пищу для размышлений. «Почему я живой?» «Почему я живой?» Крис прочёл вопрос в намокших глазах и ответил: — Потому что я тебя укусил. Хёнджин не шевельнулся. Онемевшая шея, онемевшие щёки. Во всё это кусали. Без разбора, сильно, много раз. Прыгнув с обрыва скалы, Хëнджин угодил на замшелые камни берега. Теперь ему казалось, что он помнит, — как его обхватывают, рвут, кусая, прижимают и прижимаются, возятся в его крови и ошмëтках. — Зачем? — тихо спросил Хëнджин. — Слышал про девочку, которую волк загрыз? Конечно, естественно, разумеется. Как было не услышать истошный вой семьи и не увидеть зацикленный выпуск новостей, предусмотрительно записанный на кассету каждым неравнодушным жителем. — Да, — коротко отозвался Хëнджин. — Это был я, — смущённо признался Крис, отводя взгляд. Виновато, но не в криминальном смысле. — Я нашёл её в лесу уже едва дышащей. Она, видимо, упала откуда-то – ноги были вывернуты. Я смотрел на неё слишком долго. Решался. А когда решился – опоздал. Искусал её вдоль и поперёк, но не помогло. Она так и не открыла глаза. — Зачем? — повторил Хёнджин. — Потому что я волк, — просто ответил Крис. Ещё и пожал плечами. Мол, всё. И это действительно многое объясняло. Например, зачем один подросток впивался в обезображенный труп другого. — Я правда не знаю, как готовить к этому разговору. Ян Чонин почти смог сбежать, приняв нас за сектантов, а его так-то перед этим подрал медведь. Со Чанбин решил, что я спятил. Он был первым. Чуть голову мне не проломил, хотя у самого была дыра в черепе. Ким Сынмин не верил до последнего. Лежал молча, весь в волдырях и ожогах, пока не обратился. Его... подожгли. Старшеклассники. Жуткая история. Хёнджин резко подался вперёд, спрашивая: — Он отомстил? Крис замер. Медленно, неохотно кивнул. — Это было в другом городе, поэтому здесь о таком зверстве не слышали. — Не беспокойся, — Хёнджин вновь откинулся на изголовье, — я легко могу представить. — Странный ты, — улыбнулся Крис. — Знаю, — сам того не ожидая, он улыбнулся в ответ. — И что мне теперь делать? — Для начала встать на ноги, — серьёзно отозвался Крис. — Не знаю как так вышло, но Минхо умер раньше, а очухался быстрее. Недели две назад. За это время память о вас успела стереться из города. Родные, наверное, вздрагивают, когда видят вашу вещь, но за этим ничего не следует. И не последует. Хëнджин чудом не подавился, когда спросил: — Нас забыли, потому что мы стали... волками? — Да. — А дальше? — А дальше... сложнее, — неуверенно отозвался Крис, покачиваясь на стуле. — Я обратился, когда мне стукнуло одиннадцать. Сам. Врождённое, наверное. Подрал комнату, расцарапал пол, чуть не снёс голову младшему брату. Убежал в лес и долго не высовывался. Помню, как меня рвало. Как ждал, что вот-вот, сейчас меня найдут, завернут в одеяло и понесут домой. Искали один день. Я слышал. А потом всё прекратилось. Незавидная участь. Одинокая. Хëнджин понимал. Или только тот ребёнок, которым он был, прекрасно понимал. — Через неделю, когда я всё-таки решил вернуться, то скитался по городу, как призрак, — продолжил Крис. Речь была неторопливой, значит, он всех посвящал в свою историю. — Меня забыли. Я спал в приюте для собак, под мостом, возле собственного дома и прокручивал мысль: «Меня забыли». Насовсем. К брату я так и не смог подойти, а папа хмурился, будто пытаясь вспомнить, но ясно было, что мы знакомились заново. Я в какой-то момент решил, что это дурацкий розыгрыш, пока мама не обогнула меня на улице. — Мне жаль. — Мы в одной лодке, — тихо напомнил Крис, прикрывая глаза. — Это, конечно, проблема, но что-то в этой проблеме не так. Он не удержался, оговорился, но Хëнджин не позволил замять тему: — Что именно? — Мы оборотни, — немного помолчав, ответил Крис. — Нас не поделить пополам, но зверь и человек словно живут отдельно. — ...