Пустые слухи

В свою комнату Рене направляется быстрым шагом, точно несомая ветром. Не оттого, что ей хочется поскорее отдалиться от Лу, и не оттого, что так уж спешит на загадочное собрание у Тринетт. Просто она словно бы ощущает себя как в далëком детстве, когда от избытка счастья готова была перейти на бег или даже пуститься в пляс. Отворив дверь в комнату своих служанок, она обнаруживает их в помятой одежде и изрядном смятении. — Чем вы были заняты? — самым невинным тоном осведомляется Рене. — Спали! — выпаливает старшая, Жюли. — Разговаривали! — почти одновременно с ней отвечает младшая, Жанна. — Ну, сначала говорили, потом заснули! — Ну или разговаривали во сне… В следующий раз согласовывайте свои показания загодя, — иронически хмыкает Рене. Уж не ей осуждать, — да и хорошо, что Жюли коротает вечера с товаркой, а не с Гуго — она наслышана о том, как противный старикашка лаком до служанок. — Распорядитесь подать мне экипаж. Невозмутимо покивав на изумлëнное «в такой час?», Рене покидает свою комнату, устремляясь к выходу из дворца. Хоть бы Нанетта уже ждала её там — глупо получится, если они разминутся, ведь Рене не знает, где её покои… И точно в сказке, всë выходит так, как она загадала. — О, вы так скоро! — Нанетта, до того осматривавшая со всех сторон фигурно подстриженное деревцо, лучезарно улыбается ей. — Быть может, нам и вовсе удастся прибыть раньше всех? Разместившись в карете, они трогаются в путь. В один момент Рене внутренним чутьëм ощущает, что в её лицо внимательно всматриваются. — Вы не брызгали лимонным соком себе в глаза? Я неоднократно слышала, что это верное средство для придания живости взгляду… — И думать забудьте, если не желаете ослепнуть, — отрезает Рене. Суровость её тона адресована изобретателям подобных ухищрений для якобы красоты: будто неудобств вроде корсетов недостаточно, чтобы ещё и калечить себя. — Тогда буду знать. Но вы так сияете, что я и решила… Впрочем, если вы взволнованы предстоящим мероприятием, это вполне объяснимо! Рене, словно устыдившись того, что её приподнятое настроение так заметно, сжимает челюсть и отворачивается. Удача, однако, что Нанетта сама нашла ему обоснование. Отчего-то вспоминаются слова Олимпии о том, что собрание предназначено для тех, кто не довольствуется тем, что имеет, и желает большего. И Рене вдруг думается, что сейчас ей ничего более не нужно. Конечно, у неё по-прежнему множество желаний разной степени масштабности и осуществимости, но отныне у неё есть главное — честность перед самой собой. Её мысли перебивает задумчивый голос Нанетты: — Всё-таки ночью всё кажется таким… особенным. Как будто потусторонним… — Хм! Сейчас мы проезжаем крайне сомнительный квартал Парижа, где ночь — золотое время для всяких не менее сомнительных личностей, так что… — Ой, вы решительно непоэтично мыслите! — перебивает Нанетта весело. И обращается к вознице: — Нельзя ли побыстрее? — Ещё! — просит она, когда они и в самом деле ускоряются. — Здесь не гонки, никакого приза мы не получим! — усмехается Рене. — И что же? Всё равно хочется попытаться, ради чистого азарта! Спустя ещё десяток минут они прибывают к месту назначения. Нанетта вполголоса ворчит, обнаружив, что они и в самом деле вовсе не первые, и смеша своим возмущением Рене — но тут же забывает об этом, устремляясь к жасминовому кусту. Остаётся надеяться, что уж свои растения Монвуазен не опрыскивает какой-нибудь дрянью… — Что же, Фома Неверующий всё же изволил пожаловать? — раздаётся насмешливый голос. Кажется невозможным не заметить Олимпию, с её-то ростом — однако та возникает из тени, словно