Спрячь мой гроб в маленьком шкафу

«Что же делать волку? Ёжик очень колкий. Мышка прячется в норе, Зайчик скрылся на бугре».

I I I: Война

Сколько Минхо себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Меня сгрызëт волк». Не покусает, не разорвёт, не высушит до последней капли. Волк сточит, обглодав. За ногу вытащит из детского вигвама и почешется клыками о кости. Как истинный зверь. Как смерть. Погибель вечно ходила бок о бок и однажды едва не отняла жизнь, вколов в глаза разноцветные мушки и вырвав артерию из шеи. Но Минхо всё ещё был жив, кто-то важный покончил с собой, а некто (кот в кукурузных полях, незаметный паук, офаним, вечный двигатель) пока не лишился родителей, друзей и целого города. Дверь в «Мелочи» была наглухо заперта. Табличка «Закрыто» намекала на разворот и уход прочь – ловить нечего. Минхо нахмурился. Несмотря на полночь и мигающий свет фонарей, он прекрасно видел, что все окна были зашторены, а ходы перекрыты. Даже в маленькую дверцу – исключительно для чёрных котов – с обратной стороны упиралась швабра. Ночью-то. В разгар тайных покупателей, шныряющих в поисках особой помощи. Нет, «особой помощи». Ëн-хи произносила это так, что помощь от помощи становилась запросто отличима. Непередаваемая интонация. Тем более по сравнению с Минхо, который говорил отзвуками. Холодом, бесстрастием. В общем – не очень. Он даже смерть принял спокойно. Так ему сказал Хëнджин, умерший на несколько минут позже. С крыши катились речки утихающего дождя. Минхо набросил капюшон, неторопливо постучал по двери в «Мелочи». Затем нагнулся и пинком попал по маленькой дверце, но кошки тоже не отозвались. — Гостеприимно, — улыбнулся Хëнджин, рассматривая завешанные окна. — Да и ты не слишком далеко ушёл. Дружелюбный! Подожжëшь что-нибудь, чтобы привлечь внимание? — Не язви, — Минхо закатил глаза. Решил: — Мы сами зайдëм. — Как скажешь. Хван Хëнджин покачивался из стороны в сторону, выпятив бедро, и оглядывался в любопытстве, а не страхе, злости или нетерпеливости. Он всегда был именно таким. Беззаботным, неунывающим. Расслабленным. Лишь раз сломался, уступив ужасу — в тот миг, когда его лицо было полностью залито кровью, вокруг летали разноцветные мушки, а вырванная из чужой шеи артерия хлестала во все стороны. — Хорошо, когда есть, куда вернуться, — тянул Хëнджин, забивая тишину. — Тебе никогда не было интересно, где жил Крис? — Не особо. — И всё же, — продолжил Хëнджин, пока Минхо наседал на старую замочную скважину, — если ты звонил Ëн-хи, а она заперла себя, кошек и окна, то, наверное, ей не хочется нас видеть? Я только предполагаю! Понимаю, это сложная мысль, до неё практически невозможно додуматься, но... — Ещё слово, и мы пойдём к твоему отцу, а не к моей тёте. Познакомишься с ним в третий раз. Хëнджин застыл на мгновение. Тут же усмехнулся, но Минхо хватило этой заминки, чтобы понять – уязвил. Он задел Хëнджина больше за мёртвое, чем за живое. Расшевелил наполовину расчленëнное тело, ударил поломанный манекен, лежащий в коробке, разорвал шарнирную куклу... Минхо запнулся, затем вовсе остановился. Вдруг понял, что Хëнджин никогда не ассоциировался с человеком. Только с пластмассой и трупами. Он не переживёт, если узнает об этом. Жизнь к нему явно была несправедлива, и где-то далеко и крайне давно щëлкнули ножницы, оборвавшие его судьбу. — Я обязательно навещу отца в последний раз, — поклялся Хёнджин. Естественно. Только сначала зубы подточит. Он нетерпеливо спросил: — Долго ещё? Минхо не ответил и вернулся к линчеванию замка. Наконец провернул ручку, впуская на порог дождь. Безжалостно указал в зловещую темноту: — Вперёд. — Ты бываешь жесток, — отметил Хëнджин. — Теперь не могу не замечать. — Спасибо. — Дурак. И, мигнув тенями, они прошли в притихшие «Мелочи». Всë-таки прислонились плечами друг к другу. Словно попали в самую пряную полночь. Длинный смятый ковёр, пыль в воздухе, тесные стены. Чёрные чудеса. Не сразу, но глаза приспособились к сверхъестественной тьме и принялись неторопливо крутиться по траектории восьмёрки, изучая. — Думаешь, она не забыла нас? — спросил Хëнджин. — Сейчас проверим, — ответил Минхо, не смыкая век. — Но не должна. Она же колдунья. — Серьёзно?! Цокнув, Минхо боднул его в плечо и продолжил красться. Он бывал здесь кучу раз: ночевал, выпускал залетевших птиц, перебирал побрякушки – иголки, бритвы, колечки, часики, – беспечно жаловался Ëн-хи, что сидела на тумбе и покачивала ногами, сизыми