как? — заинтересованно спросил Хёнджин. — Зверь забывается сразу. Я проверял. Превращался в волка перед детьми на детской площадке. Пугал их до визга, гнал по всему городу, но через час встречал на том же месте. Запыхавшихся, чему-то удивлённых, но спокойных – для тех, кто увидел огромную пасть. Но меня вдруг узнали. Криса, я имею в виду. На следующий день снова забыли, но человек всë-таки держится дольше, если о нём напоминать. Забавно, правда? Человек раз за разом побеждает зверя. Он почесал ухо, придавленное банданой, и осторожно сказал: — Мне одновременно хочется и не хочется знать, что будет, если зверь хотя бы раз победит. Хëнджину нечего было ответить. Больше ничего особенного в рамках комнаты сказано не было. Крис постепенно кидал бисер и нитки, потихоньку делясь своей жизнью. Заявил, что уходил из города на пару лет. Теперь готовился покинуть его лесные грани окончательно, поэтому вернулся, чтобы распрощаться с прошлым, о котором помнил только он. Хёнджин всегда слушал не перебивая. Покорно принимал то супницу, то чайную кружку. «Вставал на ноги», как было велено. Ему принесли большие наушники и MP3-плеер, который он заслушивал до дыр. «Depeche Mode» в основном – подарок Криса. Один раз его навестил Минхо. Серый, ледяной. Он зашёл, бесшумно сел на кровать, помог сменить бинты, сказал: «Я так тебя ненавижу», – и неторопливо вышел. Хëнджина словно пырнули ножом. Он забился в угол кровати и надолго ушёл в себя, всё ещё не чувствуя вины за влюблённость. Об этом шумел весь город. «Два мальчика! Сын ШЕРИФА и племянник СУМАСШЕДШЕЙ!» Потерянное воспоминание и большое упущение. Хëнджин тщательно его оберегал. Вспоминал каждую мелочь. Как впервые видит Минхо, как кладёт ему записку под парту, как хочет бросить сердце-открытку в шкафчик, но рука замирает. Как Минхо впервые его замечает, как кладёт ладонь на плечо, отодвигая от парты, как хрустит дверцей шкафчика, приказывая убраться подальше. Новости разносились быстро. В конце концов, Хёнджину оставалось только прыгать, а Минхо делать выбор – пытаться спасти или нет. Проще простого. В любом из возможных вариантов Хëнджин не должен был узнать о принятом решении. Но Минхо его навестил, сменил бинты и сказал, что всё так же ненавидит. Ещё в первое пробуждение Хёнджин понял, что лежит в охотничьем домике. Далёком, ветхом и необжитом. Посуда была сколота, на крыше шуршали гнëзда, светом служили свечи. Здесь не собирались задерживаться. По большей части в доме сидели только Крис и Хëнджин. Смотритель и раненый. Даже Минхо не было. — Мы с мамой обожали телевикторины, — радостно делился Крис, — и чудо-шоу. Буквально единственное, по чему я скучаю. Остальное позабылось. Хёнджин вопросительно улыбнулся: — Чудо-шоу? — Что-то вроде магазина на диване. Мы сидели впритык к телевизору с трубкой телефона, чтобы ни секунды не потерять. Давно это было, — он невесело рассмеялся. — Я не навещаю маму. Никогда. Хочу запомнить её... ну, мамой, а не незнакомкой. Что насчёт тебя? Хёнджин мог бы подумать – его не торопили, – но чётко произнёс: — Ещё в детстве я решил, что если отец в старости перестанет меня узнавать, если забудет, что со мной творил, то я его придушу и сожру. — О, — смутился Крис. — Слушай, старайся оставаться человеком. Но Хёнджин уверенно прервал: — Я хочу превратиться в волка. Физически. И морально. Он начинал понимать, какое это страшное оружие – невидимый зверь. Можно было перебить школу. Перерезать и сгрызть всех тех ублюдков, что раскатывали слухи на велосипедах и подбрасывали их в дома, будто утренние газеты. А потом как ни в чëм не бывало пройтись по тщательно продезинфицированному школьному коридору и принести пакет игрушек в память о трагически погибших подростках. Словить