воровка. — Но ведь хозяйка вечера развеет все мои сомнения, подобно воскресшему Христу. — Рене поддерживает её богохульную риторику. Нанетта запрокидывает голову, обозревая небосвод, и очарованно выдыхает: — Какое волшебное сегодня небо… Звёзд не счесть, да такие яркие… — Покойный мой отец наверняка прочёл бы по ним будущее, — прибавляет Олимпия. Рене известно о том, что он слыл магом и чуть ли не некромантом — вероятно, дочь заразилась от него? Но почему же из всех сестёр Манчини — только она? — Я предпочитаю считать, что будущее строим мы сами, не оглядываясь ни на звёзды, ни на птиц, ни на какую-нибудь баранью печёнку, — твёрдо произносит Рене. — Уверены, что строите свою судьбу сами? Что никакой случай, никакое роковое стечение обстоятельств на неё не повлияло? И в самом деле: её материальное положение резко изменилось под влиянием Александра, а её мировоззрение… В лунном свете бронзовые кудри отливают серебром. — Судьба каждого человека суть творение многих, — начинает философствовать Рене. — Не трудами одного лишь Лево ведь перестраивается Версальский дворец? Олимпия хмыкает, поджимая губы. — Мой отец обучил Монвуазен гаданию. Кто знает — если бы не он, возможно, она не была бы на этом месте? — Любопытное у вас семейство, ничего не скажешь. А что же поделывает сейчас ваша сестра Гортензия? — Ах, вы будто тревожитесь о ней! Как трогательно! — Олимпия всплёскивает руками, — яд из её интонации можно сцеживать. — Ну полно вам, зачем вы… — Нанетта предпринимает беспомощную попытку примерить на себя роль миротворца, но её тут же прерывают. — Гортензия наконец-то свободна от гнёта своего мужа, благо он уже давно гниёт в земле. Сбежала в Рим к сестре Марии, потом в Англию. Когда-то их король сватался к ней, но наш дядя счёл его кандидатуру невыгодной. Теперь Гортензия всё-таки воссоединилась с ним, но лишь на правах фаворитки. — Тогда я за её судьбу спокойна, — откликается Рене. — Всё лучше, чем этот отвратительный Шарль. Вероятно, Олимпия не посвящена в причины, по которым тот отправился к праотцам — потому не стоит о них и упоминать. Тем не менее, её изящные черты вновь кривятся. — Если бы ваш любовничек в своё время соизволил ей помочь, а не витал в эмпиреях — её судьба могла бы сложиться гораздо лучше. Конечности мгновенно сковывает холод. У Рене были предположения, что их тайна — вовсе не тайна, но… Сначала мозг пронзает безумная мысль о том, что кто-то подслушал их с Лу сегодняшний разговор, но она тут же одёргивает себя: никому неведомо, что подлинно их отношения начались только сейчас. Для окружающих главное — что они регулярно пропадают друг у друга в покоях. — Какой мой любовничек? — уточняет Рене беспечно. Всё же вдруг Олимпия располагает недостоверными сведениями? — А у вас их много? Возможно, слыхали о таком Луи де Рогане? Нанетта громко ахает. Скованная данным ею обещанием не обсуждать эту тему, она лишь открывает и закрывает рот, словно рыба. Какая, вероятно ирония: она делилась далеко идущими планами на судьбу брата и Рене, когда между ними ничего не было (во всяком случае, ничего серьёзного)… — И отчего же вы считаете, что именно он должен был помочь? — Рене по-прежнему сохраняет невозмутимый вид. Осторожно озирается — не подслушает ли их кто-нибудь из гостей? — однако все кажутся поглощёнными своими заботами. — Оттого, что он был дружен не только с Жюлем, но и с нею. Уж человек его положения имел возможность избавить её от мужа. Не сдержавшись, Рене саркастически хмыкает: — Что же, по-вашему, он должен был стать провидцем, как ваш отец? И предугадать, что Шарль раскроет свою гнилую натуру? — Провидцем