Баллады барда

      Старый Аарне седой, как луна, под которой они все ходят, и больной, как контуженный солдат, которым он и является. Ходит, скрипит, точно старая телега — Кирилл быстро понял, что показательно жалуется тот всё равно больше, чем взаправду чахнет. Порой заходится кашлем, порой — мучается от вечной мигрени, но на внука из раза в раз находит силы.       Кирилл никого из родни, кроме отца и деда, никогда не знал; у старого Аарне никого, кроме сына и внука, уже не осталось среди живых.       Как и множество вечеров до, зажигают они свои лампы и выходят за порог. Мрак почтительно расступается перед ними, словно перед первым Литейщиком, и по вытоптанной тропинке они доходят до кладбища. Мёртвые любят тишину и покой, но старый Аарне начинает говорить:       — Твой непутёвый папаша рассказывал легенду про соловья и гадюку?       Кирилл качает головой. Тени от огня суетливыми танцовщицами скачут по памятникам.       Кирилл привыкает к смерти, как привыкают к шумным семейным застольям; его семейное древо высечено на холодном могильном камне. Плиты, разбросанные в неровный ряд, рассказывают историю — вот прабабка с прадедом, вот бабушка, вот мать. Старый Аарне, неуместно-болтливый и громкий, однажды перестанет рассказывать истории сам и заполнит собой прочерк.       Но до тех пор останавливается рядом с могилой матери, скрипуче откашливается и, начав неторопливо зажигать свечи, рассказывает:       — Был, значится, один соловей, что, как и все остальные, в безлунную ночь летел, неся в клюве горящий уголёк, но отбился от стаи, потому что услыхал чей-то тихий плач…       Кирилл вслушивается в хриплый голос старика, помогая зажечь и расставить свечи вокруг памятника. Старик уже слишком болен, чтобы нести службу светоносца, а Кирилл ещё слишком мал — приходится заботится не о живых, а о мёртвых. Мёртвые любят тишину и покой, и в то же время — когда о них помнят и дарят тот свет, который они не смогли сберечь при жизни.       — Оказалось, что услыхал он, как плачет одинокая гадюка, — продолжает тихо рассказывать старый Аарне, пока они переходят к следующей могиле, — выпустил он из клюва уголёк, и спросил, чего у неё случилось.       Кирилл наблюдает, как рассветает на кладбище, пока они медленно идут вдоль рядов под размеренный рассказ.       Несчастная гадюка спела соловью трагичную песню о том, что осталась совсем одна, все её оставили, никого не сумела сберечь подле себя. Она, всеми брошенная и несчастная, потерялась во тьме, пока не пришёл соловей и не осветил ночь. Сказала: было бы славно, если бы ты, соловей, мог остаться со мной и дальше освещать мою жизнь. Соловей замешкался — предан долгу, но и гадюку ему искренне жаль. Должен и дальше нести свой уголёк и освещать дорогу, но ведь необязательно для всех — для остальных это сумеют сделать его братцы-соловьи, а кто пожалеет бедную гадюку?       Старый Аарне закашлялся, когда они подошли к следующей могиле. Кирилл, даже не читая имени, знает, что подошли они к бабушке. Знал он её едва-едва — больше по рассказам деда, что давно уже остался один, и никто ему больше нужен и не был. Как и отцу.       Тишина неприятно свербит под рёбрами. Кирилл слишком живой, чтобы любить тишину и покой. Потому под чирканье спичек спрашивает:       — Так что там с соловьём? Чем всё закончилось?       Старый Аарне молчит с мгновение, точно крепко задумался, а после небрежно отвечает:       — Гадюка взяла и съела его. И уголёк себе забрал.       — Врёшь. Ты просто забыл конец.       — Ты работай давай, а не со стариком спорь.       Кирилл хмыкает, но не язвит в ответ. Лишь молчаливо бросает очередной взгляд на могилу.       Мёртвые любят тишину и покой, но всегда готовы раскрыть свои объятия для живых.

