Стадии (не)принятия

Его нет. Его, блядь, нет. Долго нет — минут десять как. И ещё те минуты до того, как Чан вышел из душа. За десять минут случается непоправимое. Самолёты взрывают в небесном пожаре, машины становятся грудой металла лоб в лоб, за десять минут можно нанести как минимум сотню ножевых ранений и как минимум десяток переломов — по одной минуте на каждый. Плюс те, что Чан был в душе. Блядь. За десять минут город может оказаться в руинах. За десять минут огромной волной может снести целую цивилизацию. За десять минут, если перерезать сонную артерию, человек истекает кровью без шансов на спасение. Всего десять минут. Целых десять минут. Его нет. Слишком пусто. Чан сейчас как никогда раньше понимает, что стены квартиры холодные и голые. Тут не помешает пара картин, а ещё лучше сотня фотографий, где Феликс улыбается. Тогда хотябы не будет этой стылости, которая стелет неприятные колючие мурашки по коже. Пусто. Холодно. Его нет. Телефон, валяющийся на диване молчит. Чан цепляет его, проверяет сообщения и звонки. В телефоне тоже пусто, блядь, и холодно. Металлический корпус сжимается в руке до хруста и Чан осознаёт, что напряжение в теле разливается откуда-то изнутри. Понимает ведь башкой, что Феликс скоро вернётся. Что всё путем, тот не пятнадцатилетка, которого нужно контролировать и не отпускать по ночам куда бы там он ни собрался. Но сегодня ночь, еби её в душу — особенная. Особенно хреновая. Особенно тёмная, жуткая, стрёмная. Такой ночью что угодно случиться может. Взрывы, аварии, ножевые — всё. Такой ночью нужно запереться дома, закрыть дверь на все замки, зашторить окна и забиться в угол — так безопаснее. Такой ночью ничего хорошего произойти физически не может. А Феликса нет. Его нет. Нет, черт возьми. Чан бросает взгляд туда, куда скинул толстовку и только сейчас понимает, что её нет. И её, блядь, тоже. Пересекает комнату быстро, вглядывается в шкаф и хмурится, выуживая оттуда первое попавшееся. Рубашку можно не застёгивать, хрен с ней. Кроссы не завязывать, а просто упихать шнурки подальше внутрь — он и так потерял уже слишком много времени. Прошло всего десять минут, но ощущаются они, как десятки лет. Как столетия. Как тысяча жизней без него. И Феликса всё нет. И нет. И нет. *** Пятна сигнальных огней растекаются по стенам кроваво-красным. Вылизывают потолок густой алой. Вся комната кровоточит. И чужие губы тоже. Тоже красные, непривычно напряжённые. Феликс не может понять что конкретно тут не так, но ему наплевать. Охренительно наплевать, когда целуют его с таким голодом, что глотку, несмотря на чужую слюну — сушит. Покрывает трещинами. Трещины тоже кровоточат. Гемофоб такого бы тупо не выдержал, но Феликсу этот яростный красный не мешает. Не мешает металлический привкус на языке. Не мешают слишком грубые руки, оставляющие на теле красные отметины, когда вонзаются пальцами в бедра. Не мешает бляшка чужого расстегнутого ремня, что вонзается в кожу у косых мышц. Не мешает короткий проблеск осознания того, что Феликс лихорадочно вколачивается языком в чей-то рот совершенно обнаженным. Феликс не ёбет где он и кто перед ним. Слишком мутно. Слишком горячо. Слишком похуй. На чужом языке крепкий привкус табака. Дрянь та ещё, но сейчас она почему-то ложится на вкусовые полынной горечью. Отвратительно-приятной. Ею себя отравить хочется до интоксикационного шока. Но травит Феликса не до шока, а до смерти. Одной лишь мыслью: Они оба курят. Что Чан, что тот, чьё имя даже при смерти Феликс не посмеет назвать. Блядство. Клетки мозга никак не могут с нейронными связями разобраться — посылают сигналы неправильные, искаженные. Хреначат по всем болевым разом, когда Феликс вжимается в чужое тело с нуждой. Возит стояком по стояку и целует-обгладывает-жалит укусами, ведь целовать принято с закрытыми глазами. А пока глаза закрыты — можно нахрен не париться. Можно плавиться под грубостью чужих рук и не думать. Не-думать-не-думать-не-думать. Не думать, блядь. Не думать, ведь последствия в любом случае приведут к катастрофе. Колотит, как от лихорадки. Как от зверской температуры, с которой обычный градусник разлетится ртутно-стеклянными брызгами. Как от нечеловеческого жара, с которым сворачивается кровь, а мозг плавится галлюцинациями. И этим вгашенным бредом Феликс