Стадии (не)принятия

Этого не может быть. Не может — Феликс не верит. Не может и точка. Восклицательный знак в конце предложения. Твердое убеждение, оправданное тысячью постулатов. Давно доказанная теория. Сраная догма мира. Не может быть, потому что всё это такое ненастоящее. Листья, оказывается, зелёные. У девушки, что ведёт репортаж где-то по ту сторону плазмы — глаза тоже зелёные, только совсем не как листья, совсем. Свет от фонарей за окном жёлтый, рассеянный. Как будто кто-то пролил на асфальт разбавленный персиковый сок. Небо, за спиной репортёра глубокое и голубое — вообще-то Феликс думал, что оно всегда мрачное, что оно всегда в штормовом сером. Вообще-то Феликс только в сером цвете и разбирается, а теперь приходится разбираться с этим всем зелёным, жёлтым, голубым. Со всем, чего в жизни Феликса никогда не было. И не может быть сейчас. Не может. Мир такой тошнотворно цветной. Такой агрессивно красный. Такой туманно-оранжевый. Рябяще синий. Такой неправильный, такой непривычный, отвратительно разукрашенный мир. И всё это выжигает сетчатку даже в ночном мраке. Всё это настолько неприкрыто яркое, что Феликс только теперь понимает на кой черт люди носят солнцезащитные. Они ведь не только солнце гасят — они ставят на минимум цвета, убавляя их тусклостью. Раньше у Феликса было минимум цветов и максимум Чана. Сейчас с точностью наоборот. И он отворачивается от тошнотворно цветного мира, который остоебенил уже за несколько часов — чтобы впаяться взглядом в Чана, на которого не надоедало смотреть ни на секунду из тех трёх лет, что они вместе. — Чан. — зовёт его тихо, потому с людьми, которых отчаянием душит, криком нельзя. А кричать конкретно сейчас хочется очень. Ведь Чан кажется пиздецки далёким. Словно его от Феликса после полуночи отбросило за тысячи миль, на другой конец вселенной, в другую, блядь, галактику. Тело тут, тело функционирует, тело вздрагивает, когда Феликс зовёт его по имени. Тело даже голову медленно поворачивает и смотрит. Жутко до дрожи — пустыми глазами. Даже маникен в одну точку пялится осознаннее. Стрёмно так смотрит — сквозь Феликса, словно его тут нет. Чудовищно так — потому что пустоту во мраке его радужки разламывает глухой печалью. И Феликс, наверняка не лучше — он взгляда отвести не может. Глядит на него, облокотившегося о кухонную тумбу над вытяжкой. Чан курит как всегда невыносимо эффектно, красиво, гипнотизирующе. Подносит сигарету к губам, затягивается, прикрывая глаза, почти их закатывая — не то от удовольствия, не то просто по привычке. И выглядит, как пафосный мудак. Выглядит, как ёбаный шедевр. Выглядит так, словно не опирается бедрами о столешницу, а позирует для обложки какого-нибудь пиздатого глянцевого журнала. И Феликс уверен — существуй такой — его тираж в первую же минуту раскупили бы, а макулатуру эту ламинировали, загоняли в рамки и отправляли по музеям всего мира, скандируя в рекламе: такого вы ещё не видели, это настоящая сексуальная революция в мире фотоискусства. Посмотрите на позу, на взгляд, на дым водопадом от губ к подбородку — видите? Чувствуете? У вас уже встал? Что ж, у нас тоже. Любой критик на колени перед этим рухнет. Любой атеист этому молиться начнёт. Любой верующий совершит перед этим акт жертвоприношения себя же. Вот что такое красота. Вот что такое совершенство. Вот что такое идеал — и имя ему Бан Чан. Феликс полосует внимательным взглядом по его телу, по его лицу — такому красивому, такому опустошенному, заёбанному такому — по его рукам. С размаху вмазывается в его — свои-свои-свои — осветленнные волосы. На них ложится синим отблеском свет от плазмы. На них раньше так удобно и правильно ложилась собственная рука, пока Феликс видел их темной серостью. Пока видел монохромом. Пока весь мир ему нахуй не нужен был, ведь ему было на кого смотреть. Кем любоваться. На ком свет клином сошёлся. Сейчас клином на Чане почему-то сходится боль. Кажется — Феликс знает ответ. Знает почему. Кажется, до него только сейчас — так, сука поздно — доходит, что весь его мир и был Чаном. Чан был — есть, он ведь есть, он ещё есть и будет — его миром. Но его мир рушится. Чан рушится. Феликсу даже слух напрягать не нужно, чтобы вздрагивать от грохота, которым в нём осыпается что-то