***

      Отец возвращается с дозора поздно и неслышно, как во снах навещают умершие.       Изба маленькая, но сохраняющая тепло от нагретой печи; отец хлопает дверью, на мгновение впускает холод с улицы, но сразу же прогоняет обратно. Вздыхает тихо, устало, сбрасывает с поникших плеч меховую шубу. Огонь никто не зажигает — уверены, что Кирилл спит; он лежит, вглядываясь в темноту. Ему не нужно видеть, чтобы помнить все трещинки на стене; ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, что отец давно походит на тень самого себя. К счастью — не слышно следующего за ним перезвона колокольчиков.       Вместо перезвона — тяжёлая поступь. Отец проходит до кровати, садится на край. Ничего не говорит — вместо слов лишь его молчаливое, редкое присутствие.       — Что, дикая охота всё ближе подбирается?       — Как есть, так есть… завтра снова в поход.       — Совсем вы там расслабились… надо бы мне вернуться в дозор.       — Да куда тебе, хромому старику. Сами справимся. Всегда справлялись.       — Ну а тебе, молодому, о себе думать не надо? Я своё уж пожил, а у тебя, вон, Кирюша.       После этой фразы разговоры всегда стихают, но тепло отцовской руки не пропадает до того момента, пока отцу не приходится возвращаться к службе. С живыми порой легче вести себя, как с мёртвыми — помнить и любить, но не видеться вживую.       Наутро старик Аарне ничего не говорит, лишь берёт лампу и молча зовёт за собой. Старый и больной, никак не найдёт покоя в доме — лишь на кладбище, среди тех, кого он когда-то знал, и кого любил. Кирилл вместе с ним учится принимать и понимать смерть, а не бояться её.       Светоносцы смерти не боятся, по уставу не положено. Любой из них надевает меховое пальто, зная, что если придётся — отдадут жизнь за родину, построенную на крови и костях их предшественников, не раздумывая. Это их долг, священная, как первый отлитый факел, обязанность. Даже если за его исполнение приходится многим заплатить.       Могил светоносцев на кладбище даже меньше, чем вмещает в себе свет от двух зажженных ламп. Настоящая могила для светоносцев — прожорливые болота, острозубые пасти тварей из бездны, острые когти гончих Дикой Охоты. Это удача — вернуться целым на родину.       Это удача — вернуться в принципе.       Кирилл знает, что настоящие легенды светоносцев мрачнее, несчастнее, но ребёнку никто не расскажет ни про скорбный колокольчик бессмертного, ни про умолкнувший рог, ни про окрашенный шлем. Это сказки для взрослых, чтобы помнили, почему каждый день выходят в дозор, продолжают оберегать маяк.       Кирилл давно узнал эти легенды самостоятельно, потому о них ничего не спрашивает. Пытается разговорить старика другим:       — О чём на самом деле легенда про соловья? Смысл же не в том, что гадюкам нельзя доверять.       Старый Аарне молчит с мгновение — хмурый, как всегда бывает, стоит отцу появиться на пороге дома с плохими вестями. Но вопреки всему отвечает:       — О том, Кирюша, что даже самые темные времена однажды наполнятся светом.

***

      Лампа освещает могилу Чудомира Аарнивалькея.       Кирилл теперь — достаточно взрослый, чтобы нести службу светоносца, и достаточно одинокий, чтобы уметь найти утешение на кладбище. Чувство это не гнетущее, но предупреждающее — любой, кто однажды примет форму светоносцев и посмотрит на Нод-Край с высоты маяка, рано окажется среди мёртвых; прикаянных или нет, решать уже не им.       Кирилл переводит с могилы взгляд на письмо, что держит в руке.       Аккуратный почерк, изящный, с каким принято подписывать приглашения на балы в столице Снежной, но никогда — писать письма на край мира, зная, что их прочтут на кладбище. Тонкий запах чернил с экстрактом, сладкие отзвуки духов самой Екатерины — не может и будничное письмо написать без эпатажной роскоши, без собственнической манеры въедаться на подкорку. В тридцать три змеиных кольца обвивает каждого, кого желает удержать рядом. Каждое её слово — любовно сцеженный яд, подмешанный в расплавленное золото. От таких, как Екатерина Лисовская, стоит держаться как можно дальше.       Но она пишет:       Была бы рада хоть раз увидеть тебя за пределами кладбища, чудо моё.       И он вспоминает: кладбище чужое, вблизь Снежной, где были похоронены первые из соловьёв, и безутешная женщина, способная лишь молиться. Чёрное пальто, матовая темно-красная помада, во взгляде — влажное золото высшей пробы. Женщина безутешная, но всё же остававшаяся величественной в своём горе.       Чуждые для Кирилла мертвецы были свидетели тому, как она подошла к нему ближе, поправила высокий ворот — нечто между заботой и угрозой. Глядя ему в глаза сказала:       — Давно к нам не залетали такие чудные гости.       Кирилл тогда нахмурился, вспоминая об историях старых и почти забытых. Бросил неоднозначное:       — Гадюка.       А Екатерина только и могла, что рассмеяться.