задыхается, хрипит что-то бессвязное. Кажется — зовёт кого-то по имени, за что получает угрожающий укус. Нижняя губа в капкане острых зубов. Больно до онемения. До взрыва квазаров перед закрытыми веками. До мощного разряда судороги внизу живота. Перед глазами мутно. Мутно, точно Феликс в одиночку вшатал бутылку виски разом. Мутно так, что всё кажется до пизды нереальным. Мутно так, что получается, как в пьяном угаре, не обращать внимание на того, кто сейчас вылизывает его рот. Кто с садистским удовольствием вгрызается в шею, резко дёргая Феликса за волосы, вынуждая его запрокинуть голову. Что-то глухо хрустит, почти ломается, кажется — это собственные шейные позвонки. И даже несмотря на это, Феликс его не останавливает. Не отталкивает руками в грудак. Не позволяет себе даже прошипеть враждебное: больно, блядь. Больно ему внутри. Снаружи ему нормально. Нормально, когда тебя топит гневом на ситуацию, на себя, на вселенную. Нормально, когда другой этим же захлебывается. Нормально, когда вымещают эту лютую ярость они друг на друге. Нихрена это на самом деле ненормально, но Феликса это не ёбет ни капли. У него закрыты глаза. У него безнадёгу обтесывает чужой хваткой рук. У него под рёбрами смертельным ядом пузырится вина. Восприимчивую кожу пронзает изгнившей надеждой — острыми уколами мурашек по предплечьям. Само тело невзирая на разум пытается узнать, кому его Феликс сейчас настолько отчаянно вручает. Под кем ему придется выгибаться, выламываться, распадаться пылью. Но рецепторы в бешенстве, рецепторы на максимум, рецепторы каждое касание ловят гиперчувствительностью. Рецепторы не выдерживают нагрузки и посылают сигналы в мозг, на грани тотального истощения и отключки. Рецепторы из мертвых хваток на бедрах, предплечьях, талии, шее — выделяют только: больно-приятно-больно-блядь-приятно. Феликс так блядски благодарен, что не может просечь кто перед ним. Феликс так блядски не хочет сейчас ещё больше в себе разочаровываться. Так блядски нуждается в том, чтобы захлёбываться стонами, а не виной. Чужие мышцы под ладонями твёрже непробиваемой стали. Их даже прощупать не удается с первого раза, потому что напряжением в них ломает собственные пальцы. На второй Феликсу снисходительно позволяют, чуть расслабляясь. Волокна под кожей настолько натренированы, что кажется — в них вросло железо. Калёное, горячее, стирающее линии с ладоней ожогами. Соверши сейчас Феликс убийство — его ни за что не поймают, ведь отпечатки пальцев выжгло к ебени матери — дело развалится за неимением улик. Ожоги ползут болезненными метками по бокам, пояснице, вниз. Горят адским пламенем на заднице, когда чужие руки ту с нечеловеческой силой сжимают. Когда под бёдра подхватывают, тащат черт знает куда и опускают на пол, разворачивая к себе спиной. Его прибивают к стене. Дохрена неправильной стене какой-то. Гладкой слишком, на ощупь она — ну пиздец — кажется ламинированной. Холодной слишком, точно изнутри её жидким азотом залили. Поверхность скрипит под пальцами, когда Феликс неосознанно пытается сжать ладонь в кулак. Открывает глаза только потому что, понимает — увидеть сейчас он нихрена не может. Стоит ведь спиной к тому, кто настолько легко его сюда притащил. На затылке глаз нет, а значит можно. Открыть их можно и посмотреть что за херня скрипит под пальцами. Блядь. Зеркало. Начисто отполированное, гладкое, отражающее. В нём всё ахуительно видно. И его тоже. Сердце обращается камнем и скрывается вниз. Сердце — вынутый наружу истерзанный кусок мышцы. Сердце — гнилая рвань, что заходится в истерических ударах, ведь видит Феликс его. Его, блядь. Того, кому это сердце должно принадлежать. Чана. Выдох облегчения не удерживается внутри, раздирает глотку, пытаясь выплеснуться наружу. Выдохом облегчения Феликс давится, когда наконец мутная пленка сползает с глаз. Воспоминания резким ударом по черепу впиваются осколками в мозг: мрак улицы, магазин. Фонарь с желтым диском света на асфальте и он. У него в руках телефон. Он хмурится на экран, а потом на Феликса. Он морщится до того болезненно, что больно становится где-то там внутри. Он бьётся затылком о стену, к которой прислоняется и рухнул бы давно, если бы не она. Он напрягается всем телом, когда видит, что Феликс к нему яростным ураганом несётся и с усилием, вынуждая