быть совсем не нужно. — Лицо Олимпии искажается ещё сильнее — неужели эзотерика для неё святое? — Достаточно не быть повесой. А его многочисленные… любови настолько затмили ему разум, что до подруги детства ему и дела не было. Рене напряжённо размышляет, что следует на это ответить. Конечно, она не знала всех деталей, да и Олимпия смотрела на вещи через свою призму восприятия, но… будь Рене на её месте, быть может, тоже злилась бы за сестру и искала виноватых? Бессмысленно, иррационально, и всё же… Тут голос подаёт Нанетта: — Я верно понимаю, что вы желаете оскорбить моего брата? Столь редкий и нетипичный для неё гнев звенит в её голосе, а руки сжимаются в кулаки столь стремительно, что Рене всерьёз пугается, уж не ударит ли она Олимпию. Занятную же картину они составляют рядом — этакие Давид с Голиафом. — За чудовище выдавали не вас. — Олимпия наклоняется с той же резкостью. — Шарль с самых первых дней брака безумствовал — уничтожал полотна и скульптуры, которые его воспалённому мозгу казались непристойными, искал у Гортензии любовников под кроватью… Рене закусывает губу, чтобы не рассмеяться — хоть ситуация и безрадостная, звучит это слишком потешно. — Уж крестник кардинала мог бы хоть что-нибудь придумать. — А вы — целая племянница кардинала, и что же? — Наше-то мнение для дяди весило менее всего. Мазаринетки, выгодные партии, товар на продажу. — Олимпия отворачивается, пряча лицо, но тут же яростно встряхивает головой. — Когда король наигрался с Марией, то выслал её из страны. Даже пенсию назначил, лишь бы её ноги во Франции не было. И вновь король… Одно его упоминание вызывает желание посочувствовать, но эта искра мгновенно гаснет, стоит вспомнить желчную натуру Олимпии. — Ну а я-то вас чем прогневила? — Рене решается осторожно спросить. — Даже влияние моё гораздо меньше вашего, нам с вами делить нечего. — Мир вокруг вас не вращается, — почти выплёвывает Олимпия. — Не одну вас я не люблю. Моё презрение адресовано всем любовницам, что были у Рогана, и всем, что ещё будут. Будут. Не то чтобы Рене загадывала наперёд, не то чтобы верила в вечную любовь — но это простое слово неприятно царапает внутри. Уголки губ чуть дрожат, когда она цепляет на лицо фальшивую улыбку. — Ради всего святого, только не говорите, что ревнуете! Мне известно, что связь с вами — дела давно минувших дней. Олимпия взирает на Рене со смесью снисхождения и едва ли не брезгливости. — Помилуйте, какая ревность! Мне лишь неприятны все те, ради кого он напрочь позабыл старую дружбу. И вы, и Софи, и Мари, и та актриса-простолюдинка, на которой он чуть было не женился. Тяжесть на душе делается сильнее. Конечно, Рене прекрасно знала, что у Лу был богатый опыт, богаче, чем у неё — но женитьба, пусть и несостоявшаяся, звучит слишком серьёзно… Нанетта возмущённо сопит, кажется, готовая высказаться — как вдруг собравшихся окликает Монвуазен. Та увлекает всех за собой в потайной ход — после пары десятков крутых ступенек взглядам собравшихся открывается искажённая версия церкви. Свечи — чёрные, вместо икон — пентаграммы и изображения Бафомета, да и крест перевёрнутый, дьявольский. Рене устраивается на скамье, стараясь внутренне приободрить себя насмешкой: ай Монвуазен да актриса, уж и посудину с вином в виде черепа на импровизированный алтарь водрузила… но что, если череп и впрямь настоящий, а красная жидкость — и впрямь кровь? Она не рискует пристально рассматривать гостей, но делает вывод, что данное мероприятие почтили своим присутствием сплошь одни женщины. Монвуазен называет их дочерьми Лилит; то выкрикивает немыслимую тарабарщину на