пару взглядов – и забыться. Не прыгни Минхо вслед, Хëнджин убил бы и его. А сейчас даже заговорить боялся. Не мог. В глотке вставал ком. Сам Минхо делал вид, что Хëнджина не существует. Лишь однажды, увидев на крыльце под дождём, сказал: «Я не жалею о смерти. Я жалею, что она наступила из-за тебя». И Хёнджина будто снова пырнули прямо в живот. Но это было не так страшно, как тот миг, когда он впервые превратился в волка. Ощущение – невероятное. Кости выскочили из суставов, кожа аномально похолодела, внутренности смешались. Горло задребезжало, и по лесу разнёсся счастливый вой. Хёнджин никогда до этого не был счастлив. Он оббежал весь лес, завалил лисицу и не возвращался в охотничий домик до утра. А когда вернулся... походка была покачивающейся, точно пьяной, мясо светилось изнутри, а с лица не стирался нежный оскал. После этого к нему стали относиться с меньшим подозрением. Со Чанбин закатывал глаза, но давал дельные советы. Ким Сынмин помогал контролировать волчью жажду мести. Ян Чонин вëл охотиться на зайцев. В какой-то момент Хëнджин позабыл о прошлом. Даже о Минхо, который всегда находился поблизости. Он стал чем-то бóльшим, чем окровавленный мальчик в окровавленном шкафу. Он чувствовал, что все, как один, замирали, когда слышали его смех; как сила увеличивалась, жажда нарастала, но волчьи души всегда бежали рядом, бок о бок, – отвлекали, дурачили. Этот Хван Хёнджин совершенно не хотел иметь ничего общего с Хван Хëнджином до. С человеком. Он дичал по-своему. И совсем не хотел останавливаться. Когда они уйдут, то, возможно, через много лет дети обнаружат этот охотничий домик, а в газете потом напишут:‘...найдена старая коробка с вещами – на них покоятся души волчьих подростков, которых давно нет в живых’.
Но это потом — и «возможно». Сейчас Хёнджин был волком. Живее всех живых. Конечно, Крис устанавливал правила по мере необходимости. Некоторые просто называл, не объясняя. Например, если кто-то решал поспать в доме, а не под открытым небом, то обязан был положить под подушку нож или любой другой острый предмет. Минхо вдруг строго-настрого запрещалось показывать волчью сущность людям. Это было абсурдно – их зверства не запоминали! – но Минхо не стал спорить. В город разрешалось выходить парой, не меньше. В остальном была свобода, зависящая исключительно от воли. Иногда, в прохладные вечера, когда летний дождь пронзал землю, шестеро подростков-волков сидели на крыльце и неторопливо переговаривались. — У каждого есть свой скелет в чужом шкафу, — сказал Крис. — Не люблю этот город. Он весь как маленький шкаф, утыканный скелетами, а скелеты – в гробах. Могильная земля. Нам недолго осталось. В конечном итоге мы останемся животными, которые хотят убивать. — Крис, — взволнованно позвал Чонин, — у тебя жар? — А? Нет, — он тронул лоб. — Просто раздумываю кое о чëм. — Поговорим о скелетах? — безмятежно предложил Хëнджин. — Своих, чужих. Например, когда я режу тыкву, то мне кажется, что я копаюсь в чьих-то мозгах. А ещё я спрыгнул с обрыва, потому что всегда мечтал в полной мере ощутить полёт. Хотя бы перед смертью. — Никому не известная программа на никому не известном канале, — вдруг перебил Минхо, вглядываясь в чëрно-зелëный горизонт. — Это мечта Ëн-хи, моей родственницы. — Ëн-хи, — вслух задумался Сынмин. — Не она ли торгует заколдованной посудой? — Она. А что, попались? — Кто же знал, — проворчал Чанбин, показывая ожоги на руках. — Её посудина внезапно оказалась на верхней полке во-он того ящика. Не представляю, как она там очутилась. Её уже нет. Я разбил. Но прохладных вечеров было не так много. Чаще всего Хëнджин бродил по лесу. То волком, то человеком. Волосы отросли и разлохматились, а взгляд заострился и горел в темноте. Хёнджин был влюблён в луну. В уханье совы, хвойный