так легко замерзнуть

       За окном давно сумерки и маленькую серую комнату уже час не освещает ничего, кроме экрана игрового компьютера и свечки, фитиль которой, издавая легкие потрескивания, жертвовал собой ради того, чтоб максимально осветить укромную часть комнаты. На фоне играет «уроды боятся красоты», а в голове парня четко бегущей строкой проносится мысль:        Кажется, это обо мне.        Кислов разместился на удобном компьютерном кресле, которое когда-то он сам купил на честно заработанные деньги с продажи травки. У матери возникло много вопросов в тот день, но все он перечеркнул банальным ответом: «откладывал с обедов». Действительно, деньги с обедов непременно сыграли роль в накоплении на долгожданную вещь, но куда большую долю в этом деле забрали нелегально заработанные десять тысяч рублей.        Сутулая спина начинала затекать от неудобного сидячего положения, а шейный отдел уже давно ныл от того, что Ваня склонился над столом, дабы аккуратно закончить им начатое. И пока узловатые пальцы умело закручивают табачно-наркотическую смесь в специальную бумагу, где-то на фоне один трек сменяет другой, швыряя юношеский разум из одних воспоминаний в другие.        Мать Лариса уехала в командировку на пару дней, поэтому парень без зазрения совести мог разложить наркотические вещества прямо на своем рабочем столе. По комнате гуляет прохладный сентябрьский ветерок, немного колыша пламя зажженной свечи. От того табун мурашек пробегает по бледной коже, покрытой ссадинами, синяками и парой татуировок.        Черт подговорил поставить плей-лист на рандомное проигрывание, ибо без этого действия Кислов бы ни за что не включил Грейсов в трезвом рассудке. И снова в мысли скребется и прокрадывается девчонка с соседнего дома. Девчонка, которая сделала детство парня счастливее. Девчонка, которая показала Ване, что такое веселье. Девчонка, которая заставила прочувствовать парня жизнь на полную. Девчонка, которая заставила его полюбить. Девчонка, которая разбила эту любовь вдребезги. Девчонка, которую он разбил вдребезги.        — Я мудак, — мысли вслух, но они крайне верны, — Ёбаные Грейсы, — прошипел тот и уперся локтями в колени, капашась пальцами в своих волосах и оттягивая те до ноющей боли.        В голове давно был вопрос: «кто действительно виноват в этом всем?» Ответ сам себя не находил, а помощь Вани ничем хорошим не заканчивалась, а заканчивалась пролитыми женскими слезами, испорченными вещами и раздражающим тяжелым осадком, который оседал на дне души и копился там до настоящего времени.        Ворот любимой футболки начинал сковывать мужскую шею в своих крепких оковах, перекрывая доступ к кислороду. Рукава неприятно сдавливали руки так, что хотелось просто оторвать их к чертям и сжечь в долбанном мусоропроводе.        Никольская-Никольская, да сраный я мудак.        В комнате с каждой минутой, проведенной в мыслях о девушке с огненными волосами, становилось все жарче, а со лба сочились капли свежего пота, который смачивал челку, заставляя мерзко к нему прилипать. Дыхание участилось раза в три.        Как можно продолжать жить с малейшей мыслью о том, что я делал больно человеку, которого люблю еще. Вроде…        Стены комнаты стали заметно сужаться, пол уходил из под ног. В голове Кислова творился полный хаос. Ему казалось, будто он начинает сходить с ума. Но никто, кроме него самого, не мог разложить все по полкам и покончить со всем этим раз и навсегда. Хотя бы попытаться.        Рукава футболки треснули по швам.        — Нахуй это все! — крик. Истошный пропитанный горечью крик вырвался наружу, когда Кислов вскочил с кресла и пнул его что есть силы.        Нужен воздух.        Быстрыми шагами парень в одних брюках и футболке, которую, кажется, придется отнести в ателье, прошел в прихожую, натянул старые конверсы, схватил пачку сигарет, жадно сминая ту в руке, и хлопнул входной дверью.        Погода была уже прохладной, но не настолько, чтоб надевать куртку. Легкий туман опустился и окутал тихий двор в свою шаль.        Абсолютная тишина. Только звук колес проезжающей по двору машины и тихое лаяние какой-то мелкой собачки, которую выгуливал хозяин около соседнего дома. Детская площадка, на которой буквально меньше полу суток назад два друга распивали пиво перед линейкой, обрела мрачный вид. Разгружал его лишь один оранжевый огонек, который время от времени мерцал и являлся признаком только что сделанной сигаретной затяжки.        Медленно подходя к сидящему к нему спиной человеку, пазл складывался автоматически. Сглотнув нарастающий в секунды ком, Кислов присел рядом.        — Не куришь же, Никольская, — не глядя на Еву, а прожигая глазами пустоту, упрекнул юноша, который сам лез за зажигалкой, что на самом деле лежала забытой на столе в его комнате.        — Тебя не должно это волновать, — тонкие пальцы вытащили один наушник из уха и кинули его произвольно свисать над скамейкой на тонком проводке.        — Дай-ка, — Кислов вытянул сигарету с женских губ и подкурил, — Папа не наругает?        — Не знаю, мне все равно, — безразлично ответила та, приняв сигарету обратно и демонстративно сделав новую затяжку.        — Да ладно, ты же не такая, Никольская…        — Да? Откуда тебе знать?        Ощущение напряжения возрастало в геометрический прогрессии. В побеге от мыслей о ней он прибежал к ней.        — Сама подумай.        — Я уже давно не знаю, что происходит в твоей голове, — от этой фразы по его коже пробежал табун мурашек. Он пытался пересилить жажду взглянуть в зеленые глаза, чтобы узнать, что она чувствует сейчас. Пытался, но не смог. Подняв взгляд, казалось бы, прямо на нее, он увидел лишь пряди рыжих волос, которые грамотно закрывали фарфоровое лицо от волчьих и смертельно глубоких глаз.        — Ты знаешь меня, Ева, — замолчал на секунду, — Знаешь, как никто другой не знает, — полушепотом юноша закончил мысль и вновь сделал затяжку.        Молчание повисло в воздухе. В голове каждого из них сейчас творился огромный бардак из мыслей, которые нужно собрать воедино. Спустя минуту она ответила:        — Для чего ты говоришь мне это? — все также смотря в туманную неизвестность спросила она дрожащим голосом.        — Чего?        — Я не понимаю зачем ты мне говоришь это. Зачем ты снова мусолишь это? — ее голос по прежнему дрожал, — Чтобы снова втереться в доверие, а потом втоптать в землю? Я не могу терпеть это вечно…        Тяжело. Все шло намного тяжелее, чем он думал. Она так ни разу не взглянула на Ваню.       Неужели я неприятен ей настолько? Настолько, что она ни разу не кинула взгляд в мою сторону.        Затушив окурок об скамейку, Кислов аккуратно сложил на нее руки, чтоб вновь не начать хрустеть костями от нервов. Но к ладони его прилипло что-то. Что-то маленькое и глянцевое. Фото.        Семилетний Ваня впервые пришел на день рождения своей новой подруги. В его руках плюшевый медведь и гелевый шар. Рядом стоит Ева с большим сметанным тортом в руках. На ее голове большой бант и розовый сарафан. На Ване рубашка в клетку, которую его мама называла «праздничной». Оба улыбаются и у обоих горят глаза. Тогда они и подумать не могли, что все будет так, как есть сейчас.        — Помню этот день, будто вчера было, — горько усмехнулся, — Ты специально спросила у меня какой торт я люблю, чтоб твой папа купил именно его.        — Я помню, — она всхлипнула. Но так и не повернулась к Кислову, от чего его сердце пропустило удар.        — Почему тебе больно смотреть на меня?        — Я уже не могу… Я просто хочу, чтобы все это закончилось, — девушка последний раз затянула ванильную сигарету, потушила окурок о край лавочки и медленно повернулась к Кислову, — Я несколько долбаных лет живу как на иголках, понимаешь? Каждый день я иду в долбанную школу с мыслью о том, что же сегодня мне придется услышать от тебя, — ее заплаканные глаза бегали по его лицу и остановились на карих глазах, — А в последнее время ты ведешь себя как полный мудак! Ты то притягиваешь, то отталкиваешь. Скажи, чего ты хочешь?        Ее красные от слез глаза, растекшаяся по щекам тушь, дрожащие губы и ломающийся голос разбивали его сердце. Парню хотелось просто прижать девчонку к себе, свернуть горы в доказательство тому, что он больше не причинит ей вреда и в конце концов убить самого себя, чтоб не чувствовать как совесть пожирает его изнутри.        — Я не хочу делать тебе больно. Ева, всё это было моей огромной ошибкой. Я готов на что угодно, чтоб доказать тебе это.        — Тогда просто оставь меня.        — Нет.        — Чего ты хочешь? — она смотрела прямо в глубь его души.        — Тебя, Ев. Мне не хватает тебя.        Глаза уставились в колени. Тяжелое дыхание пробирало их обоих. Он так давно решался, так хотел и, наконец, сказал ей это. Сказал то, что чувствовал на самом деле. Пустоту. Пустоту, которую может заполнить лишь один человек. Одна. Но чувство жалости к самому себе пришло моментально. Она молчала. Кислов чувствовал себя таким жалким, каким не чувствовал себя, кажется, никогда. Ему не приходилось давать слабину ни перед кем. Тем более перед женским полом. Это чувство он испытывал впервые.        — Знаешь, у меня остался подарок на твои тринадцать, — неуверенно проговорила рыжеволосая, кутаясь в черную кофту от пробирающего до дрожи холода.        — До сих пор?        — До сих пор, — Еве было тяжело смотреть ему в глаза. Она не могла долго смотреть в сторону, избегая зрительного контакта, но выдержать его взгляд у нее тоже не получалось.        Наконец она выдохнула и с еле читающейся улыбкой посмотрела на Ваню. Никольская аккуратно заправила пряди волос за уши и шмыгнула носом.        Какого…?        Ее губы растаяли на его, будто мороженое на солнце.        Тонкие пальцы коснулись его щетинистой щеки, обжигая ту подушечками. Каждое ее касание отдавалось в теле дорожками раскаленной лавы. Сердце забилось сильнее, а в животе завязался плотный узел.        Руки кололо и ломало от желания дотронуться до каждого миллиметра хрупкого женского тела. Ее тела. Ее прикосновения дразнили. Скользнула языком по его верхней губе.        Я умру если это когда-то закончится.        Ее руки обвили его шею. Она не собиралась останавливаться. Кислов обнял ее за талию, взяв весь контроль на себя. Углубил поцелуй, будто это последний его кислород.        Из головы улетучились мысли о только произошедшем разговоре. Были мысли только о том, что им двоим делать, когда все эти действия дойдут до точки невозврата.        — Ева, боже, мы на улице… И я не железный.        — Я знаю, что твоей матери нет дома.

