Баллады барда

      Белоснежные просторы сменились крышами города, гомоном людей и мельницами, разгоняющими облака. Рубедо щурится на яркое солнце, хочет закрыть уши из-за непрекращающегося шума и больше всего желает сбежать обратно на Хребет, в колыбель и могилу Дурина, прижаться к теплу его мерно бьющегося сердца, и забыть о всех тревогах.              Альбедо, идущий впереди, останавливается и оглядывается на него через плечо. Ничего не говорит, лишь терпеливо ждёт, пока Рубедо осмелится сделать очередной шаг навстречу обычной жизни.              Нормальной жизни.              Счастливой жизни.              Был готов на всё, чтобы забрать жизнь Альбедо себе, присвоить его друзей, знания, почёт и даже любовь, но теперь, когда пришло время начать строить свою собственную — такую, что принесёт ему счастье, а не бесконечные муки совести, — отчего-то напуган. Словно посмеет оступиться, посмеет испытать что-то кроме горя, и голос Рейндоттир, их общей матери, напомнит ему его место.              Напомнит, что он, неудачный эксперимент, провальный образец, и вовсе не должен был существовать, выжить, продолжать дышать и познавать этот мир. То — привилегия Альбедо, идеального эксперимента, венца творения великой грешницы.              Рубедо был уверен, что и жизнь у Альбедо такая же — идеальная. Тщательно выстроенная по строгой, рациональной логике, где нет места ни хаосу, ни провалам, ни нерациональным выборам. Думал, что если узнает о нём достаточно, залезет ему под кожу, отберёт всё близкое его сердцу, то поймёт и самого Альбедо, и его жизнь, и сможет прожить её за него.              Рубедо делает шаг навстречу Альбедо и встречает Кли. Яркая, шумная, сходу принимает его в их странную, нелогичную семью; болтает без умолку, рассказывает несусветные глупости, показывает Мондштадт по просьбе старшего братика, и точно так же начинает звать и его, Рубедо. Она подрывает целый пруд, пока глушит рыбу, а после стыдливо тупит взгляд в пол, пока её отчитывают. Рубедо смотрит на это, смотрит, смотрит, пытается анализировать, найти объяснение поступков, составить логическую цепочку, установить причинно-следственную связь, но ничего не выходит.              Кли — просто ребёнок, который следует своим разрушительным порывам. Кли — просто ребёнок, которого не заботит, что он пытался убить Альбедо, потому она беззаботно протягивает ему яркий, цветастый рисунок, где они втроём. Рубедо принимает этот рисунок, пытается понять свои чувства, и что значит это болезненное чувство в груди, словно это его сердце осталось на хребте, а не Дурина, и снова не понимает.              Рубедо молчаливой тенью следует за Альбедо, и не понимает, совсем-совсем ничего не понимает. Почему вместо того, чтобы выполнить волю их создательницы, Альбедо неспешно прогуливается по главной площади и делает наброски голубей, почему позволяет отвлечь себя от работы, чтобы пойти в «Хорошего Охотника» чтобы попробовать новый десерт с этой… этой Азалией.              Азалия выставляет себя совершенством. Никогда не ошибается, всё знает, а что не знает — обязательно разберёт на атомы и поймёт. Делает беззаботный вид, словно её не смущает присутствие Рубедо, и предлагает десерт и ему, словно они уже связаны каким-то нелепым, необъяснимым образом. Рубедо знает, что она делает это лишь ради Альбедо, а Альбедо почему-то привязан к Азалии настолько, словно та — венец человеческого творения. Но она всего лишь че-ло-век, а человек никогда не сумеет достичь истинного идеала.              На это способен лишь Альбедо, самое удачное, самое совершенное создание Рейндоттир.              Рубедо молча соглашается последовать за Альбедо на семейный ужин к семье Гринбергов, где он — уже свой, родной, словно он из плоти и крови, а не из мела и звёздной пыли, и лишь Рубедо (снова) остаётся лишним. Вслушивается в бессмысленные разговоры — сколько бы Альбедо не объяснял этим людям свои эксперименты и планы на будущее, они никогда не сумеют понять всего замысла, являясь всего лишь людьми, — и ни слова не говорит сам, не притрагивается к еде, не проявляет интереса к происходящему.              И думает, думает, думает. Анализирует, выстраивает теории, словно человеческие взаимодействия можно высказать в простых алхимических формулах и конкретных числах. Словно в них нет ничего сложного.              А после к нему обращается глава семейства Гринбергов:              — С нашей стороны было невежливо увлечься разговором с Альбедо и совершенно ничего не спросить о тебе. Что же, поведуешь нам о своей истории?              Рубедо поднимает взгляд на собравшихся за столом людей — все на него смотрят не с пренебрежением, не со скукой, не с желанием проверить его пригодность для конкретного дела, а с интересом. Те, что Альбедо приняли в семью, словно родного, и ему готовы дать шанс.              Это иррационально. В тесных, крепких связях, не обусловленных вынужденным кровным родством, нет никакого смысла и необходимости. То, что люди называют «дружбой» и «привязанностью», лишь нелепые несовершенства, изъяны человеческой сути, которой и он, и Альбедо, лишены.              Но Рубедо мельком оглядывается на Альбедо, замечая его легкую улыбку, кажущуюся лишь игрой теней, и почти на кончиках пальцев ощущает его счастье, которого остальные, неудачные творения Рейндоттир, всегда были лишены.              — Боюсь, что моя история скучна и неинтересна. У вас наверняка найдутся темы увлекательнее.              — Можешь не переживать, у нас достаточно времени, чтобы обсудить всё.        Рубедо анализирует ситуацию и приходит к выводам, и тогда — тогда Рубедо сдаётся на милость человеческому несовершенству, зная, что однажды и он отыщет в них смысл своего существования.