от колдовства (ни в коем случае не от дешёвого алкоголя), но сейчас чувствовал себя в западне. Хëнджин тоже противился месту. Он неуверенно сказал: — С того дня, как мы ушли, всё будто поменялось. Переглянулись. — Ëн-хи что-то творит, — догадался Минхо. — Меняет это место. Оба раньше ей не верили. И, естественно, оба раньше не знали ни о заражении, ни о проклятиях, ни о гнилой крови. Много лет назад Минхо беспечно жаловался Ëн-хи, что сидела на тумбе и покачивала ногами, сизыми от колдовства (ладно, чуть-чуть от дешёвого алкоголя), а в ответ с насмешкой слушал её россказни о полной луне, отваливающихся ногтях, диковатой природе и упадке энергии. Смотрел, как на взрослую дурочку. А потом вера монолитом упала на голову. Придавила, раскроила череп, изменив форму. Заставила мигом обрести послушание. Лишь бы выжить. Издалека Минхо и Хëнджин казались классическими подростками. Первый – ценитель последних парт, курения в тишине и дремучих раздумий; пассивный собеседник, которому скучно. Второй – приветливость, внимательность и вектор в диалогах, задающий темп. Их объединял взгляд. Охотничий, жадный до посекундных мгновений. Общий – в какой-то степени. Не глядя, Минхо словил шар, спрыгнувший с полки. Как по наитию, Хëнджин перешагнул чёрную от рождения кошку, спящую на чёрном от ночи ковре. Их объединял полыхающий взгляд. Издалека они казались четырьмя маленькими круглыми свечками. Огонь, и только. Наблюдатели, и всё тут. Разбилась гадальная миска. На шум стеклись незамедлительно. У Хëнджина была феноменальная память. Он прожил в этом месте не больше трёх дней, но запомнил, куда ведут ходы, какая скрипит половица и как часто бьётся посуда. Ему без подсказок удалось почуять, что дело плохо. Минхо добрался до отшумевшего гула и наконец глянул вниз. Осколки томились у входа на кухню. «Мелочи» (дом-тайна и магазин-загадка) полнились острым хламом, но гадальная миска была реликвией. Драгоценнее жизни. Минхо пропустил удар сердца, когда увидел куски, из которых толчками выходила мощь. — Явились, — прошипела Ëн-хи. Помнила, значит. — Вернулись. Корявая фигура в лохматом платье ходила вперёд-назад, обхватив себя руками. Высокая ворона. Темнота отсекла её от мира. Даже если бы Минхо ринулся вперёд и схватил кудрявую голову в попытке сорвать её с плеч, то обнял бы лишь пустоту. Нужно подгадать момент. Выискать уязвимость. Поэтому он хмуро спросил: — Что случилось? — Вы, — она указала когтем в потолок, но Минхо и Хëнджин понятливо вздрогнули, — случились. Вы думаете о смерти. И я её приютила. Из-за вас. Издалека они казались классическими подростками перед самоназванной местной ведьмой, торгующей, несомненно, магическими побрякушками. Поношенные дождевики, изумлëнные лица, невыполненная домашняя работа... Но это было не так. Далеко не так. — Успокойтесь, — попросил Хëнджин, поднимая ободранные ладони, — пожалуйста. — Вы с ума сошли, мальчики? — Ëн-хи хрипела, шипела. Каркала. — Совсем обезумели? — Приходите в себя. — Вы хотите уничтожить город?! Минхо обомлел. Будь у него в руке любой предмет, он бы обязательно его выронил. Вместо этого он ощерился, напомнив: — Ты обещала не гадать о нашем будущем. — Смерть повсюду, — Ëн-хи не сдержала истерического вопля. Она не тянулась к кинжалу и не бежала включать свет. Темнота обступила её крепче, чем двое зверей. — На кого бы я ни взглянула... уже знаю, как он закончит. Из-за вас. Сначала будет два трупа. Затем – целое море. Городу не выжить. Минхо лихорадочно думал, как закрыть ей рот и вернуть рассудок. Что-что, а срыва этой женщины он опасался больше всего на свете. — Взгляни не на кого-то, а на меня, — приказал Минхо, чувствуя дрожь в коленях. — Я прямо перед тобой. Мы уже виделись пару дней назад. Пили ромашковый чай и играли в шашки. — Ты умер. Умер! Он словил взгляд Хëнджина, полный тоски и сочувствия. Позволил себе на миг зажмуриться, чтобы прозвучать честно и очень, очень устало: — Я здесь, Ëн-хи. Она что-то проворчала, продолжая метаться из угла в угол. На пол сыпались листовки о пропажах людей и питомцев, страницы из неоконченных мемуаров, чудны́е чёрные рецепты, письма с просьбами, мольбами, утешениями и советами. Хватит одной искры, чтобы спалить «Мелочи» дотла. — Не могу. Не могу... — Ëн-хи тряслась. Из ушей и носа текли ручьи багрянца. — Этот город... Весь этот город – большой скелет, упрятанный в маленьком шкафу. И он утонет в крови, и он задохнётся от трупов... Сжав