***

       Впечатав парня в стену, девчонка принялась целовать его в шею. В долбанной прихожей становилось тесно и жарко.        Никольская сама на себя была не похожа. Целовала, покусывала и страстно расцарапывала бледную горячую шею, пока парочка плелась в комнату, не прерывая поцелуя, и снося по пути какие-то статуэтки с полки.        Никольская везде. Жар ее рта, сигаретного вкуса губы и сладость ее ванильного дыхания сводили с ума. Каждый раз, когда она касалась губами или языком какого-либо участка его кожи, он готов был рычать и изнывать от желания. В штанах становилось чертовски тесно.        — Я не буду заканчивать это, — прошептала Ева на ухо, обжигая его своим дыханием и прогоняя мурашки по коже. Кислов нервно сглотнул.        Не такую Еву я знал. Возможно, оно и к лучшему.        Колени сгибаются, когда Кислов упирается точно в кровать, и садится на нее, утаскивая за собой и рыжеволосую.        Девушка буквально оседлала его и, аккуратно надавив ладонями на его плечи, опрокинула на кровать, продолжая покусывать кожу его шеи. В его сердце происходило что-то невероятное.        Внезапная перемена в их взаимоотношениях была крайне подозрительна для него, как и поведение Никольской сейчас, но в глубине души он понимал, что она не притворялась.        Взяв всю инициативу в свои руки, Кислов ловким движением стал нависать над девушкой и наслаждаться видом. Медленно и аккуратно, чтоб не напугать, он приподнял белую майку до кружевного лифчика. Ему нравилось все: ее прекрасный вид, который открывался ему, ее касания, такие, какими они ему никогда не доставались, ее изгибы и улыбка. Нравилось абсолютно всё в этой чертовой девчонке.        — Ты ахуительна, — он смотрел ей прямо в глаза буквально несколько секунд перед тем, как прильнуть губами к плоскому животу, пробуя на вкус горячую кожу.        — Ваня…        — Ничего не говори… — прошептал он, обжигая своим дыханием ее живот, заставляя ту содрогаться.        Вновь прильнул к губам девушки. Мозг буквально взрывался. Она сейчас тут, в его кровати, целует его, будто после долгой разлуки и дрожит под ним. Никольская никогда не была такой. Возможно, она бы могла его остановить, как делала это в другие разы, но, кажется она этого не особо хочет. Она ерзала на месте, доводя парня до безумия. Никольская и не заметила, как мужская ладонь ловко пробиралась под резинку ее нижнего белья.        Сердце девушки стучало так, будто сейчас вырвется наружу, в животе рой бабочек, который просился вырваться вслед за сердцем. Она замерла, когда почувствовала приятное ощущение ниже живота.        В голове Кислова созрел план, как сделать все правильно, без излишеств. С любовью. И начал он с того, чтоб принести удовольствие той, что лежала в его постели. Той, которую он полюбил с самого детства.        Громкий стук в дверь прерывает все. Парень и девушка опешили и будто вышли из транса. Никольская убрала от себя чужие мужские руки, нервно поправила одежду и села на край кровати, испуганно с вопросом смотря на Ваню, который, к слову, был удивлен этому стуку не меньше.        — Ев, мы закончим, подожди минутку, — тихо произнес парень и, встав со скрипучего спального места прошел к входной двери.        В глазок видно никого не было, так как лампочка в сыром подъезде давно перегорела и менять ее, видимо, никто не собирался.        — Кто?        — Кисуня, открывай, не тупи, — эхом разнесся мужской голос. Это был Зуев.        Твою мать, Гендосина!        — Гендос, понимаешь, ты сейчас очень не вовремя! — нервно шипит Кислов, оглядываясь и заглядывая в щель приоткрытой двери комнаты, пытаясь разглядеть там девушку.        — Кис, если ты сейчас не откроешь, то, вероятнее всего, меня загребут менты. Поэтому либо открывай, либо я открою твою сраную дверь сам!        Тяжело вздохнув, Кислов все таки провернул замок в двери и открыл другу. Довольный Зуев стоял на пороге, а его глаза прикрывал капюшон зеленого худи.        — Че за срочность? Давай в темпе только говори, че тебе надо, я не один.        — Пошли объясню, — Гена снял кроссовки сразу, как только вошел в квартиру, поэтому, обходя стороной Ваню, он направился прямиком в его комнату.        — Гендос, блять, куда ты пошел?! На кухню иди!        Но было уже поздно, ведь Зуев открыл скрипучую дверь и встал в ступор, приоткрыв рот.        — Опа….