парфюм и росу, липнущую к пяткам. В голове не роились мысли. В ней, свернувшись волчонком, лежал покой. Не раз и не два Хëнджин до думал, как берёт нож, вкалывает его в висок, прокручивает, избавляясь от навязчивых идей, внутренних монологов и вечного шёпота. Но он никогда не представлял настоящего покоя. Потому что не знал. С рождения корчился в муках, изворачиваясь на огне. Не теперь. Живее всех живых. Снова и снова. Проблемы начались, когда Чанбин чуть не размазал Чонина по половицам. Ему хватило пары движений, чтобы лопнуло лицо. Оттаскивали вчетвером. На полу остались полосы, кровь и белая крошка – схватив Чонина за голову, Чанбин вбил его зубы в дерево и рывком потянул назад. Передние отскочили, боковые обломились. Когда шум улёгся, то Крис устроил допрос, но внятного ответа не получил. Побледнел. «Пугает не ответ – пугает его отсутствие», — отрешённо пояснил он. А Чонин долго не показывался. Лишь было слышно, как по ночам, где-то далеко и как-то горько, он воет на луну. — Когда ты завершишь дело, что держит нас здесь? — спросил Хëнджин. — Прощание – это нелегко, — не слишком твёрдо пояснил Крис. — Мне нужно всё осознать, чтобы навсегда расстаться с этим местом. И настроиться на встречу с братом. — Он тебя не запомнит. — Зато я не смогу забыть его, пока не умру. — Не тяни, — и Хëнджин безжалостно напомнил: — Мы все в одной лодке. А про себя подумал: «Крису осталось недолго». Проблемы продолжились, когда Чонин бродил вокруг охотничьего домика на трясущихся лапах, но никто не мог понять, что с ним творится. Позвоночник изламывался, из ушей сочился гной. Глаза заставляли отвернуться. «Он не может вернуть облик, — с ужасом догадался Сынмин. — Облик человека». Они заперли Чонина в комнате: то успокаивали, напевая его любимую песню (...я вернулся домой, но дом мой стал будкой, вдобавок – пустой), то морили голодом, то угрожали, то просто умоляли прийти в себя, «встать на ноги». Неделя бессонницы, и обессиленный истощённый Чонин наконец свалился в руки Криса. — Такое случалось? — спросил Минхо. — Никогда, — ответил Сынмин. — Это чудовищно, — не сдержался Хëнджин. И даже Ли Минхо был с ним согласен. Следующим пострадал Сынмин. Более пассивно. Он просто сидел на порванном диване с прямой спиной, пенным ртом и поплывшими глазами – и не двигался три дня. Вокруг него не ходили, а крались. Когда Сынмин, моргнув, согнулся пополам, Крис тронул его за плечо и отшатнулся, но, как обычно, «пугает не ответ – пугает его отсутствие». Крис всё больше бледнел. Мало ел, мало спал, совсем не стерëг лес. Нервировал сильнее, чем коматозное состояние Сынмина, агрессия Чанбина и слабость Чонина. Он постоянно чесал шею и тëр запястья, словно хотел выбить из себя кровь. Хёнджин чувствовал его волнение, перетекающее в панику. Грустно повторял: «Крису осталось недолго». Крис тоже это знал. Поэтому таился, но Хëнджин неотрывно за ним наблюдал. Он воскрес кем-то, кто сможет отомстить отцу, отыграться на городе и мило улыбаться в камеры репортёров, которых потом же и съест. Он не позволит себя убить. Но когда одним вечером Минхо схватил его за руку и сурово развернул к себе, то взмолился о смерти. — Ты тоже это замечаешь? — Что? — Хёнджин изогнул бровь. Большой серый свитер, потëртые джинсы. Взгляд – нож, а от тёмных кудрей тянуло пасмурной погодой. Ли Минхо был красивым: для человека, соскользнувшего с обрыва. Сейчас же Хëнджин не хотел даже смотреть на него. — Спроси у других, — уклонился он. — Другие были здесь до нас, — холодно напомнил Минхо, — а тебя я знал при жизни. Противно это произносить, но тебе можно доверять. Пока что. Шёл дождь. Чëрно-зелëный горизонт шевелился за разбитыми окнами. Стены ходили ходуном, а щели в них пропускали ветер. — Ну? — нетерпеливо надавил Минхо. Когда