зубы, Минхо сделал рывок вперёд. Перескочил сваленные книги, посуду, украшения, зеркала и одежду. Бросился к горлу и плечам, вытянув руки. Схватить, унять. Задушить, возможно. Сломать, чтобы взбодрить. Ëн-хи в ужасе и злости крикнула на него – так врезаются бритвой в гортань врага, – вздëрнула острый подбородок, а сама упала. Кольца волос взметнулись вверх, тело же провалилось вниз, в самую ночь. Раздался хлопок. Все записки, стихи и конверты разлетелись, чтобы прилипнуть к покрасневшим частям кухни. В крови вымок даже потолок. Минхо еле удержался на ногах. Сам не заметил, что закрыл лицо локтями – их порезало вплоть до костей. Тишина втекла в уши, пока рубиновые осколки, долетевшие до разбитого светильника, не закапали на ковёр. Долго, дотошно. Ненасытно впитываясь в ворс. — Опрометчиво, — недовольно отметил Хëнджин, стряхивая ошмётки с дождевика. — Чем думал? Минхо отнял локти от лица. Уставился на глубокие порезы. Сухо выдавил: — Кажется, она ушла. Насовсем. Хëнджин обвёл взглядом заляпанную кухню, с иронией уточняя: — Значит, вот так это называется? Ушла? — Да. Насовсем. Кажется. — Как скажешь, — и добавил под нос, но с искренним замешательством: — Как странно. Минхо держался ровно секунду, а затем ринулся к пятну, вдоль которого кружились перья и кольца волос, припал к брызгам крови, зажёг взгляд, судорожно разглядывая щёлки, лазейки и дыры. Ни души. Ни признака Ëн-хи. Обманутый дурак. Прокля́тый племянник. Чай, шашки, разговоры канули в прошлую жизнь. С трудом, но Минхо осознал – зря ищет. Толку-то, если в голове Ëн-хи уже всё случилось? Трупы, море. Минхо, шедший к растерянному Хëнджину, споткнулся. Сделал вдох. Вдруг скривился, как от боли, и махом снëс кухонный стол, откинув его прочь, в коридор. Расколотил полку приправ и специй. Разорвал скатерть, любовно сшитую из разных лоскутов, выдрал особо скрипучие половицы, пронёсся когтями по красному потолку. Хëнджин не двигался. Смотрел. Осмелев, сказал: — Не превращайся в волка. И резко повернулся влево. Минхо опоздал лишь на мгновение, но тоже услышал нечёткий, глухой вздох. Окостенел. С локтей уже не капало, а лилось дождём, кожа побелела – бери мел и рисуй, – грудь вздымалась, чтобы с силой опуститься. Охотник. Злой и страшный. Поэтому Хëнджин, практически не раздумывая, первым нырнул за сваленный книжный шкаф. Раскопал залежи и едва слышно объявил: — Здесь эти двое. Слова отскочили от стены, и Минхо услышал. Измождëнно опустил голову. Замер так. Нарисовалась глобальная проблема – погром неизвестного происхождения в «Мелочах», ведь настоящий источник позабудут. Стекло, чешуйки, шерсть, когти. В новостной сводке напишут, что: «В сувенирный магазин пробрался СЫН БОЖИЙ и разрушил скверну, освободив нас!!!» – потому что в осеннем городке ничего интереснее не происходило... Но это было не так. Далеко не так. В одном только Ли Минхо был зарыт секрет. Невероятных масштабов, раз он сначала спросил: — Убьём их? А затем, получив отрицательный ответ, достал с холодильника топорик для разделки мяса. Примерился к своему запястью. Сжал когтистую лапу, жёсткую от шерсти. И до того, как Хëнджин дëрнулся, приложился остриём к предплечью. Сухожилия тут же закровили, выскочив из-под кожи. Рука превратилась в красный фонтан, недолговечный и тёплый. Стало полегче. Счастье в мелочах, и в «Мелочах» оно, трепыхаясь, хлестало на сплошь окровавленный пол. Счастье недолговечно, ведь Хëнджин перехватил локоть, крепко его сжав. И заклинательно, ровно, без запинки зашептал: — Во-первых, здесь темно. Тебя не вспомнят, меня забудут. В-третьих, я их вырубил. Минхо заглянул за сваленный книжный шкаф. Хан Джисон и Ли Феликс, полные синяков, лежали без сознания в лужицах чужой крови. Лиловые глотки поблëскивали – каждой досталось по точному, безжалостному удару. Хёнджин скромно улыбался. Он не воспевал насилие и всегда тянулся к миру, но если выбора не оставалось, то готов был хоть шею свернуть, не моргнув. — Мог не вырубать, — скривился Минхо. — И что бы мы делали? Шептались, пока они делали вид, что не подслушивают? — Всё равно тебя не запомнят. — И тебя не вспомнят, и что? Они бы просто мешали. Может, к психологу походишь? — беззаботно спросил Хëнджин. Будто не стоял среди разрухи, двух отключенных подростков и ошмётков колдуньи. — Нельзя же из-за каждой незадачи лезть в петлю. — Незадачи... — повторил Минхо. Что ж, такой подход к ситуациям-катастрофам беспокоил. Потихоньку напрягал. — Ладно. Что