Баллады барда

      Кинич наблюдает, как кристальная бабочка оставляет свой след на его коже, прежде чем улететь. Пиро частицы разлетаются в воздухе шлейфом, согревая остаточным теплом, точно его поцеловало солнце.       Нечто подобное он из раза чувствует рядом с Иш Уне. Мимолётное касание огненных крыльев бабочек, кроткий поцелуй солнца, что упрямо пробивается сквозь густую крону деревьев, и умиротворение, которое не достигнуть ни с кем другим.       И по сей день не уверен, что она чувствует к нему хоть что-то, напоминающее привязанность — способна ли она, воспитанная природой, понять человеческие условности, в которых и сам Кинич — чужак, подброшенный в чужое гнездо птенец, воспитанный чужой стаей зверёк.       Ахав сказал бы, что они смехотворные идиоты; Ахава, запертого за сквернословие, никто спрашивать никогда и не думал.       Всё, что имеет сейчас значение, это Иш Уне, разделяющая с ним редкий свободный от работы миг. Приняла его условия, переняла его привычки; забыла на миг об охоте, согласилась понежиться в сладкой, ленной истоме. Натлан с его заботами остался внизу, возле уходящих вглубь корней многовековых деревьев. Им же — беззаботность крупных ветвей, раздробленный калейдоскоп от солнца, что стекает в просветы меж листвы. Кинич, подложив руки за голову, бросает взгляд в сторону Иш Уне, что сидит, откинувшись на крепкий ствол дерева, и переплетает свои густые косы.       Ловкость пальцев, взгляд в сторону. Кинич едва ли поймёт, о чём она, вечная сама-себе-на-уме, думает в моменты, когда нет необходимости заботиться о выживании; что чувствует она, вечный-жертвенный-дар, когда он, Кинич, причина того, что она всё ещё жива, рядом.       Возможно, ни о чём она не думает.       Возможно, Кинич взаправду настоящий дурак.       Вместо долгих размышлений — поднимается с нагретого места, ловко с ветки на ветку перепрыгивает, чтобы оказаться рядом. Иш Уне, только заметив это, замерла, украдкой посмотрев на него, а как сел перед ней — посмотрела уже прямо, с любопытством, свешивая одну ногу с ветви и выпрямляясь, как натянутая тетива.       Кинич берёт её за одну руку; ладони у неё грубые и горячие, как взгляд, который она на него бросает. Не понимает, но принимает — позволяет повторить путь, проделанный хной по её коже; обвести исполосованные фаланги, окольцованные костяшки, расцветшие ладони.       Вся Иш Уне — про молчаливое таинство, понятное ей одной; вся Иш Уне — живое напоминание о красоте жизни. Вот она есть, вот её нет, и миг между — прекрасен.       Вся Иш Уне не про долгую и счастливую жизнь до глубокой старости, а про моменты, что рассыпались с порванной нити жемчугом, и каждый, пусть не часть чего-то большего, всё так же ценен.       Иш Уне живая, неуловимая, заставляющая его ценить безмятежные моменты не за что-то, не ценой чего либо, а потому, что ещё способен вдохнуть полной грудью и ощутить чужое тепло, будь то касание бабочек или прикосновение к Иш Уне.       — Если что-то случится… — внезапно произносит Кинич, тщательно подбирая слова, неуверенный в том, что именно он желает донести до неё, — не упрямься. В Потомках Крон тебя примут.       — Кинич…       Голос её звучит тихо, звенит невысказанным вопросом и непониманием. Едва ли она, пересекающаяся с людьми лишь на периферии, понимает, в каком состоянии Натлан. Едва ли она, влюблённая в суть самопожертвования, способна понять нежелание, чтобы кто-то рисковал собой и подвергал себя опасности.       Не понимает, почему Кинич заговорил об этом, но и не спрашивает. Молчаливая, лишнего слова не говорящая, молчит и в этот раз.       Кинич надеется, что ничего взаправду не случится.       Кинич надеется, что то было безмолвное согласие, а не упрямый отказ.       Кинич и сам не знает, с чего с ней, этой дикой и упрямой Иш Уне, заговорил о подобном, и отчего её, при любой возможности желающую принести себя в жертву, захотел вмиг переубедить. Не смог бы объяснить это чувство, если бы всё-таки она спросила, но… Куда он денется, если Иш Уне не станет?       Не озвучил эту мысль, лишь подумал — мельком совсем, как украдкой думают о чём-то постыдном, малодушном. Сам себе в этот момент показался глупцом, да таким, что впору согласиться со всем упрёками Ахава.       Ну что может случиться с ней?       Ну что может случиться с ним?       Глупости. Какие же это глупости.       А после, после Кинич наблюдает за тем, как Натлан горит в огне. Плавится, трескается, расходится уродливыми гнойниками, как человеческая кожа под лавой; солнце больше не ласкает — выжигает любую надежду на лучший исход.       Никогда ничего не просил для себя у Богов, зная, что и целой жизни не хватит, чтобы отплатить, а он никогда не берёт больше, чем может взять — не брал, пока не встретил Иш Уне.       И в тот же миг он впервые обращает свои мольбы к богам:       боже. боже. пусть всё будет хорошо.       с ней.