Баллады барда

      Среди многих сказок, затерявшихся между страниц детских книг, есть сказка про маленькую русалочку Рейну.       Маленькая русалочка с детства была одинокой, никем не принятая и никем не полюбленная, ведь своими песнями она пророчила одни лишь несчастья. Стоило ей начать петь, кружиться в танце с косяками разноцветных рыб, очаровывая подводное царство, и никто не мог отвести от неё взгляд; пела она о прекрасном, пела о сказочном, далёком счастье, и всё же неизменно оставалась вестницей смерти. Напуганные, остальные обитатели океана оставили её одну, родной дворец из чистого хрусталя опустел, и тогда, когда не осталось ни единого слушателя, навеки она умолкла.       Одно лишь морское чудовище, поклявшееся ей в верности, всегда было рядом, и всегда с материнской любовью утирало маленькой русалочке пролитые слёзы, когда она с тоской смотрела на мир людей, и, несмотря на всеобъемлющую любовь ко всему живому, никак не могла прикоснуться к желаемой жизни, навсегда заточённая в одиночество, разделённое с чудовищем.       И, читая про неё, Фремине чувствовал необъяснимое облегчение. Маленькая русалочка Рейна не ободряла его, как пингвин Пер, не дарила смелость, как принцесса Маркот, и не успокаивала, как Лис и Заводной страж. Маленькая, одинокая и всеми непонятая русалочка Рейна дарила ему надежду, что, возможно, он не один, и где-то там, в самом отдалённом уголку океана, освящённом лишь мягким светом ромаринов, есть кто-то, кто обязательно его поймёт и примет.       Каждый раз, когда Фремине начинает чувствовать себя так, словно он снова заперся в своём доме из чистейшего льда, до которого не добираются ни волны, ни ветра, ни огорчения, ни печали, он вспоминает маленькую русалочку, обречённую наедине с чудовищем лить безмолвные слёзы. Эта сказка всегда казалась слишком печальной, слишком жестокой для детей; в сказках, что для детей Снежной писала госпожа Жар-птица, была концентрированная, кристаллически-чистая вера в лучшее, что строчка за строчкой передавалась и читателям.       Возможно именно по этой причине Фремине никогда не чувствовал родства со сказками, написанными пером чудесной птицы.       Истина Фремине — обжигающий веру лёд, сковывающая надежду стужа. Прячется он в тени, что отбрасывает Лини, и не думает, что когда-то сумеет ступить за очерченные в раннем детстве рамки. Позволяет мрачнеющим с приходом ночи волнам себя баюкать, и в очередной раз вспоминает о матери. Вглядывается в подмигивающее звёздами небо, и вспоминает все сказки про то, что умершие продолжают наблюдать за жизнью оставленных родных.       Фремине надеется, что мама никогда не видела его таким, ведь ему самому стыдно за себя; к счастью, небо лживо, как и звёзды.       Единственная правда — в море, океане; Фремине ныряет, позволяет мрачным глубинам поглотить себя, словно он добровольно залезает в раскрытую пасть морского чудовища. Ромарины склоняют перед ним налитые светом головы в приветствии, тидальи расступаются, позволяя в одиночестве очутиться там, где ему самое место — на самом дне. Фремине петляет меж скал и водорослей, и безошибочно находит своё потайное место, своё единственное убежище. Утешающие объятия воды расступаются, позволяя очутиться ему в подводной пещере, и Фремине чувствует себя дома.       Единственный свет — тёмнозвездники; Фремине берёт одну из них в руки, свешивая ноги обратно в воду с выступа. Океан утешающе гладит его по щиколоткам, и Фремине своим одиночеством утешается, даже если знает, что ничего не изменится; даже если глаза больно щиплет от слёз. Пытается утереть их, непослушных и капризных, но никак не получается, и никто его, как гидро дракона, не утешит, будь то хоть дождливая погода, хоть самый ясный день в году.       А после Фремине случайно замечает любопытный взгляд, затаившийся меж теней.       Поначалу кажется, что почудилось, но если долго смотреть в бездну, она начинает смотреть в ответ; поняв, что её заметили, нарушительница спокойствия показывается на поверхности, совсем рядом с Фремине, машинально подтянувшего ближе к груди ноги; она кладёт руки на холодный камень, а на них — сияющее от любопытства лицо. От такого внимания Фремине сначала тушуется, а после — после осознаёт.       Когтистые пальцы скреплены перепонками. Меж грязно-бирюзовой чешую спрятались жабры. Русалочий хвост.       Его с интересом рассматривает русалка. Первая в его жизни русалка, которую он всегда считал лишь образом из сказок. Чуть было не решил уже, что взаправду чудится — ну какие ему встречи с русалками?       Вот только сама русалка, заметив его настроение, мгновенно теряет игривое любопытство; суетливо заглядывает ему в глаза, растерянно хлопая влажными ресницами, и оказывается ещё ближе, протянув к нему руку, чтобы стереть слёзы. Её пальцы прохладные, но, отчего-то, всё равно дарят чувство утешения. Фремине смотрит на неё сквозь мутную пелену, видит её ободряющую улыбку, потерянный взгляд, и становится стыдно за себя, за свою слабость, за свою мягкотелость и ранимость, хотя должен быть идеальным механизмом, неспособным на сбои.       Фремине стыдно за себя до того, что хочется сгнить на океанском дне, но обратно в воду ныряет именно русалка.       Ныряет и оставляет его одного, с гулко бьющимся сердцем не о рёбра, а о стены холодной пещеры; на миг обратился чувствительными, оголёнными внутренностям, на миг замер, оставленный наедине со своими мыслями.       А в следующее мгновение — русалка возвращается, отряхивается от воды, и с улыбкой протягивает ему влажную ракушку. Позволяет Фремине взять её, рассмотреть, и сама в этот миг — самая счастливая, самая довольная. Ни слова так и не сказала, но ей, кажется, они совершенно не нужны, в отличие от Фремине. И своё желание поверить в чудеса из сказок он запирает в неуверенное:       — Я… могу звать тебя… Рейной?       Русалка, даже если и поняла смысл его вопроса, не облегчает ему жизнь; она так и продолжает смотреть на него, добродушно улыбаясь и подпирая голову рукой.       Фремине всегда хватало воображения на то, чтобы представить, словно любимые герои его сказок здесь, рядом, почти-настоящие, почти-живые, но никогда не позволял себе представлять маленькую русалочку Рейну. Казалось, что это подло — прерывать её одиночество, тревожить её без возможности утешить; Фремине и сам себя утешить не в силах.       Но вот она здесь. Вернее, не она, конечно же не она, и всё же русалка, и всё же чудная совершенно, и всё же взаправду его принимающая. Возможно, лишь по той причине, что она его совершенно не понимает, и потому Фремине не может разочаровать её; возможно, лишь по той причине, что её интересуют люди лишь как невиданные диковинки, и как только она утолит интерес — уйдёт.       И он всё же протягивает ей в ответ тёмнозвездник — тот самый, что всё это время держал в руках, и русалочка мгновенно просияла, освещая своей улыбкой подводную пещеру, с радостью принимая маленький подарок.