дальше? И уставился сначала на Ли Феликса, лежащего щекой в крови, а затем на Хан Джисона, непонятного и непóнятого. Интересовал он больше, чем Феликс, которого Минхо читал, как открытую книгу. И нравился – больше. На грани с отвращением. Хан Джисон не переставал удивлять. — Отнесëм их шерифу? — добавил Минхо. — Отец ненавидит подростков, — отмахнулся Хëнджин. Наконец стянул забрызганный капюшон дождевика и вдруг лукаво загорелся. — Всё ещё не могу поверить, что мы ведь можем делать с ними что угодно. В смысле... без шуток, что угодно! И сколько угодно. Со всем городом. Минхо скрыл вздох. Этого-то он и боялся. Власти, переходящей в безумие. И всё веселье закончится, когда зверь вырвется – а он вырвется. Семья не спасёт. Крис не услышит зов. — Они вспомнят Ëн-хи. — О, — Хëнджин потупился. — И правда. — Зря мы сюда пришли. — Не говори так. — Зря решили вернуться к старой жизни, — холодно продолжил Минхо. — Никто не помнит, что мы пропали. — Это не проблема. — Нас даже никто не искал. — Поделом. — И для родителей мы чужие дети. Хëнджин всегда был именно таким. Беззаботным, неунывающим. Расслабленным. Но как и «Мелочам», ему тоже хватало маленькой зелёной искры, чтобы разозлиться. Он вырос перед лицом Минхо и сквозь зубы выдавил: — Ничего не исправить. Понимаю, это сложная мысль, до неё практически невозможно додуматься, едва ли найдутся силы её принять, но тебе придётся. Минхо не изменился в лице, когда признался: — Я не хочу так жить. Совсем. Никак. Ненадолго повисло молчание, перебиваемое капающим потолком. — Тебе придётся, — наконец твёрдо повторил Хëнджин. — Нам обоим. Иначе я тебя убью. Взял за руку, обросшую шерстью, и впился ногтями. Сердце зашлось ударами. Умерло – и ожило. Хëнджин сам себе кивнул и сказал: — И если со мной что-то пойдёт не так, то тоже смело убивай. Я эгоистичный, но не сумасшедший. Не хочу ранить весь город, прежде чем меня пристрелят. Но помни: не зли. Только не зли меня. Не увиливал, был уверен в словах, но сквозило в нём что-то туманное. Неконтролируемое, звериное. Без боя Хёнджин не дастся. Он измотанно почесал затылок, вздыхая: — Как странно всё повернулось. Ещё эти двое... — Достали, — закатил глаза Минхо. — Ëн-хи им, должно быть, много чего наговорила перед нашим приходом. — Дела, — согласился Хëнджин. — Оттащим на улицу? — В разные части леса. Бери Феликса. Как проснётся – сделай вид, что удивлён. Сегодня мы ходили по грани, поэтому он многое забудет и решит, что сам пришёл туда. Рюкзак его не забудь. — А этот? — А этот, — Минхо покосился на бессознательного Джисона, — будет на мне. Взялись за дело. Дождь смоет кровь и спрячет от редких жителей. Действительно редких; не было сомнений, что какого-нибудь соседа-неудачника скорее похитят пришельцы, чем маньяк, но по ночам всё же наступало затишье. Шанс попасться был не больше игольного ушка, однако тянулся бесконечной нитью – случайная встреча с шерифом, подросток, сбежавший из дома, побежавший за ним брат... Редкость, словом. Промокшие листовки, записки и этикетки клеились к ботинкам.

- гели для стирки - кондиционеры для белья - порошки - мыло - особая помощь (спрашивать лично) - средства для посуды - средства для чистки и уборки

Под ногами хрустели ломтики паранормальных зеркал. Минхо засмотрелся и медленно произнёс: — Странные они. — Феликс и Джисон? — Наши отражения. Хмыкнув, Хëнджин присел перед Феликсом на одно колено, размышляя, как поудобнее схватиться. Даже уткнул кулак в подбородок. Таким – сосредоточенным, серьëзным, – можно было тихо, тайком полюбоваться. Минхо раздражали эмоциональные люди, поэтому он сильно удивился, когда рассекретил сущность Хван Хëнджина. За легкомысленным сиянием плавились такие чёрные и тугие мысли, что временами становилось не по себе. Минхо покосился на Ли Феликса. Подумал: «Ты обречён. Он тебя отпустит, только если случится нечто глобальное». Хëнджин обернулся, уловив шёпот в голове Минхо, и весело подмигнул. Вдруг тронул свою шею, по которой тянулась отчаянная линия, вслух задумался: — Интересно, почему порез не проходит... На своё ли отражение я смотрю? — Встретимся утром, — перебил Минхо. — До утра! Подобрав с пола стекляшку с подписью «сон-час», Минхо взвалил Джисона на спину и потащился из магазина. Сверху накрапывало. Октябрь ведь. Осенний мир небольшого города – это запах кукурузной каши, печëночного пирога и тыквенного пюре (вперемешку), жёлтый диск луны над полями, шорох костяных