мнимой латыни, то вновь переходит на французский, проклиная собравшихся и осеняя их обратным крёстным знамением. Воздух наполнен адской смесью густых душных запахов — наверное, и сама Бонна не различила бы в ней отдельные ноты. Даже возгласы Монвуазен и барабанный бой не мешают Рене услышать тихий поражённый вздох Нанетты. Она берёт ту за руку, слегка поглаживая, точно пытаясь передать зашифрованное послание: мне здесь тоже не слишком нравится, но я должна. Дамы цепочкой выстраиваются у Монвуазен и других её коллег по ремеслу, покупая различные флакончики и коробочки — уж очевидно, не с духами или пудрой. Когда очередь доходит до Олимпии, Рене навостряет уши, как гончая, выцепляя слова: «отвар спорыньи». Это что же, она задумала заразить кого-то Антониевым огнём? Десяток женщин разных возрастов, скудно одетых и вовсе в костюме Евы, с нарисованными на телах неведомыми символами, увешанные амулетами, исполняют дикое подобие ритуальной пляски. Рене сразу думает о вакханках, но эти дамы явно одурманены далеко не вином… и всё же в этом зрелище есть нечто завораживающее. Как они свободны и необузданны — хаотичные прыжки и резкие повороты не имеют ничего общего с придворными танцами, выверенными до мельчайшего движения… да и не то чтобы Рене было совсем уж неприятно зрелище обнажённых женщин… Жуткая вонь мешает дышать и туманит разум. Они понемногу смыкают кольцо вокруг неё, и тут ей вспоминаются легенды о феях, что водят хороводы на лугах и способны затанцевать случайного путника до смерти… «Тоже мне феи», — насмешливо парирует Рене сама себе — и всё же эта ассоциация помогает немного сбросить морок. Равно как и такой знакомый голос, зовущий её по имени. Нанетта протягивает руку (надо же, даже не заметила, как они разделились), хотя помощь требуется скорее ей… и Рене хватается за тонкое запястье, как за спасательный трос, вырываясь из круга и следуя к выходу. — Куда это вы, мадемуазель? — вопрошает Монвуазен с интонацией радушной хозяйки. Рене собирает в кулак всю дарованную ей богом или дьяволом иронию, чтобы невозмутимо ответить: — Прошу простить, что вынуждена покинуть данное мероприятие. Меня оно совершенно не впечатлило. По сравнению с приёмами принца Филиппа — просто детский лепет! И, сознавая уже, что на чёрные мессы ей дорога отныне заказана, едва ли не выбегает на свежий воздух. Не такой уж он и свежий, учитывая доносящееся с Сены амбре, но всё познаётся в сравнении. По пути её настигает одна из танцовщиц, наиболее одетая и кажущаяся наиболее трезвой, и вручает какой-то пузырёк, бормоча под нос «примите хотя бы сувенир на память». Рене помещает его в удачно нашитый на платье карман, надеясь, что в дороге тот не разобьётся — как-никак, отказываться от улики глупо. Нанетта продолжает дрожать, и Рене обнимает её за плечи, мягко и размеренно призывая дышать глубже. Она гораздо более впечатлительная натура, и о ней стоит позаботиться, но это не кажется чем-то обременительным. Постепенно Нанетта успокаивается, однако всё ещё выглядит напряжённой — и когда они уже садятся в экипаж, Рене спрашивает: — Помните какие-нибудь стихи? Читайте. — О, как раз стараюсь заучивать наизусть! — немедленно оживляется та. — Меня всё же, похоже, немного заинтересовали литературой. Последним читала Франсуа Вийона… Кашлянув и набрав в грудь воздуха, Нанетта начинает декламировать:

От жажды умираю над ручьём,

Смеюсь сквозь слёзы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошёл, везде мой дом,

Чужбина мне — страна моя родная…