обломками. — Я не злюсь, Феликс. — удивительно, как Чан быстро берет себя в руки. Удивительно, что всего на долю секунды Феликс успевает заметить в его интонациях сожаление, вину, извиняющуюся горечь. Удивительно, что Феликс не помнит, как научился вслушиваться в Чана так, что замечать такое стало неотъемлемой частью жизни. Научился определять то, что сокрыто ото всех за ямочками на щеках. Научился видеть сквозь эту толщу непроницаемых глаз то настоящее, что Чан в себе прячет. Прячет он зачем-то это и сейчас. Закрывается. Снова оказывается за световые года от Феликса и отвечает уже ровнее, сдержаннее. — Я не злюсь, если ты об этом. — указывает небрежно пальцами, окутанными сигаретным дымом куда-то в сторону стола. — Там торт на полу, тебе ничего не осталось, а ты любишь сладкое. Я схожу за другим. Сигарета с шипением скрывается на дне раковины, гаснет там, но даже ей далеко до такого неправильно угасшего Чана. Потушив, он швыряет скуренный до фильтра бычок в мусорку и Феликсу страшно. Страшно, блядь, что и себя он так же вышвырнуть может из жизни Феликса. Выйдет за тортом, и будет думать. Это у него заебись, как круто получается. Думать, накручивать, закапывать себя под мыслями. И даже если повезёт, если он вернётся, даже если переступит порог квартиры — Феликсу всё равно придется его искать. Искать в его голове, потому что мысли Чана ни к чему хорошему не приводят. Это сраный лабиринт, в котором теряются даже минотавры. Это ебучие дебри ловушек подсознания, из которых не выведет даже нить Ариадны. Это капкан из которого не выбраться в одиночку. Чан под мыслями тонет. Феликс его из мыслей спасает. И это четкая, отлаженная годами система, которой именно сейчас нельзя давать сбой. — Чан, останься. — Феликс перехватывает его не просьбой, скорее сколотым приказом, когда Чан уже отталкивается от столешницы и направляется к двери. — Не пытайся дать мне время. Я не тот, кому нужно разбираться в ситуации, тут и так всё ясно. Мне не нужен торт. И время не нужно. — приходится остановиться, чтобы перевести дыхание. Пусть Чан думает, что задыхается он именно поэтому. Пусть Чан думает, что весь кислород выбило словами, а не именем, которое Феликс произнести не в состоянии. Которое он запрещает себе произносить. Боится произносить, потому что отпечатается оно на собственных костях проклятием. Поэтому он избегает имени. Избавляется от него в собственной голове и в гниющей виной реальности. — Он не нужен. Мне нужен ты. Чан замирает. Обдумывает что-то, придерживаясь за косяк. У него от напряжения, от той невозможной силы, с которой он сжимает надтреснутую деревянную поверхность — белеют пальцы. У него с дыхалкой проблемы, потому что диафрагма лихорадочно выхватывает воздух — вздымается и опадает, словно Чан не пару шагов прошёл, а десятки километров бегом. Он замирает и Феликс осознает, что вместе с ним молчит собственное сердце. Не бьётся, не гоняет кровь, не пускает разряды пульсацией — оно ждёт. Чана ждёт, потому что без него биться отказывается. Ведь бьётся оно им. Разбивается оно им. Всё в безобразных трещинах, сколах, надломах — оно лишь им. Сердечная мышца сжимается одним гулким ударом, словно кровь стала вязкой и перекачивать её тяжело. Ладонь Чана обессиленно скатывается по косяку вниз, пока не срывается окончательно. Ещё один — глухой и неправильно которкий удар, которого организму не хватает и он отзывается спазмом сосудов в висках. Чан отступает от коридора, но всё ещё не оборачивается. Молотящий, болезненный спазм в миокарде, который Феликс пытается затереть ладонью по ребрам, но это нихрена не помогает. Горький выдох Чана справляется с эти гораздо лучше собственных рук и тот решительно разворачивается. И сердце стискивает зубьями капкана, когда Чан смотрит. Решительно. Решительно бросается обратно к Феликсу быстрыми шагами, широкими. — Блядь. — Чан решительно падает развалинами к изножью кресла, где Феликс сидит. Тычется лицом в колени. Трётся о них дурной головой, как уличный, неприрученный кот. Хрипит тихо, но Феликсу этот шёпот кажется недопустимо громким. — Это всё моя вина. — Твоя? Чан, ты не бог. — врёт. Феликс так бесконечно врёт, говорят это. Феликс так неисправимо в это сам не верит, что ему приходится прикрыть