оберегов, привязанных к деревьям, шелестящие дождевики, мох на ступеньках, ярмарочные киоски, пирамиды кофейных стаканчиков и золотой лес. Минхо терпеть не мог осень. Особенно когда нëс худосочное тело, кости которого впивались, как ножи. Плана не было. Минхо прикидывал, что лучше и надëжнее сделать: скатить с обрыва, бросить у школы, положить в кукурузных полях или оставить на первой попавшейся ферме. — Куда ты меня несёшь? Надо же. Быстро очнулся. Такую уникальную личность, как Хан Джисон, не сразит ни удар ломом, ни укус в мозг. — Пока не знаю, — глухо ответил Минхо. Джисон нерасторопно завозился. Упëрся подбородком в шею Минхо, расслабившись. Сумасшедший. Он заявил: — Слушай, что-то я выдохся. Посидим? — Ты и шагу не сделал, — заворчал Минхо, — с тех пор, как... — ...как твой друг ударил в челюсть сначала Феликса, а потом меня? Что ж, он боролся с памятью. Цеплялся за случившееся. Выигрывал. Это было похвально. Минхо, не церемонясь, свалил его на пыльную тропинку и уселся рядом. Сделал глоток из стекляшки с подписью «сон-час», молча её протянул. Джисон, едва усевшийся у дерева, нахмурился. Глаз поплыл, а бровь была рассечена, но он явно гримасничал. — Это просто вода, — пожал плечами Минхо. Разглядывая изящные линии и ракушечно-белую жидкость, Джисон мрачно усмехнулся: — В такой-то баночке? — Вода с подсластителем, — холодно исправился Минхо. — Работает на интригу и веру. Загадываешь что-то, пьëшь и... Джисон залпом осушил «сон-час», чудом не проглотив пробку на цепочке. Довольно закивал: понравилось. — Что загадал? — мирно поинтересовался Минхо. — Ничего, — он широко, дрожаще улыбнулся. — Просто небольшой сушняк от удара в челюсть, вот и выпил быстро. — Бред. — Как ты смеешь разговаривать так с человеком, с которым целовался? Минхо сам не ожидал того, что замрëт. Человек. Поцелуй. Хан Джисон вспомнил. Вспомнил сам... Но взгляд съехал на пустую стекляшку, и Минхо мгновенно догадался. Вздохнул: — Непрямой поцелуй? Джисон немедленно насупился. — Ты сообразительный. — А ты – нет. — Это почему? — Бежать надо. — Я не чувствую ног, — пожаловался Джисон. — И мне интересно, почему у тебя вдруг появилась волчья лапа, которую ты хотел отрубить. Эмоциональный лимит полностью себя исчерпал. Минхо абсолютно не поменялся в лице, а сердце забыло пропустить удар. Билось спокойно, на хорошей пружине. — Не было у меня волчьей лапы, которую я хотел отрубить, — неторопливо возразил он. — Что тебе наговорила Ëн-хи? — Секрет, — отрезал Джисон. — Покажи локоть. Скрывая удовольствие, Минхо вытянул руку. Джисон принялся её ощупывать и разглядывать. Покраснел, когда не нашёл улик. Крови было немало, но она вся слилась через рукав дождевика, рваный порез затянулся, а раны от колдовских ошмётков притаились под сросшейся кожей. Эмоциональный лимит полностью себя исчерпал, но Минхо хотелось смеяться. Чем-то... другим. Чем-то добрым и невинным. Ситуация была патовой, стоило гневаться, но по горлу катался смех. — Я же понял, что ты волк, — негодовал Джисон. — Погоди, почему мы вообще здесь? А где туман и зелёный свет? В этом лесу всегда так было. — Это весной, — пояснил Минхо, не поспевающий за разговором. — Да и сейчас ночь. Всë-таки сильно тебя приложили? — Всë-таки меня приложили, — победоносно повторил Джисон, будто это было радостным событием. — Догадываюсь – почему. Я увидел то, что видеть не следует. Минхо поджал губы. Впрямь прокололся. Он не любил показывать знания – а знал он прилично, – но с Джисоном не хотелось молчать. Редкость. Драгоценнее гадальной, вдребезги разбитой миски Ëн-хи. Раньше с Минхо такого не случалось. Поэтому он не до конца осознавал масштаб проблемы и сложность своего организма, колюще-режуще реагирующего на присутствие Хан Джисона. Клокотало всё. Колени, мысли. Тут же вспомнились слова Хëнджина. Любопытно, сколько раз можно целовать Джисона будто в первый раз? Как часто можно запугивать и приманивать? Увечья, засосы, укусы. Снова и снова. На миг по венам потекли власть и влечение, но ожидаемо застыли. Отлегло. Отшумело. Всё просто. Минхо не хотел так жить. Снова и снова. — А где Феликс? — посерьëзнел Джисон. Поздно хватился, но строгость покрывала забывчивость. Десять баллов к авторитету. — Его увёл Хëнджин? — Не увёл. Убил, — оскалился Минхо. — Шутка. Не увёл, а вывел. Уж не знаю, каким образом вы оказались в «Мелочах» после полуночи, но без приглашения там делать нечего, а Ëн-хи больше каркала, нежели говорила. Она