он этим вечером схватил за руку и сурово развернул к себе, то Хëнджин взмолился о смерти лишь на секунду. — Естественно, замечаю, — Хëнджин вдруг уставился на него, не моргая. Нагло, остро, будто меч. Минхо неловко отступил назад, но посерьёзнее нахмурился. — Я замечаю всё, Ли Минхо. Ты заговорил со мной, потому что в охотничьем доме мы одни. Это во-первых. Во-вторых, тебя напрягает Крис. В-третьих, ты ещё не догадался, что все мы влияем на память людей по-разному. Особенно ты. А до нашего вожака наконец дошло. — В смысле? — Минхо не остолбенел только из-за того, что собеседником – противником – был Хван Хёнджин, когда-то ходивший за ним собачкой. Не было причин бояться. Пока что. — Что со мной не так? — Ей-богу, Минхо, — раздражённо цокнул Хëнджин. — Всем звериным ты забываешься быстро, очень и очень быстро, но не навсегда. Понимаешь? Внезапно, знаю. Столько речей было про нашу невидимость! Но если я кому-нибудь расскажу, что волк, мне не поверят, если это сделаешь ты – вспомнят. И вспоминаешься ты больно, резко, как удар по голове или вскрытое горло. Мне продолжать сравнения? — Ты больной. — Или влюблённый, — насмешливо пожал плечами Хёнджин. — Пока мы снова и снова будем обводить людей вокруг пальца, ты нас выдашь. Пока наши ошибки будут полезным опытом, твои заколотят крышку общего гроба. — «Нас» и «наши», — медленно повторил Минхо. — Ага. И тебя не запрут. Тебя убьют. Та-дам! — Врëшь. По полу и стенам пошли гроздья молнии. Лица тоже помрачнели: синхронно, как по команде. Прохлада покалывала ступни. — Не вру, но предполагаю, — вздохнул Хëнджин. — Просто понял раньше то, о чëм волнуется Крис. Минхо разжал хватку, делая шаг назад. На мгновение стало его жаль. Чем-то прошлым, людским. Хëнджин сверхъестественным усилием заставил себя не вытянуть руку, чтобы погладить тёмный вьющийся загривок. Не посмел. Стошнит. Минхо поморщился и обронил: — Мне нужно подумать. В глазах Хëнджина тут же вспыхнуло озарение. — Ты хочешь сбежать, — догадался он. Минхо поднял тяжёлый взгляд. Понял наконец, что... — Я тебя не узнаю́. — Так я умер, — улыбнулся Хёнджин. — Как и ты. «...что передо мной теперь не собачонка, а подросток-волк. Больше зверь, чем человек, но всё равно с замашками бога. Каждое моё слово и каждая моя эмоция, мелькающая вокруг него, должна быть выверенной, тщательно отполированной, чтобы зверь не услышал». Это был вихрь его догадок. И всё – как на ладони. Стоило Минхо покрепче сжать губы, как Хёнджин услышал то, о чëм он думает. Но виду не подал. Привык. Почти все чувства отсутствовали. Топтались, месились, вбивались в дверцу папиного шкафа. Ли Минхо когда-то их отгадал, задел, слегка всколыхнул, но Хëнджин уже не помнил, как это – вздыхать по нему. Он найдёт кого-нибудь нового. А сейчас с наслаждением понаблюдает, как страдает первая и последняя любовь. — Помоги мне, — попросил Минхо. ...убил. Хёнджин вздрогнул, и его утянуло обратно. В то время, когда он готовился сбежать и стереться из памяти, бросившись в обрыв, а его преследователь норовил догнать, схватить за руку, повалить и спасти от суицида, а затем со злостью избить – но не успеть. Вот так просто и до смешного быстро. — Нет, — выдохнул Хëнджин. — Нет, нет-нет-нет... — Пожалуйста, — Минхо не говорил – резал. — Я не совсем понимаю, что происходит, но выбираться нам нужно вдвоём. — Издеваешься? — вытолкнул Хëнджин сквозь клыки. — Это единственное место, где я чувствую себя живым. Не уйду. И помогать не стану. — Станешь, — заверил Минхо. И резко повернулся влево. Хëнджин опоздал лишь на мгновение, но тоже увидел два нечётких жёлтых луча далеко-далеко, за окном и ливнем. Окостенел. Испугался. Искренне. Шериф и его друг-терапевт так же играючи бродили под окнами, выискивая шестилетнего Хëнджина. Ребёнка, рано