себя, делает шаг в сторону. Подальше. Выдыхает резко, когда понимает, что Феликс сам около него тормозит. Смотрит простужено на то, как Феликс судорожно тянет носом запах толстовки на пару размеров больше. Как борется со связью, как старается смотреть куда-то сквозь и не в глаза. Кивает, когда Феликс, истекая кровь, виной, разрухой — извиняется. И говорит, говорит, говорит, давясь словами: Это неправильно. Кивок. Я не хочу быть с тобой. Кивок. Я не собираюсь подчиняться связи. Кивок. А ты? Не собираюсь — кивок, но настолько тяжёлый, что давит мордой в асфальт. Уверенный настолько, что стальные прутья связи слегка отпускают. Убитый настолько, что Феликсу хочется попросить его пойти к Чану вместе. Но вместе им вообще нельзя. Вместе их теперь вообще не касается. Вместе им только дохнуть на разных концах города в идеале, а в реальности — в одном жилом комплексе. И Феликс отходит, потому что тянуть начинает снова. Феликс пятится, потому что страшно его оставить тут в одиночку. Феликс обещает себе, что когда вернётся домой, попросит Чана позвонить кому-нибудь, чтобы его с улицы забрали. Отогрели. Чтобы он там не разложился к чертям. Но делает это сам, доставая телефон и вызывая Хенджина. Под конец разговора слова даются сложнее. Под конец разговора и чем дальше Феликс отходит — ломать начинает зверски. Больно настолько, что идти в этой мути из пыток в башке, приходится касаясь рукой стен. На ощупь идти. Возвращаться домой не в стены, а в человека. Окончательно накрывает в лифте. Окончательно стирает память и пространство вокруг. Окончательно дробит сознание, а Феликс не понимает как добирается до коридора. И когда дверь со щелчком открывается, Феликс ещё там, на пути к ней. На пути к Чану. Почти валится на колени, но его успевают подхватить. Знакомые руки, знакомый запах, знакомый голос, которые Феликс едва ли воспринимает. Которые фоном, писком в ушах, фантомами призраков где-то во вне. И к этому знакомому — Феликс нутром тянется, льнет к рукам, к губам, к телу. Чан, видимо, понял. Всё понял — он какой угодно, только не тупой. Понял и дал то, что Феликс из него выбивал жаркими, грязными просьбами. Яростно, потому что тут кто угодно из себя выйдет. Кто угодно впадет в бешенство, когда оттрахать просят не потому что хочется секса, а потому что другого — не своего — человека из себя выбить нужно. И выбрал он самый подходящий вариант — перед зеркалом, чтобы картинка сочной яркостью перед глазами. Чтобы забываясь, можно было глаза открыть и увидеть-понять-вспомнить кто рядом. Был и будет. Вот же дерьмо. Феликс поднимает взгляд на зеркало и от одного только вида этого снова плывет в глазах. У Чана в разлитых до радужки зрачках — адовы костры, к которым не осмелились бы подойти даже бессмертные демоны. У Чана на губах застывает хищный оскал, по которому он развязно-медленно ведёт языком. У Чана взгляд обдолбанно-звериный. Он чёртов зверь, которого держали в клетке. Он чёртов зверь, случайно осознавший, что клетка не заперта. Он чёртов зверь, вырвавшийся наружу — голодный и яростный. Зверя, блядь, разозлили. Машины за окном гудят протяжно клаксонами, пачкают пространство огнями поворотников и фар. Оттенки красного проносятся по лицу Чана. Они заливают комнату, застревают у него в волосах, делая их огненными — и пламя это, кажется, разгорается, рикошетит в спину Феликса обжигающими искрами. Алый путается на влажных губах прочти глянцевым блеском. Туманит графитовые глазах. И это так чертовски Чану идёт. Это так чертовски впаивается в память, что теперь Чан — олицетворение красного. Его синоним. Прочная ассоциация. Новый любимый цвет Феликса. Тихим смешком позади окатывает, как крутым кипятком по внутренностям. Феликс не уверен издевательский он или оценивающий. Феликс не уверен схватят ли его сейчас за волосы и ёбнут башкой об остекление или оттрахают до разрыва связок и пары мышц внизу. Может быть — и то и другое разом. Может быть, Феликс на это пиздецки надеется, чтобы окончательно из черепа, из тела, из чертова сознания, подсознания, сверхсознания — выбить всё и всех, кроме Чана. У него зубы конкретно острые. Хуже лезвий. Хуже клыков в собачьей пасти — такими только чужие глотки рвать и не давиться. Хуже скальпирующих опасных бритв. И такой же точно острый