глаза, чтобы Чан эту ложь в них не распознал. Не понял, что именно им для Феликса и является. — Ты не судьба. И не вселенная, чтобы брать на себя их ответственность. Виноватых тут нет, только пострадавшие. Он почему-то дрожит и эту дрожь зеркалит и сам Феликс. Он тянется рукой к его волосам, но останавливает себя. Проглатывает чудовищное желание зарыться в них пальцами и притянуть к себе ещё ближе. Унять лютующую тревогу Чана, с которой Феликс только так и умеет бороться — прикосновениями. Но рука так и останавливается в считанных миллиметрах о полыхающей жаром кожи у линии роста волос. Феликс не может. Не имеет права, потому что тело Чана — оголённый провод. Его трогать опасно — ебанёт смертельным разрядом за секунду. Ебанёт не во вне, не наружу, не Феликса — а внутри, в себя, сожжёт до тла. Его трогать опасно, потому что Чан сейчас надломленный — мало ли что Феликс ещё в нём повредит своим прикосновением. Сегодня он и так уже достаточно его сломал. — Я знаю. — Чан отзывается гулко, измученно. Укладывается головой на колени. Упрямо прогревает щекой до костей, даже когда Феликс от него тепла не просит. В этом весь Чан. В этом вся его суть. То, на чем завязано его существование. Греет, даже если самого его колотит холодом. Заботится, даже если сам с каждой секундой обрастает разломами. Остаётся единственно-важным, даже если вселенная пытается всеми способами его из Феликса выскоблить. Но этого не может быть. У вселенной не получится. Ведь в этом весь Чан. В этом вся его суть. Он внутри уже настолько долго и настолько прочно. Настолько, что каким бы скальпелем вселенная не воспользовалась — он внутри Феликса неоперабельный. — Нет. Нихрена ты не знаешь. — голос ржавеет и Феликс не может понять от чего именно. Может, от того, что упёрся затылком в подголовник и кожей на шее стягивает кадык. Может, от того, что безысходностью снова и снова стягивает голосовые связки. И как бы он ни старался её не показывать, Чан слишком Чан, чтобы этого не заметить, черт возьми. — Мы встретились до. Мы не могли не встретиться. Должны были. Обязаны, Чан. И я так чертовски за это благодарен. — Чан вздыхает и этот вздох тысячетонной тяжестью ложится на собственные плечи. И Феликс понимает, что его слов недостаточно. Слов для Чана всегда недостаточно, он слишком в них не разбирается. Он слишком с ними на «вы». Он слишком к ним не приучен. Они для него пустым звуком, акустическим месивом, неразборчивой мешаниной. Из них Чан разбирает лишь правду. И принимает он только её. Поэтому. — Хочешь правды? Я выжил бы и без тебя — и это факт. Я бы не загнулся, не подох, не скатился. Правда в том, что без тебя я был бы в порядке. — он дёргает ногой, вынуждая Чана приподняться и опираясь о колени Феликса, посмотреть наконец в лицо. Ведь правду только глаза в глаза. Открыто, честно и правильно. — Но я не захотел. Без тебя не захотел, улавливаешь суть? Я сам на это пошел, добровольно. Я понимал все риски и до сих пор понимаю. И до сих пор добровольно выбираю быть с тобой. Даже в этой ситуации. Не потому что у нас такая пиздецки большая любовь. С тобой на самом деле охренительно сложно, Чан. А потому что мне нравится всё — сложности эти, твой поганый характер и ты. Ты нравишься и никогда не переставал. С губ Чана срывается удивленный выдох и почему-то в этот же момент собственную руку срывает к его лицу. К острой линии челюсти, чтобы большим пальцем с осторожностью стесать напряжение в желваках. Ненамеренно, на чистых инстинктах, рефлекторно. И кажется, это работает, потому отчаяния в его глазах на полтонны меньше. Потому что сквозь видимый-ощутимый-реальный разлом — прорезается мягкая, едва касающаяся губ улыбка: — Я знаю, Феликс. — и мягкие слова, которые в подреберье вонзаются заточками. Фатальным внутренним кровотечением. Болью, которую не загасит весь запас морфина в ближайшей больнице. Потому что. — Помни, что у тебя всё ещё есть выбор. Одно слово и я свалю. Я не хочу портить тебе… Феликс едва сдерживается, чтобы занести руку. Чтобы не отвести локоть назад, сжимая кулак. Чтобы не содрать с костяшек кожу о то место, которое ещё секунду назад оглаживал с такой любовью. По скуле и до вывиха нижней челюсти. Единственная причина почему он этого не делает — Чан