слегка помутнела. И не заметила бы, если бы вы превратились в удобрение для её цветов. — По-го-ди, — по слогам перебил Джисон. — Ты не таишься. Выкладываешь, как на духу, словно не боишься за все эти секреты. — Не боюсь, — кивнул Минхо. «Снова и снова». — Я что, правда сейчас умру? — Это решать лесным животным. Как чувствуешь себя? — Странно, — Джисон в замешательстве качнулся и вовсе рухнул наземь. Сбито, больно, обидно спросил: — Так это не просто вода? — Немного необычное снотворное, — не стал врать Минхо. — Но на меня оно не действует. — Волк. Потому что ты волк. — Ага. Поэтому если когда-нибудь услышишь вой, то прячься в шкаф. И отряхнувшись, Минхо преспокойно направился к выходу из леса. Не дрогнув, не обернувшись. Да, внутри клокотало. Да, бывало волнительно и странно. Но по большому счëту плевать, выберется Джисон целым или потеряет конечность. Плевать на совесть, плевать на закон. Минхо ни для чего не существовало. Минхо не существует. Последствия действий переставали иметь смысл на следующий же день – город забывал и подвиги, и грехи, если ему не напоминали. Слова не имели силы. Никакой. Осенний городок, полный ребусов и тыкв, стал пресным до безобразия. И во всём этом тихом хаосе у Хëнджина проклëвывались замашки бога, а Минхо оставался падшим зверем, которого не грели четыре первых поцелуя. В доме-тайне и магазине-загадке горел голубой светильник. Что странно – пропали кошки. Не разбежались, а именно исчезли. Вслед за Ëн-хи, наверное. Хоть она и не была хозяйкой, но кошки ручьём стекались в «Мелочи» и журчали на нерадивых посетителей. У Минхо была любимая троица. Поискав, он не нашёл ни следа. В грудной клетке немного кольнуло. — Порядок? — крикнул Хëнджин с кухни. — Я уже десять минут слушаю, как ты шатаешься. Иди сюда. Пить чай. И не пошутил: лимонно дымились две кружки, а чашка самую малость подозрительных конфет стояла на краю стола. Хëнджин – в медицинской маске – горбился перед осколками гадальной миски. Задумчиво возился с острыми крошками. Старался. Очень. Но ни маска, ни нитриловые перчатки не спасали от ожогов и мощи разбитого стекла. Минхо приблизился, сел. Вздохнул. Хëнджин хмыкнул и похлопал его по плечу. Довольно озвучил: — Я самую малость прибрался, — сильнее побледнел, жалуясь: — Но это выше моих сил. Призрак Ëн-хи не даёт дотронуться? — Она не умерла, — мрачно уточнил Минхо. — Джисон, кстати, догадался про волков. — Вспомнил, — поправил Хëнджин. — Причём в который раз. Феликс таким похвастаться не может. Чакры заблокированы. — Как же. — Ему надо зайти в комнатку Ëн-хи, — Хёнджин повеселел. — Там кто угодно узнает, как разводить огонь одним взглядом, из-за чего жуки не падают с потолка и почему случился кембрийский взрыв. Про нас и подавно. По мнению Минхо, у остальных – не только Хëнджина, – была самая незавидная участь. Самая мерзость заражëнной крови. Они начинали, достигали точки, но всё рушилось. Им приходилось строить заново. Но остальных больше не было, а Хëнджину даже нравилось. — Может, сам уберëшь осколки? — Нет, — отрезал Минхо. Ожог на запястье красноречиво взвыл. — Твоя очередь терпеть боль. — Тогда не смотри. — Почему? — Я стесняюсь. Ей-богу, ребёнок. Минхо кивнул, а Хëнджин полез в кухонный шкаф за пакетом. Как ни в чëм не бывало протянул руку – и с разочарованием её отдëрнул. Потупился. Побелел. — Всё ещё не можешь? — Не могу, — скривился Хëнджин. — Словно сейчас открою, а внутри – я. — Не льсти себе. В такой шкафчик ты вряд ли влезешь. — Иди уже, а. Подобрав чай и горстку конфет, Минхо поплëлся по тëмному коридору. Шёл без особого интереса и чёткого направления. Последние месяцы он занимался блужданием по монотонному миру, так что не имело значения, по чему шаркают ноги – по яркой траве, кладбищенской плитке или ковру, подранному кошками. Много думал. Старел по щелчку. «...