взгляд. Внимательный. Изучает тело Феликса через зеркало, ведёт им от самых ног, задерживается на недавнем синяке у щиколотки, который Феликс пару дней назад себе случайно поставил — нехуй было по темнякам в квартире шариться. Каждый миллиметр сканирует, как какой-то сраный робот. На каждый, собой же оставленный засос, свирепеет, пока не вспоминает как ставил его вчерашней ночью. Он злой. Злой, как чёрт. Он злющий, блядь. В нём этой злобой закипает кровь. В нём этой злобой топит лёгкие и дыхание у Чана свистящее, рваное. Феликс эту ярость видит в глазах и не понимает — это всё блядское освещение виновато или по радужке глаз у него реально кровью разливается. От него густым мраком фонит — окутывает этой чертовщиной, как коконом. Людей с такой аурой избегают десятой дорогой, валят от них подальше, обходят, и в их сторону даже не смотрят. Не хотят на себе тяжесть их взгляда почувствовать, потому что выдержать ту тупо не в состоянии. Под такой ноги ломаются и жилы рвутся. Под такой у Феликса, в отличии этих слабаков, только стояк тяжелее становится — блестит в отражении смазкой, разводы которой по зеркалу каплей стекают. Он с этим мраком кровать делит и собирается разделить жизнь. А его самого вот — делят на одинаково равные, где одну половину Чаном мажет, а вторую — господи, блядь — его лучшим другом. И откровенно — за яростью прятаться проще, чем за страхом. Страхом, что однажды сорвёт не по детски. Что однажды Феликс добежит. Что однажды Чанбин не увернется. Что однажды запахом Чана все рецепторы под завязку не забьёт спасительно. Сейчас забивает другим. Забивает оглушительно плотно. Не только запахом. Забивает властным джимением, с которым Чан вынуждает его ноги шире расставить. Забивает звучным плевком, что попадает в точности на кольцо мышц. Чан его ягодицы ещё больше разводит, склоняет голову на бок. Любуется, как собственной вязкой слюной покрывает рефлекторно сжавшийся вход. Забивает тем, что он по заднице мощным ударом хлещет, вынуждая Феликса прогнуться, стиснув зубы. Тем, что Чан рукой собственный член перехватывает, толкается в него кулаком в пару размашистых движений и приставляет головку ко входу. Обводит крутым быстрым в круговую, размазывая там слюну. А следом дразнит, скользя головкой вверх-вниз, словно входить не собирается. Толкается недостаточно сильно, чтобы растянуть — но даже это мучительной пыткой внутри обжигает. Уходит от прикосновения, когда Феликс самостоятельно насадиться пытается. Отвешивает новый звонкий удар, что отражается от стен и виснет в воздухе гулом в ушах. Он ухмыляется Феликсу в зеркало с садистской насмешкой и отстраняется, чтобы в следующую секунду пальцами с огрубевшей кожей — по костяшки войти. Туго. Больно. Недостаточно. Нужно больше. Нужно большее. Но Чан только издевается, медленно сгибая пальцы внутри, давит на нервы с силой. Мстит за недавнее. Но на это настолько плевать, когда в его взгляде Феликс сквозь алый гнев — замечает тонну-другую любви. Чан тут же её скрывает, прячет подальше, оскаливаясь едко. Движения пальцами чаще и чаще — не вынимая, не уделяя внимания входу, ловя концентрацию исключительно на комке внутри. Чёртов психопат — он делает это специально. Делает это настолько четко и агрессивно, что замечать что-либо у Феликса не выходит совсем. Дыхание путается в глотке хрипами и теснит сознание куда-то в ебеня. Всё, как со стороны. Как не от себя словно Феликса его пальцами к херам вытолкало из собственного тела. Пот на лбу Чана блестит пронзающе-красной россыпью. Глаза закатываются, а язык мажет по наполненным кровью губам, когда тот видит, как Феликса выгибает. Как он глубоко стонет и звук этот тоже откуда-то издали — словно через слой намоченной ваты, забившейся в уши. Ноющее чувство опустошенности стягивает мышцы, когда пальцев Феликс больше не чувствует. Когда оборачивается назад, пытаясь хоть это вернуть себе. Когда его голову снова резко поворачивают обратно к зеркалу, а во вход вжимается адский стояк. Чан шипит что-то угрожающее, когда головка еле проходит. Больно. Жжется. То, что надо. У Чана на шее проступают каналы вен от напряжения, когда он толкается внутрь — мелко, но резко. Значит сдерживается. Какого хуя? Феликса несёт в чертовом желании почувствовать его всего целиком и он гонится за этим желанием. Отталкивается