даже не попытается уклониться. Чан даже зубы не стиснет, чтобы ударом их к хуям не выбило. Чан не станет защищаться. Он позволит разбить себе лицо в кровавые сопли просто потому что бьёт Феликс. Просто потому что он Феликсу доверяет. Просто потому что защищаться ему перед Феликсом незачем. Нечем. Блядь. Этого не может быть. А Феликс не может ударить, поэтому тычет ему в лоб пальцами в раздражением: — Оставь эту трагичную херню кому-нибудь другому, будь уж так, блядь, любезен. — отталкивает слегка, оставляя на его коже холодные отпечатки и цепляет за подбородок. Наклоняется. Шипит в лицо предупреждающе. — И только нахер попробуй решить что-то за нас двоих. Это будет лишь поводом выбить из тебя всё дерьмо. — Тянется ещё ближе, когда самого заливает колотящей яростью. И гасит её о губы Чана. Жмётся к ним с просьбой: да поверь ты уже наконец, упрямый ублюдок. Ты нужен мне. Нужен-нужен-нужен. Тогда был нужен и сейчас, и завтра, и через года, и через столетия останешься, бля, нужным. — И поводом потом зализывать твои раны — не более. И смотрит ему в глаза. Близко. Всё с той же яростью, но теперь любящей. Теплой. А Чан свои открывает медленно. Медленно слизывает вкус Феликса с губ. Отстраняется нехотя, потому что поцеловать ему Феликса ещё раз хочется очень. Но разговор не окончен, а Чан слишком ответственный мудак, чтобы его так оставить. Чан всё доводит до конца. Доводит до точки кипения, когда Феликса трясет от злости, а потом гасит её одними лишь руками. Доводит до тотальной отключки сознания, когда на этом самом кресле вколачивается в Феликса с размашистыми шлепками. Доводит до края, с которого Феликс готов сигануть — одним лишь взглядом, одним словом, одним лишь собой. Всем своим существованием он Феликса, блядь, доводит. И сейчас вот тоже, когда спрашивает тихо, готовый рассыпаться под его ногами снова: — Ты чувствовал что-то к Чанбину до? Ты понимал? — оказывается, для связи достаточно одного лишь имени, чтобы она вгрызлась в нутро. Так больно, так чертовски больно. Словно всё тело пробило железной леской. И она где-то внутри застряла намертво, а её всё дёргают и дёргают с остервенением. Так адски тянет, что в лоскуты разрывает внутренности. Вдруг становится так страшно, что Феликс автоматически нащупывает невидяще чужую-родную руку. Перед глазами черные дыры от этой пронзающей, тянущей. Перед глазами мелькает что-то знакомое, родное, за что Феликс пытается удержаться. Что пульсирует осколком в мозгу. Имя. Другое. Буквы похожие, но не те. Чан. Бан Чан. Его мир. Его крепость. Его морфий. Это имя Феликс повторяет шепотом, как молитву. Повторяет до тех пор, пока зрение не перестает плыть. Пока внутри не начинает тянуть правильным именем. Нужным именем. Именем, которым Феликс по-настоящему, а не по принуждению — задыхается. Боль ещё сильная, но её становится проще игнорировать. Боль ещё сильная, но привычная настолько, что Феликс её почти не замечает, ведь ужился с ней за года с Чаном. Боль ещё сильная, но восхитительно правильная, потому что она о Чане. Он кивает, готовый продолжать, а Чан смотрит внимательно, с беспокойством. Пытается выцепить ответ ещё до того, как услышит слова. Слова ведь для Чана ничерта не значат. Он ведь в них не сечёт нихрена. — Дружбу я к нему чувствовал, Чан. — голос рябит помехами хрипа. Где-то внутри ещё тянет и Феликс сухо сглатывает, дышит загнанно, пока рука Чана не опускается ему на грудь. Пока сердце не начинает конвульсивно биться ему в ладонь. Пока оно не чувствует о ком обязано биться. Пока не успокаивается в знакомых руках. Ведь это так блядски правильно — в принципе сердцу Феликса в его руках находиться. — До сих пор не понимаю. Мне кажется, здесь какая-то ошибка. Это не правильно. Вселенная просто люто проебалась и скоро всё исправит. Этого не может быть. Не со мной. Не с нами тремя. Вы ведь с ним с детства, Чан. Вам нельзя прекращать дружбу только из-за того, что… — он снова запинается, не может этого произнести. Не может даже на ничего не значащих словах обозначить свою связь с другим. — Только из-за этого. Я не верю. Не хочу, блядь, верить, не буду. И меня никто не заставит. Я отказываюсь. Разговор гаснет как-то сам собой. И привычная тишина окутывает до того, что Чан почти