и в конечном итоге мы останемся животными, которые хотят убивать», — эту фразу он прокручивал столько, что хотелось вешаться. Мозг был раздроблен. И почему-то Минхо казалось, что Хëнджин знает. Знает, как работает заражëнная кровь и какие моменты вырезаются из людских умов. Знает, по-настоящему знает, что любые попытки выбраться из капкана лишь сильнее захватят в тиски. Поэтому в одном золотились замашки бога, а второму будет легче от бритвы в животе. Минхо раньше думал, что главный страх – это скука. Ошибался. Страх – это бессмысленное существование, которое никак не исправить. Минхо действительно не знал, что делать. Убить. Или быть убитым. Утром уборка продолжилась. Находиться на кухне, где выплюнутые зубы лежали в посуде, а за угол закатился колдовской глаз, не слишком хотелось. Минхо тщательно полировал каждый столовый прибор, мыл расколотую ванную, методично чистил порог, перебирал шкафы, которых Хëнджин не смел коснуться, и урывками пил чай, когда в укрытое плотной фиолетовой занавеской окно принялись нагло стучать. Хëнджин аккуратно приподнял штору. Не сдержал игривого оскала. — Это твой. Минхо вздохнул. Стянул маску и перчатки, переобулся, чтобы не оставлять за собой кровавый след, двинулся мимо окна и сразу вышел на улицу. Устало скрестил руки. — Привет, — легко сказал Джисон. Он шатался, потому что приболел после спячки в холодном лесу, но взгляд держал ровно и уверенно – целился прямо в глаза Минхо. — Чего тебе? — Я съел два мороженых подряд и начал видеть белый свет, — бормотал Джисон, копаясь в рюкзаке. Вдруг вынул листовку и ткнул ею в нос Минхо. — Вот как я тебя узнал. И вот почему удивился, увидев в школе. Считай меня ненормальным, но у меня чуйка на секреты. Ты – секрет. Чёрно-белое лицо, никчёмное качество бумаги, стëршийся номер телефона. Старая дата. Прошло полгода, а мир словно бросился наперегонки со временем. Минхо смерил взглядом листовку о своей пропаже и отметил: — Я нашёлся. — Да. Но. Э-э, блин, — Джисон гнул пальцы и лохматил нитки рваного кармана джинс, — ты ведь реально пропадал! Слушай, вчера ночью весь город искал исчезнувшего кота. Мама сказала. Жители даже веб-сайт создали с подробной картой поисков. А о тебе одна листовка. Всего одна. Ни одного новостного выпуска я так и не нашёл. Он совершенно не замечал, как темнел Минхо. Ему незачем. Варварская, лютая личность-наблюдатель. Безжалостнее Хëнджина. «Ты даже не знаешь, — подумал Минхо, — что помимо меня пропали ещё четверо подростков, но о них уже никогда не вспомнят». — Я тебя вот о чём попрошу, — заявил Джисон, — напиши, что ты любишь. — Зачем? — Мне нужно усердно думать, чтобы помнить. Гимнастика для ума. Ну, что-то вроде. — Тебя это не пугает? — Наоборот. Это любопытно, — Джисон просто пожал плечами. — Чтоб ты знал: я помню, как вошёл с Феликсом в Одну Тысячу Мелочей за ароматическими палочками. Помню, что эта женщина много бубнила, а потом стала похожа на ворону. Напугала конкретно. Ваше появление – не помню. Как оказался в лесу – не помню. Но помню, как ты замер, когда я что-то сказал. Лицо. Такое... ранимое. И человечное. Тогда я понял, что чаще всего ты будто зверь, о котором поскорее хочется забыть. Минхо с неподдельным интересом склонил голову на бок. — Это когда же? Джисон без запинки ответил: — Когда тебе приходится разговаривать или когда ты знаешь, что за тобой следят. Ли Минхо стоял неподвижно, пока проклятая кровь плелась по тёмным коридорам вен. Тогда он всё-таки сумел принять одну страшную правду. Он был воспоминанием-звездой, Табби, KIC 8462852. То угасал, то вновь маячил, выжигая зрение. Этим он отличался от Хëнджина. Тот через какое-то время забывался целиком и полностью, и знакомиться с ним приходилось заново – расстояние до истинного Хван Хëнджина было такое, что ни один человек не в силах его преодолеть и навечно побороть. — Я тебя не боюсь, — добавил Джисон. Боже. Он многое вспомнил. Вспомнил! И цепко держался, но так, чтобы не звенело. Как на уроках, когда пытался тихо переложить гремящее содержимое одного кармана в другой. — Я же волк, — усомнился Минхо. — Превратись. Ожидаемая просьба, которая с размаха выбила почву из-под ног. Минхо даже сделал шаг назад. Неуверенный, случайный. — Вот он, — просиял Джисон, — твой секрет. Волк, который в волка не превращается. Который хотел отрубить себе руку, когда на ней появилась шерсть. Весьма... проницательно. Подобного заявления он ещё не делал. Целовался, болтал о чепухе, заражал глупостями, но в тайны залезть не успевал. Минхо был удивлён. — Дай сюда листовку. Джисон послушно вручил пожелтевший клочок и ручку. Спросил, пока Минхо выводил гимнастику для ума: — Сколько раз я забывал моменты с тобой? — Не считал, — ответил Минхо. — Что заставляет меня вспоминать? — В основном я сам тебе рассказываю. — Зачем? — Из жалости, — Минхо слабо улыбнулся. — Ты старательный.

«Слушать музыку в одном наушнике, есть на ходу и всухомятку, притворяться спящим на задней парте, отрывать ластики от карандашей, наблюдать за кошками, читать гороскопы. И оладьи в форме зверей».