от зеркала насколько может, принимает Чана туго и тяжело. Дышит загнанно, но останавливаться не думает. Не позволяет Чану дать себе привыкнуть хоть на секунду. Сжимается вокруг него болезненно и ведёт тазом вперёд. Чан понимает. Правильно понимает, потому что перехватывает его поперёк талии — неверняка чтобы не наебнулся не вовремя — и вколачивается до искр по осям глазниц. Шлепки кожи о кожу резонируют с полустонами. От собственного члена к зеркалу тянется тонкая ниточка смазки. Рука Чана ползет вверх, перехватывает уже выше, чтобы ладонью лечь на колотящееся в истерике сердце. У него плоть горячая до ужаса, жжется с каждым толчком. Раздвигает мышцы, чтобы снова дать им сомкнуться, и снова толкнуться в них, только сильнее. Чёртов садист. Ладони на стекле оставляются запотевшую дымку вокруг них. Дыханием там же остаётся конденсатом, на котором в прошлом, восемнадцатилетний Феликс оставил бы рисунок сердечка или ещё какой сопливой херни. На которой сегодняшний Феликс едва может сконцентрировать внимание, потому что член внутри скользит тугой тяжестью по комку нервов. Потому что его напряжёнными венами полосует чувствительный вход, стоит только Чану почти полностью выйти. Потому что сознание раздирает вспышкой рваного, резкого толчка, который Феликса в зеркало вжимает. И никакого конденсата там больше нет — его стерло собственными губами. Жарко. Так невыносимо жарко и дышать нечем. Кислород весь выжгло к чертовой матери. Феликс утыкается лбом в стекло в поисках крупицы прохлады. Но насладиться ей удается всего пару секунд, потому что под подбородок тут же ложится горячечная ладонь. Умещается в точности на шее, давит на кадык, на сонную артерию с силой. Чан отнимает голову от зеркала и вынуждает смотреть. И Феликс ни себе, ни Чану не отказывает — смотрит, задерживая и так к чертям сбитое дыхание. От резких толчков, волосы как в замедленной съёмке разлетаются, не успевают за телом — их отбрасывает инерцией вперёд до нового толчка, до новых искр под рёбрами. У Чана рубашка небрежно расстегнута, сползла с плеч, открывая невменяемые совершенно перекаты мышц. Совершенные. Слишком красиво, чтобы не смотреть. У Чана на кончиках волос не высохшие капли воды. Пахучие и ледяные. У Чана каждую напрягшуюся жилу под кожей видно. Его руки сметает вниз, Чан впивается пальцами в ягодицы, удерживает Феликса на месте. На них вены разбухли от аритмично гоняемой крови. И Феликс понять не может что ему нравится больше — как Чан с мокрыми шлепками вколачивается без намека на нежность, или как он при этом выглядит. В глазах печёт, расщепляет роговицу едкой щелочью. В глазах сосуды разрывает кровью по белку. В глазах собирается разъедающая соль и влага в бесполезной попытке смочить пересохшую поверхность. Но Феликс держит их распахнутыми намерено. Ведь их так страшно, сука, закрыть. Так бесконечно страшно потерять под веками Чана хотя бы на секунду. Так иррационально накрывает паникой, что когда он их откроет — вместо Чана позади окажется другой. Поэтому Феликс смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Вбивает Чана в память так же, как в его тело вбивается член. Запоминает каждый хриплый выдох. Каждый оттенок стекающей ярости — каплями пота на его теле. Гасит себя им и подается задницей назад, чтобы ещё глубже, глубже, блядь. Чтобы до предела, до упора, то фатальной заполненности. Чтобы в Феликсе нихрена кроме Чана не осталось. Даже от себя самого — нихрена. Мир схлопывается до кровоточащей комнаты. Вязнет в черных дырах. Вселенная перестает существовать в принципе. Мир сужается до него и Чана. До него и Чана в нём. До низкого охрипшего рыка где-то позади, что прорывается, как сквозь толщу воды. До пульсации внутри, с которой вбиваться в его тело становится значительно труднее. До разлитого внизу живота — концентрата болезненных спазмов. И кажется — распаляющегося там же горючего. До полыхнувшей искры, что падает каплей в него, и даже мир в крошечной комнате, разносит к чертям вспышкой красного. Разрывает ошмётками оргазменной пытки и через гул в ушах на периферии слышится собственный голос протяжным густым не то матом, не то похвалой. — Чан… — выстанывает низко Феликс, пачкая зеркало рваными каплями вязкого. …Бин — разбивается в его мозгу, путанной мыслью. Твою ж мать.