узнавшего о петтинге, поцелуе в губы и «никому не говори». Ребёнка, верящего, что большой шкаф, в котором он прятался, никогда не станет тесным. Ребёнка, понимающего, что его тело повзрослеет, даже если не вырастет. Поэтому Минхо, практически не раздумывая, первым нырнул к потрескавшемуся окну. Ведь он всё знал. Только это заставило его броситься вдогонку, когда дело шло к самоубийству. Не сочувствие. Жалость. Голос вытянул из оцепенения: — Там ходят двое. С фонариками. Слова отскочили от стены, и Хëнджин услышал. Неосознанно, как на духу спросил: — Убьём их? — Зачем? — Просто так. Сам понимал, какой бред несёт, но ужас прошил вплоть до позвоночника, а колени разъехались, будто их снова, снова и снова, снова и снова раздвигали влажные горячие руки. Минхо щëлкнул перед глазами. — Двое подростков, — процедил он. — Они не должны меня видеть, поэтому увести их должен ты. Если они здесь потеряются, то их начнут искать, Крис станет ещё большим параноиком, а Чанбин случайно кого-нибудь разорвёт. — Правильно... — голос едва слышно скользнул из горла. — Потом мы уйдём. Понимаешь? Бросим всех и уйдём подальше. Хëнджин не стал дослушивать, толкнул Минхо в грудь и ринулся из охотничьего домика прямо под дождь. Не позволяя себе отдышаться, не сбавляя широкого шага. Вспомнил, как это – вздыхать по мальчику из параллельного класса. Минхо попросил о помощи. Хёнджин стиснул зубы, стремительно настигая жёлтые прорези в ночи. Большой серый свитер, потëртые джинсы. Взгляд – нож, а от тёмных кудрей тянуло пасмурной погодой. Равнодушие. Ровный почерк, безучастный взгляд, каменная на ощупь кожа. Одиночка. Сплотить с ним помогла бы только смерть. Общая. Хёнджин и не думал, что такое случится. Он сжимал кулаки, проклиная волчью кровь и одновременно её боготворя. Но ему нужно найти кого-нибудь нового. Хёнджин остановился в метре от двух подростков и заинтересованно склонил голову набок. Прозрачные дождевики, слегка растерянные лица. Ученики старшей школы. Ровесники. Они неловко вертели фонариками – явно заплутали. Дождь и ночь делали их на девяносто девять процентов слепыми. Один рылся в гремящем рюкзаке, а другой щурился, силясь отыскать первые попавшиеся звёзды, чтобы проложить по ним путь. — Проберëмся в Одну Тысячу Мелочей? — Джисон! — моментально укорили его. — Феликс! — Не сегодня. Нам бы для начала отсюда выбраться. Охотники, наверное, делают ставки, потеряюсь я на этот раз или нет. Ещё и тебя прихватил. — Заткнись, — миролюбиво оборвал Джисон. — Я сам напросился. Будет что на форуме рассказать. Конечно, я бы мог сейчас играть в компьютер, в F.E.A.R., например. Слышал про F.E.A.R., а? Третья часть вышла. Оба абсолютно не выглядели напуганными, хотя стояли в кромешной темноте посреди глухого леса. Хëнджин был впечатлён, Феликс – красив, а Джисон без конца бормотал, перебивая уханье совы. — Что ищешь? — не выдержал Хëнджин. Отметил, что они даже не вздрогнули, но изумлённо к нему развернулись. Умудрились обойтись без переглядок. Ненормальные. Лучшие друзья. Бывает же такое. — Кто ты? — спросил Феликс. — Что ищешь? — повторил Хёнджин. — Нож. — Думаешь, спасёт? — Думаю, спасёт, — улыбнулся Феликс. — Ты... — Вам нужно уходить, — Хëнджин отзеркалил улыбку, разглядывая грозди веснушек, руку, застывшую в органах рюкзака, и мило вздëрнутую бровь – и не понимая, почему не в силах оторваться. — Я провожу. — Мы этот дом первыми обнаружили, — недовольно вклинился Джисон, — ясно?! «Я тебя убью, а твоего друга замучаю до посинения», — подумал Хëнджин. Замер. И дал себе звонкую пощёчину. Такую, что когти рассекли кость, а кровь хлынула в сердцевину ладони. Хëнджин уставился на лужицу, что неприхотливо увязла на пальцах. — Ты... — вновь попытался ошарашенный Феликс. — Думаю о плохом, — перебил Хëнджин. «