— Вот, пожалуйста, — Минхо вручил листовку. — От терапии к ещё большей травме. Наслаждайся. — Спасибо. Замолчали. Хëнджин давно перестал подглядывать: плотная фиолетовая занавеска даже не трепыхалась. Молчание затянулось. Минхо такое не любил. Он чувствовал себя так, будто словил сотню пощëчин, три удара молнии и звезду, летевшую в горло. Не выдержал, нахмурившись: — О чём-то хочешь спросить? — Попросить, — Джисон оробел. — Можно тебя обнять? — Если ещё хоть раз меня обнимешь, я разобью тебе рот. Поцелуешь – выбью глаз. И, не позволив среагировать, понизил голос, околдовывая и заставляя бледнеть: — Теперь внимательно послушай меня. Я не какая-то заманчивая загадка. Изучить ты меня не сможешь, потому что никогда не вспомнишь всё сразу. Ни укусы, ни издёвки, ни разговоры по душам. И выводы ты всегда будешь делать из кусков. Это страшно. Это лишает наше общение смысла. — Ты не хочешь терять даже такую мелочь, — уверенно заявил Джисон. — И это не твои слова. Сбил. Напугал. Удивил, вызвав отвращение. Но был прав – Минхо каждый раз становилось легче, когда он говорил честно и без утайки. Он без труда отталкивал, уродовал и бросал в лесу, однако так же просто соглашался на обед в придорожной закусочной, курение на школьной крыше и откровения. Хан Джисон ему, в общем, нравился. Можно было попробовать, но для этого придётся упечь его в подвал, чтобы не нашли, прицепить к батарее и навещать каждые полчаса. Тогда исчезнет «снова и снова». Тогда появится хоть какой-то смысл. Но Минхо не изверг. Минхо – не Хëнджин. Он незаметно сжал кулаки, скрывая всякую эмоцию. Вычистил из горла весь звон и всю мягкость. Остался бесцветной и безвкусной плотью. Приказал: — Иди домой. Позади, во внутренностях дома-тайны и магазина-загадки, что-то треснуло. Следом раздался надрывный вопль. Поскуливание. Джисона накренило в сторону шума, поэтому Минхо, не долго думая, столкнул его с порога, захлопнул дверь и двинулся на кухню. Хëнджин держался за горло, содрогаясь на залитом кровью линолеуме. Рядом валялась посуда. Куча осколков, лопавшаяся от силы и страхов Ëн-хи. Практически чума, запечатанная в керамику и стекло. Не хуже той, что полгода назад заразила артерии после нескольких сильных укусов. — Г-споди, — выдавил Минхо, хватаясь за голову. Заметил открытый шкаф. Хёнджин сумел побороть страх. Рванул дверцу. — И поплатился. Ëн-хи всегда боялась полной луны, волков и леса. Она ночами не спала, но колдовала над посудой, чтобы тут же распознать зверя, спугнуть, умертвить. Однако поверила прокля́тому племяннику. Не стала терроризировать его ужином из зачарованной тарелки и не подавала чай в мистическом стакане. Оттягивала неизбежное, сама того не зная. Жаль, не увидела сценку своих трудов – Хëнджина на залитом кровью линолеуме. Минхо схватил его за лодыжку и рывком вытянул из осколков. Хëнджин тут же перестал задыхаться. Его парализовало. Жалкое зрелище. Минхо вытащил лоскуты скатерти, разорванной вчерашним вечером, скомкал и подложил под мокрую, красную голову. Мысли шли быстрее действий, и, осторожно покрывая порезы мазью, Минхо не сразу понял, о чём думает. Как душит. Поудобнее обхватывает обезображенное горло и душит. Давит на кадык, вбивает его в пол. Или впивается в хрящ зубами и вырывает. Бьёт. Наотмашь, прицельно. Продолжает душить. Так, что сам краснеет. Убивает за своеволие, тёмный ум, лживую смекалку и восторг, восторг от жизни, такой дикий и инфекционный, что от взгляда на него тоже хотелось жить. Иначе, но – жить. — Я так тебя ненавижу, — сказал Минхо. Хëнджин смотрел на него не моргая. Покрасневшие, неподвижные глаза. Они говорили так много, что хотелось заткнуть уши. Не молящие, не осуждающие, не приказывающие. Смиренные. Не мог обычный изверг-нарцисс так влиять. Поэтому придушить пришлось только мысли. Минхо умел держать себя в руках. Не баюкать, успокаивая, а сжимать до хруста. Таким он был... человеком. В «Мелочах» мирно щëлкали ножницы, клубились травяные пары́, шуршали лоскуты и скудные запасы пластырей. Стоило почаще наведываться в аптеку. Разобраться в склянках, шкатулках и банках Ëн-хи было невозможно. Такой склад пропадал. — ...спасибо, — хрипнул Хëнджин уже с кровати: обмотанный двумя одеялами и закутанный в плед. — Большое. — Не за что, — сухо ответил Минхо. — Спи. Снова без эмоций. Снова и снова. Уж лучше так, чем плотоядные мысли об удушении, которые подчинят себе действия. Минхо честно старался быть рассудительным и трезвым. Но сколько он себя помнил, ему всегда мерещилось одно: «Меня сгрызëт волк». Только он не мог понять, какой именно будет зверь. Его внутренний – или же чужой, внешний, обмотанный двумя одеялами и закутанный в плед.