Сперва её голос звучит неуверенно, однако постепенно набирает силу. Иногда она путает или забывает слова, и Рене шёпотом подсказывает. Баллада беспутного висельника построена на противоречиях и парадоксах, и это определённо случайность, совпадение, но… — И всё-таки какие страшные речи произносила эта Монвуазен! — восклицает Нанетта после небольшой паузы. — Это просто мешанина латинообразных слов, не имеющая никакого смысла. Ничего в этом нет страшного. — Как хорошо, что вы сказали! Мне латынь никак не даётся. Вот Марго, средняя наша сестра, её пристально изучает. И очень важничает, что много выучила! — О, так всё-таки чему-то да учат у вас девушек? — Рене подхватывает тему, памятуя об их недавней беседе. — А это всё Лу. — Лицо Нанетты озаряет широкая улыбка. — Иначе мы бы мало что сверх самого необходимого знали. У Марго к латыни склонность, у Жанны к словесности — правда, выражается это по большей части в сочинении эпиграмм… Так и привечай месье Манчини у себя дома! Рене хихикает, размышляя: хорошо, если навыки стихосложения у неё лучше, нежели у брата… — Вот, учителей с трудом, но нашёл. У меня к наукам склонности нет — так мне просто книги подкидывает. Я же после «Астреи» ни к чему не прикасалась. Нанетта вновь улыбается и совсем другим тоном бросает: — Вот хватает у этой Олимпии наглости в чём-то обвинять! — У меня никогда не было ни сестёр, ни братьев, — откликается Рене задумчиво. — Я не могу знать, каково это. Лу заботится о вас, она… она заботится о своих сёстрах, или, по крайней мере, полагает так. — Быть может, она и не дурной человек и её можно понять. — Нанетта фыркает, отворачиваясь к окну. — Но ни капли не хочется. — В этом я с вами солидарна. Рене тоже глядит в окно, за которым царит уже кромешная тьма. В Англии улицы освещают некие светильники — отчего не устроят подобного во Франции? Или бюджета хватает только на праздники и на войны? Размышления прерывает совсем тихое и деликатное уточнение: — То, что Олимпия говорила про вас с Лу… это всё-таки правда? Утаивать что-либо уже совершенно бессмысленно, но как растолковать лучше, Рене не знает, и потому лишь молча кивает. — Ах. Я подумала, что сделала неправильные выводы, а потом и Лу просил меня не обсуждать это ни с кем… Порой мне казалось, что я сошла с ума и воображаю себе то, чего нет… — Нанетта тягостно вздыхает. — Если кто-то и сошёл с ума, это определённо не вы. Только в кустах я никому не отдавалась и, как можете судить, никого не понесла. Ответом служит сконфуженное фырканье, и тут же Нанетта горячо выпаливает: — Всё же не передать словами, как я рада оказаться правой! Просто вы сразу мне понравились… так неловко, что я, должно быть, напугала вас своим напором… Рене улыбается её сердечному порыву, приглаживает распушившиеся рыжие пряди, создающие подобие ореола. — Напугать меня — задача не из лёгких. Но разве… не имею цели вас обидеть, только разве вам не все нравятся? — Поначалу — может быть, и все. — Нанетта морщит нос, раздумывая. — Обычно я замечаю в людях в первую очередь хорошее. Однако потом могу охладеть или вовсе разочароваться. Но точно не в вас. И, удивлённо расширив глаза, в которых, тем не менее, пляшут искры веселья, спрашивает: — А про приёмы принца Филиппа — это правда? К Версалю они подъезжают, уже почти клюя носом. Рене встряхивает головой, сбрасывая дремоту, и проверяет сохранность флакона в кармане. Ко дворцу они направляются под хруст гравия под ногами и свист ночных птиц. Рене укладывает в голове выводы: она удостоверилась, что деятельность Монвуазен и её… коллег не ограничивается шарлатанскими, но безобидными предсказаниями; узнала, чего хочет Олимпия, и заполучила тот самый злополучный флакон… — Нанетта! — Рене