засыпает на его коленях. Так тихо и вроде бы спокойно. Так, как и должно было быть. И кажется, что мир в порядке. Да, его разломало, вывернуло, пережевало и выплюнуло, но он всё ещё в порядке. Что внутренний, что внешний. Чан сонно бурчит что-то про душ. Поднимается лениво и обещает быстро вернуться, а сейчас ему надо смыть с себя этот день. Надо отогреть тело и остудить голову. И как только Феликс слышит шум воды — вспоминает, что за весь день едва ли хоть что-то съел. Желудок сжимает голодными спазмами, а из еды тут только огрызки от пиццы и сраный размазанный по полу торт. Натягивает на себя только что сброшенную толстовку Чана, укрывает голову капюшоном и выходит. Магазин совсем рядом, на углу. До него минут пять от силы вразвалку. Быстрым шагом — не больше трёх. Чан и не заметит, что Феликс за готовой едой смотался. Он успеет как раз к тому моменту, когда Чан выйдет из душа, окутанный облаками пара, уставший, с каплями, что чертят линии по голому телу. Ведь Чан принципиально не вытирается и принципиально рассекает дома без одежды. Принципиально сводит этим Феликса с ума. Улыбаясь этим мыслям, Феликс заворачивает, зная, что через секунду увидит мигающую мутную надпись у входа в магазин, которая призывает купить пива по акции. Но видит он другое. Другого. Его. Останавливается, прикрывая глаза на секунду. Выдыхает раздраженно. Морщится, потирая ладонью то место, где не так давно лежала рука Чана. Где бьётся только о Чане. Где болит только им. И зачем-то смотрит. Тот, чьё имя он даже мысленно не произносит — стоит у стены, облокотившись от неё спиной. Изучает что-то в телефоне, щурясь. А фонарь роняет ровный круг света рядом с ним. Феликса почти сразу же опрокидывает на лопатки связью. Она давит. Она рвёт. Она издевательски обещает, что в его руках сердцу Феликса будет гораздо лучше, чем в руках Чана. Она тихим предательским шепотом вынуждает смотреть на очертания его мышц. Это неправда — Феликс знает. Этого не может быть — вот так с размаху и вдребезги человек понравиться не может. Так работает ебучая связь, а не любовь. Так не бывает. Он ещё может уйти. Ведь это всё неправда. Понарошку, сука, оно. Феликс не верит, а значит этого нет. Нет его. Нет притяжения. И смотрит он только потому что встретил знакомого. Друга. Он не знает, как правильно его теперь называть, но точно не по имени. Не тем, что сорвалось с губ Чана ёбаной болью. Не тем, что отозвалось внутри сраной нуждой. Лютой настолько, что почти до паскудного скулежа. Мощной настолько, что этим почти вывернуло наизнанку. Но при Чане он себе такое едва ли позволит. Едва ли позволит ему усомниться в себе. Или в нём. Это сейчас до пиздеца равнозначно. Он ещё может уйти. Сделать шаг назад. В сторону. Развернуться. Хотя бы голову повернуть, ну пожалуйста. Пожалуйста, блядь, он ведь может. Он пытается. Пытается-пытается-пытается. Этого не может быть. И не может даже закрыть глаза, чтобы его не видеть. Чтобы им не вмазываться. Чтобы на глотке не затягивались морскими узлами петли тысяч удавок. Этого не может быть. Он не может вот так всё проебать. Он не может после того, что Чану сказал. После того, как его убедил. После того, как по хрупким обломкам его криво, расшатанно собрал. Этого не может быть. Он не может даже подумать о том, чтобы Чана предать. Он осатанело преданный. Он себя ему обещал, а его — обещали другому. Он цепным псом у ног Чана сидеть будет, даже если весь мир начнёт рушиться. Уже рушится. Даже если спасение будет только в другом — не в Чане — Феликс не двинется с места. Потому что его место — это Чан. Этого не может быть. Это не его шквальным ветром толкает в спину. Не его тянет вперёд, как натянутой цепью, удушающим поводком, тесным ошейником на глотке. Его тело тянет — но не его самого. Разумом, мыслями, всем своим кровоточащим существом — он с Чаном. Он с Чаном, даже когда его срывает вперёд. Даже когда ухватиться тут не за что — одинокий фонарь далеко слишком, а деревья остались где-то справа. Даже когда остановить себя не получается, а контроль тела перехватывает что-то более мощное, чем командный центр в башке. Этого, блядь, не может быть. Это неправильно. До опустошения несправедливо, потому что: он с Чаном, но срывает его прямо в руки Чанбину.