Стадии (не)принятия

Чан ненавидит этот день. Вся эта суета нахрен ему не нужна. Не нужны долбаные надутые гелием шары, которые только мешаются. И идиотская надпись криво растянутая на стене, как для пятилетки. Не нужны чёртовы хлопушки, от которых только шум и разбросанные по полу конфетти. Поздравления, цифры свечами на торте не нужны, и не нужны чужие улыбки — ответить им он всё равно не сможет. Ему бы научиться хотя бы не скалиться на них. Научиться не заламывать себе руки в ожидании. Научиться не смотреть на часы, ловя взглядом каждую секунду, которые скоро поделят жизнь на до и после. И Чан не уверен, что после — будет лучше, чем до. Не уверен, что после, не осядет на плечи тяжёлым грузом сожаления. Не уверен, что после вообще останется хоть что-то, что можно будет заново собрать. На днях рождения принято веселиться, а не сжимать кулаки, чтобы с дуру не смести резким замахом колонку со стола. Принято задыхаться смехом, а не нащупывать на шее невидимую, но зверски ощутимую удавку тревоги. Принято пиздеть о чем-то неважном, а не стискивать челюсть, до проступающих под кожей острых желваков — чтобы не заорать в звенящей тишине: пошли вон отсюда все! Разом! Собрали свои шмотки, подарки эти нахуй никому не упавшие, и уебали отсюда! Хочется избавить себя от этого. Их, своих друзей, тех, кем Чан дорожит — избавить от себя такого. Они его злости не заслужили. Не заслужили того мудака, в которого Чан превращается ещё до. Не после. Который уже сочится наружу озлобленными взглядами и шипением сквозь зубы. Быть может, этот мудак был в нём всегда, просто в анабиозе. В летаргическом сне. Гноем в подсознании, которого Чан упорно не замечал. Быть может, он должен был рано или поздно пробудиться и выступить защитным механизмом. Мудакам ведь не больно. Мудаки ведь не умеют переживать. Мудаки ведь на то и мудаки, чтобы с ними случалось всё худшее — всё то лютое дерьмо, которое обычный человек не выдержит. Не умеют они разваливаться на части, потому что рушиться в них попросту уже нечему. Они уже до основания сломаны. Поэтому и скалятся, поэтому и шипят на всех, отпугивают от себя намеренно, поэтому и остаются одни. В мире, где все люди целостные, таким, как они — не место. Чан просто готовится заранее. Он не настолько наивный идиот. Он не умеет верить в лучшее — как-то не научили в свое время, а после он учился сам. Учился, ударами по ребрам, учился выбитым воздухом из лёгких, учился расцветающими по коже кровоподтёками. Жизнь так себе учитель. Жестокий, вооружённый, бесчувственный. Жизнь никогда не жалеет, не даёт спуску, не даёт продоху. Зато даёт по морде до выбитых зубов и вывихнутой челюсти. Даёт понять, что легко не будет. Будет только хуже и этого худшего Чан ожидает уже сегодня ровно в 12 ночи. Когда Феликс уж точно затащит его на вечеринку в честь дня рождения. Время затащит его в ад, где Феликс не его соулмейт, ведь в хорошие исходы Чан не верит. А Чан их обоих затащит — в фатальную войну, где победителей не ожидается. Но мудак внутри него хотя бы попытается. Попытается спасти обоих. Потому что даже одичалые от одиночества и отчаянные мудаки — способны хотя бы на один хороший поступок в их жизни. Потому что мудаки тоже умеют любить. Потому что мудаки все поголовно пропитаны этой ненормальной потребностью свою любовь защитить, даже если придется рвать за неё глотку целому миру. Целой вселенной. Целому многовековому устою, где у каждого есть свой предназначенный. А если его Феликс — его кислород, его вселенная, его большая и ослепительно чистая — окажется не его предназначенным, что ж… Чан встанет против всех. Против своего соулмейта. Против соулмейта Феликса. Против законов этого блядски несправедливого мира. Чан будет бороться, и если понадобится — до смерти. Похоже, мудак