Баллады барда

      Яцзы снится сон.       Выжженное поле боя, тело обездоленной земли распорото мечами павших бойцов, что решились скрестить с ней клинок и заплатить за это собственной жизнью. Сама она — цзянь, закалённый в десяти тысяч сражений; не страшен ей ни огонь, ни смерть небес. Направляет ввысь она остриё, что ни разу за тысячу лет не затупилось, и бесстрашно бросает вызов лживому солнцу.       Яцзы просыпается, и понимает, что давно нет ни поля боя, ни причин обнажать клинок. Один из девяти сыновей дракона навеки закрыл пасть и сомкнул веки, усмирив буйный нрав. В ней, когда-то закалившей своё тело во имя защиты, более не нуждаются.       Её имя могут славить в легендах, но не станут просить помощи. Её время неумолимо подходит к концу; новые герои заменяют старых, и в каждом последующем течёт не драконья кровь, а человеческая, родная и понятная — люди начинают учиться скалиться на небесный порядок сами, и уже не ждут, когда заместо них обнажат клинок другие.       Яцзы без устали сражалась бы во чью-то славу ещё тысячу лет, ведь ничего другого она не умеет.       — Яцзы!       Короткий оклик нарушает её покой, вынуждая вынырнуть из медитативной неги; голос Ифы звучит устало, как и всегда, когда день клонится к своему завершению. Глупый, глупый и хрупкий человек совершенно не щадит себя, не жалеет. Лишь просит вежливо, к ней, выглянувшей из дома, не поворачиваясь, всё внимание посвящая травмированному кукузавру:       — Принеси эластичный бинт, пожалуйста.       Яцзы думает: раньше меня просили разрубить тысячу ёкаев, одолеть сотни яомо, а ты просишь меня о такой мелочи.       Яцзы приносит ему всё, о чём он просит, и не язвит — уже не в том возрасте, уже поумнела, одумалась, остепенилась.       Яцзы снится сон.       Один из девяти драконьих сынов решил обойти семь царств и сыскать себе достойного противника. Не страшил ни ураган, ни пурга. Не сломили дух ни бездонные воды, ни жаркие вулканы. Не утолили жажду сражений ни мировые мудрости, ни родные края.       Путь драконьего сына окончился молниями, что отпечатали свой лик на кованном в горне мече. Алый взгляд разгорался, точно огонь, тщетно пытавшийся сломить сталь, но ничто не помешало той принять облик клинка, которому было суждено пройти десять тысяч сражений и из каждого выйти единственным победителем.       Молнии не сумели стать достойным противником, но стали самым надёжным союзником; спустя тысячелетие помнится тот трепет, с которым руки брались за ножны.       Яцзы просыпается, и понимает, что все, кого она когда-то знала, мертвы, а её память вымыла их лица; ничем не отличается от скал, разъеденных волнами. Помнит лишь, что когда-то повстречала кузнеца из Инадзумы — смелого, упрямого и безгранично талантливого. Перенял дело отца, и поклялся выковать лучший в истории их семьи меч. Яцзы, молодая и острая, как бритва, лишь усмехнулась с него и проронила насмешку: какой из тебя кузнец, если даже цзянь выковать не сумеешь?       А он взял и выковал — даже если то меч, которым сражались воины Ли Юэ, не Инадзумы. Выковал такой, что даже она, от уязвлённой гордости не сумевшая ни слова сказать, не посмела не признать его мастерство. Вручил ей меч в ножнах, запечатанных одним из девяти драконьих сыновей, и так родилась их дружба, не продлившаяся долго.       Человеческий миг краток, как отблеск молний; как взмах драконьего хвоста.       В легендах и тех не сумел остаться рядом с ней — слишком поздно узнала, что меч летописцы наградили её собственным именем, не ведая, что на деле бессмертное оружие было названо в честь своего смертного создателя. Яцзы осталась одинока что в преданиях, что в собственной памяти, сохранив лишь меч, чьего настоящего имени уже не сумеет вспомнить и сама.       — Яцзы.       Голос Ифы в обед звучит сыто; сумел урвать пять минут свободы на то, чтобы отдохнуть, а после найти Яцзы, вновь спрятавшуюся на дереве в густой листве. И всё же она послушно выглядывает, продолжая ножны прижимать к груди. Ифа, поднявший к ней взгляд, смотрит из-под козырька шляпы, и тени смягчили его обычную хмурость, а тонкий изгиб улыбки и подумать не позволяет, что это тот самый человек, что всю ночь не спал из-за пострадавшего от браконьеров детёныша тепетлизавра.       Ифа никогда не сравнится ни с клинком Яцзы, ни с мечниками, которых она когда-то знала; тот, что родился в племени воинов, променял оружие на терпение и любовь к ближним, и оказался сильнее духом тех, что вернулись с войны.       Яцзы не думает дважды, когда Ифа говорит ей:       — Спускайся.       Ей не нужна ни причина, ни повод, чтобы выполнить каждую его просьбу.       Яцзы не позволяет себе уснуть первой, прижимаясь к Ифе со спины.       Её глупый, хрупкий человек в очередной раз себя не жалеет; пишет и пишет свои глупые бумажки, заполняет документы… нынешним людям совсем нечего делать, вечно с ума сходят, придумывая никому ненужные формальности. В её времена было всё намного проще, но её времена уже давно прошли. Ифа почти не ворчит, уже привыкнув к навязчивой прилипчивости Яцзы; позволяет ей всё, пока она не мешается.       Возможно, через тысячу лет она забудет и имя, и лицо Ифы; возможно, через тысячу лет забудут уже её саму. Но сейчас пахнет чернилами, звучит тихий голос Ифы, что сам себе бубнит что-то под нос, и Яцзы позволяет себе сомкнуть глаза, согретая чужим теплом.