внутри него не такой уж и мудак. Всего лишь сильная часть его самого. Всего лишь та часть его, которая не умеет отпускать. Всего лишь та часть его, которая вытягивает средний палец обстоятельствам и высылает на хуй саму судьбу. — Это мой день рождения. — настойчиво напоминает ему Феликс. И голову запрокидывает, сидя как раз под огромной надписью, которую Чан лично пару минут назад на стену прицепил. Чан всю эту суету ненавидит. Шары эти, хлопушки и конфетти — вон они как раз в пакетах в прихожей валяются. Но он любит, когда Феликс улыбается, поэтому весь дом сегодня под завязку в этом будет. В этой мельтешащей ряби и липнущей к стопам мешанине из глянца. Только вот праздником это до сих пор нихрена не ощущается. Скорее последним ужином перед смертной казнью, потому что: — Это день, когда мы узнаем. Улыбка стекает с губ Феликса тающим воском. Остаётся разводом грязи на лобовом, потому что стекла она не до конца, исказилась вся. Он кивает поспешно, а потом так и не поднимает голову, пряча удушающе болезненную ухмылку: — Узнаем, да. И что дальше, Чан? Сольём те три года, которые мы вместе, если окажется, что не предназначены друг другу? — лёд в его стакане бьётся о стенки. О разум бьются его слова. Чан всем им разбивается, когда тот хмыкает мрачно. — Отправимся на поиски своих соулмейтов? И отвечает слишком резко: — Ты и сам знаешь, что нет. — разлом внутри становится всё шире. Чан чувствует его, знает, что коснись он сейчас рукой грудины — как провалится туда ладонью. Запахивает лёгкую куртку поплотнее, чтобы этого разлома Феликс не увидел. Закрывает в надежде, что он затянется сам. Как перелом, который не обнаружили и не стали лечить. Бинтовать не стали и заливать гипсом. Пусть срастётся неправильно, уродливо, криво. Пусть болит, это не страшно, Чан это выдержит. Невыносимо это будет только в том случае, если у Феликса он обнаружит такой же. Чан всматривается в него. Вглядывается в каждую деталь и выдыхает с облегчением: нет. Разлома нет. Только еле заметное раздражение в обычно плавных движениях, когда Феликс смахивает с лица волосы: — Именно. Мы уже всё решили. Мы обдумали, обсудили и выбрали. Друг друга выбрали. — он тычет в стоящего рядом Чана указательным. — Ты уже прошел рубеж 21 года без меня. Ты уже три года, как мог найти своего соулмейта, если это не я. — руками разводит, словно показывает и так очевидное. — Но ты не нашел. У нас ещё есть шанс. — в глазах у него оттепель. Мягкое что-то. Чем Чан не насытился за эти три года и навряд ли насытится через следующие года-столетия-вечности. Чем Чан откровенно наслаждается, пока может. Пока успевает. Пока ему вообще такое позволено. — Зачем-то же мы нашли друг друга. Зачем-то влюбились. Это не просто так. Я до сих пор думаю, что это судьба. Чан с усилием отводит взгляд, чтобы не потонуть в Феликсе окончательно, качает головой отрицательно: — Я не верю в судьбу. Ты видел, что стало после этого рубежа с… — и обрывает сам себя. Сам себя затыкает шумным выдохом, потому что видит, как напрягаются чужие плечи. Как Феликс кусает внутреннюю сторону щеки, где наверняка уже ощущает медный привкус. Точно такой же забивается солью в собственной глотке и Чан уверен — изнутри гортань у него изрезана в мясо невысказанным. — Чан, пожалуйста. Пожалуйста, блядь. — и смотрит он умоляюще. Смотрит простуженной просьбой остановиться. Смотрит затравленно, словно если эту тему поднять, в дом влетят, с ноги выбивая дверь, и расстреляют на месте. До Чана запоздало доходит, что взгляды, оказывается, бывают громче оглушающего крика. Отчаянного такого, жуткого, воющего. — Они ещё вместе. Они ещё рядом, а ты говоришь, о них, как об обречённых. — Феликс выдыхает медленно. Медленно вдыхает. Медленно поднимается. — Я готов бороться, если с нами случится тоже самое. А ты? И протягивает руку, напряжённо ожидая примет её Чан или оттолкнёт. Даёт ему выбор, а на деле звонкую ментальную пощечину. Потому что выбор свой Чан сделал ещё три года назад. Наверное, сам того не осознавая — сделал его, встречаясь с Феликсом взглядом впервые. И делает сейчас, обхватывая ладонью чужую руку, притягивая Феликса к себе. Шепчет ему куда-то в висок: — Кажется, меня только к этому всю жизнь и готовили. — Не всё так дерьмово, да? — у Феликса руки не мягкие, не нежные, испачканные мозолями, вечными тренировками и собственной дрожью, когда он под одежду привычно забирается и по спине Чана гладит. И это не мягкое, не нежное, мозолистое — лучшее, что Чан кожей когда-либо ощущал. Лучшее, что принимал с такой жадной нуждой. Лучшее — в Феликсе для него всё лучшее. — Пусть это будет обычный день. Наш обычный день. Один из сотни таких же обычных, которые у нас ещё будут. Постарайся ради меня. И Чан старается. Старательно затыкает в себе пронзительный вой тревоги и врубает музыку громче, пока Феликс смеётся, принимая подарки. Тот трясет коробку, которую ему вручил кто-то из гостей и пытается понять что там. Чан пытается понять как ему удаются эти улыбки — искренние и лёгкие, когда изнутри его наверняка тоже колотит. Старательно не смотрит на часы, да ему и не надо, если честно — внутренний таймер прекрасно справляется, отсчитывает секунды до катастрофы или до момента, когда она неожиданно не случится. Когда время перевалит за 00:01, а взрыва не произойдёт. Детонатор заклинит, заряда взрывчатого вещества окажется недостаточно, а оскольчатые внутренности мины сгниют прямо там, так и не разлетевшись шрапнелью. Старательно отмахивается от предложений ему помочь, пока раскладывает еду по тарелкам. Старательно пережевывает что-то пресное, кажется, кусок пиццы, вкуса которого совсем не ощущает. А после и вовсе сбегает на балкон, давая понять Феликсу, что организм требует никотина, когда требует он на самом деле выдохнуть и больше не стараться. Подальше от гула, от шума, от всеобщего веселья, в которое он со своей хмурой рожей не вписывается. Подальше от напряжённых взглядов, слишком хорошо понимающих что с ним происходит. На которые хочется лишь быкануть, а не кивнуть им, убеждая, что всё в порядке. На улице тихо, только рёв мотора где-то вдалеке слышится. Слышится, как следом за Чаном заходит кто-то. Как становится рядом — плечом к плечу. Как разрывается упаковка сигарет и Чану тут же тянут одну со словами: — Ты справишься. — Чанбин щелкает зажигалкой, пачкая пламенем кончик сигареты, исправляется тут же. — Вы справитесь. Первая затяжка царапает глотку табаком. Несётся к лёгким дымным выхлопом и оседает на них густой смолой. Но морщится Чан не от этого: — Я узнавал об этом. — ещё одна, только более глубокая и слышно, как бесцветный уголёк жрёт сигарету. — Весь интернет прошерстил, каждый сайт, каждую статью. Ни у кого ещё не получалось, Бин. На венах дорог мигают монохромом сигнальные огни. И Чан моментом вспоминает, как Феликс, стоя с ним вот так же однажды — мечтал увидеть их истинный цвет. Не тот тусклый, еле заметный, который улавливают сейчас их глаза. Еле красный. Еле жёлтый. Они почти неразличимы, потому что серого в них больше. Говорят — эти цвета яркие, красивые, насыщенные. Для них придумали много слов и все они теряются, застревают на языке, когда их видят впервые. Когда притупляющая серость размывается, а цвета становятся концентрированными, сочными. И как же это, сука, банально, что мир обращается цветным месивом только когда встречаешь своего соулмейта. Вселенная ничего лучше придумать не могла. У нее проблемы с воображением. А ещё проблемы с психикой, раз такое дерьмо вообще вытворяет. Потому что цвета это лишь признак — никому не нужный бонус, способ не загнуться от того притяжения, которое давит на предназначенных, таща их друг к другу даже против воли. Молчание затягивается. Виснет в воздухе тяжестью, а Чанбин слишком долго обдумывает ответ. За спиной взрывы смеха и неразборчивые веселые выкрики. Перед глазами — сплошное чёрное, белое, серое. Но плечо рядом позволяет не потеряться в этом. Позволяет опереться на него на несколько долгих секунд. — Значит, будете первыми. А если справляться станет сложно — я буду на подхвате. — в словах Чанбина больше смысла, чем во всем этом соулмейтовском дерьме. Больше правды, потому что Чан знает, что при любом раскладе он останется рядом. Больше чертовой надежды, ведь если и придется бороться, ему будет за кого ухватиться, когда тело уже будет в решето. — Лучшие друзья ведь для этого и нужны или я слово «дружба» неправильно понимаю? — по плечу хлопает тяжёлая ладонь, но эта тяжесть отзывается теплом и благородностью. — Не парься раньше времени и давай уже выметайся отсюда, тебя там ждут. Чанбин вышвыривает свою сигарету, следит за полетом, когда вслед за ней летит вторая. И пропускает на балкон шквал голосов, приглашающе открывая перед Чаном дверь. И вышагивает совсем рядом, всё ещё соприкасаясь плечами. И почти ничего не меняется. Всё то же веселье. Всё та же расцветающая тревога под ребрами. И время всё так же несётся вперёд, словно Чан не умоляет его остановиться. И Феликс в его руках — такой теплый, такой родной, такой правильный. С ним так, сука, правильно, что это просто не может быть не он. Нет в мире более подходящего Чану человека. А если вселенная изъебнётся, подсунет ему такого, притащит волоком, всучит в руки — Чан не примет, отторгнет, как инородный предмет, как заразу, чуму — оттолкнёт. Именно об этом он думает, когда остаются считанные секунды до. Когда свет погашен, а свечи на торте разбавляют мрак комнаты серой дымкой. Когда Феликс загадывает желание, мягко улыбаясь. Когда Феликс замирает. И с ним замирает Чан, замирает пламя на свечах, замирает весь мир. Замирает, набрав в лёгкие кислорода ровно на половину. Замирает и смотрит куда-то не на Чана. И взгляд его — корка мутного стекла, где в отражении сгорает вся вселенная. И Чан не поймет: их личная или та общая, которая прокалывает звёздами небо. Во взгляде его наледь, что покрывает сгустками холода тело. Во взгляде что-то ощутимо ломается и Чан — не специально, на автомате, на чистых инстинктах, и не из гребаного мазохистского интереса — прослеживает куда Феликс смотрит. На кого Феликс смотрит. Кем он изнутри обрастает так быстро, что Чану кажется — отобрать его могут прямо сейчас. Чан не надеется на лучшее, потому что лучшее никогда не случается. Не с ним. Не с ними. Не в этот день и не в этой комнате. Чан спотыкается о точно такие же надломанные невидимой связью — чужие, не свои — глаза. Спотыкается и летит в обрыв, даже не пытаясь выставить вперёд руки, чтобы приземление мягче было. Он не уверен, что приземление хоть когда-то будет, потому что разлом в который его швыряет — хре́нова бездна. Потому что Чанбин из-за стола резко поднимается, даже не замечая, как рукой задевает торт. Не замечает, как тот, накренившись, но всё ещё ужерживась — балансирует на краю. Чанбин пятится назад в тишине, которая вгрызается в глотку спазмами, нащупывает за спиной дверь, будто не в силах от Феликса взгляд отвести. Хлопок двери и оставшаяся на крючке, забытая куртка Со. За ним следом — гулкий удар об пол, когда торт разлетается по паркету уродливыми ошмётками крема. Тишина разлетается шумным выдохом Феликса, который кажется — не дышал всё это время. Никто тут не дышит — все почему-то молчат, боясь пошевелиться. Чан разлетается осознанием: его лучший друг и лучшая любовь — соулмейты.