слышит знакомый голос. — Хорошенькое время для променада ты выбрала! Лу, уже официально одетый и вооружëнный, быстрым шагом приближается к ним. Полы жюстокора летят за ним, как крылья. Рене и не предполагала, что он может быть на службе в этот час. Лу переводит удивлëнный взгляд с сестры на неё, а затем смотрит в упор только на Нанетту, словно никого более здесь не присутствует. — Я была на приëме, а там… Чëрные мессы! Призыв дьявола! Яды! Слова вырываются из Нанетты так резко, точно её ими тошнит. — Я твоим увлечениям никак не препятствовал, но это… Что за безумие? Лу хмурится, по-прежнему настойчиво игнорируя Рене. Разочарован, — думается ей. Считает, что она наврала ему… даром что ни слова лжи не было произнесено. Мысль о том, что теперь всë кончено, горька и привычна, словно скудная пища из её прошлых лет. — Я же не знала! — Нанетта бросается к нему, кладя голову на его плечо, и Лу прижимает её к себе, утешительно гладя по волосам. Рене лишняя, она должна уйти — но от этой семейной сцены веет таким теплом, что хочется стать её частью хоть на миг, несмотря ни на что. Подойдя с другого бока, Рене также приникает к Лу — их разница в росте слишком невелика, и чтобы её голова оказалась у его плеча, приходится нагнуться. Лу немедленно обнимает её — тем нежным и бережным жестом, тем платоническим типом касаний, который так знаком и так мил Рене. Невидимые когти, стиснувшие сердце, разжимаются. Что за шекспировскую драму она надумала на ровном месте? Вероятно, Лу предполагал, что Рене захочет держать всё в тайне — вот и оберегал этот секрет Полишинеля. Обернувшись на них — судя по шороху тканей — Нанетта заворожённо произносит: — Я всё знаю. — Учёные мужи долгие века изучают этот мир, пытаясь постичь хотя бы малую долю его тайн… А ты уже успела всё узнать! — с ласковой шутливостью откликается Лу. — Ты понял, о чём я. Лу определённо догадывается, что на посещение этого, с позволения сказать, приёма Рене толкнуло отнюдь не праздное любопытство. Однако присутствие Нанетты, пусть и ставшей более осмотрительной и менее беспечной, помешало бы им обсуждать её службу. Распрощавшись с ними обоими, Рене возвращается к себе, приготовляясь ко сну с помощью уже действительно полусонных служанок и надеясь на то, что чёрные мессы ей не пригрезятся. Просыпается она от цветочного аромата. Жюли аккуратно ставит вазу на стол: — Доброе утро, мадемуазель. Вот, просили передать. Десятка полтора ирисов различных расцветок. Даже если бы у Рене были сомнения по поводу отправителя, сорт цветов не оставляет никаких разночтений. — Вы так крепко спали, что я не решилась вас будить, — почти виновато бормочет служанка. Быть может, и сама проспала? — Вы пропустили завтрак, но я сейчас же принесу вам что-нибудь с кухни. — Цветы я, с вашего позволения, жевать не буду, так что благодарю вас! — смеётся Рене. Особую весёлость придаёт мысль о том, сколь дерзко с её стороны было пропустить очередной спектакль Его Величества в виде принятия пищи — но ведь у неё было на то серьёзное оправдание: она ищет отравительницу того самого Величества! — Сегодня состоится военный смотр, и вам стоит его посетить, — бросает Жюли на ходу, удаляясь за дверь. Странно, что сегодня, а не завтра, как планировалось. Впрочем, ничего странного — должно быть, король так спешит похвалиться мощью Франции (а следовательно, и своей), что не может ждать. Отбросив совсем уж безумные страхи по поводу возможности отравления цветов, Рене подходит к букету. Вдыхает тонкий аромат, гладит нежные лепестки — приятно думать о том, что если она Ирида, то ирисы — её цветы по праву. Полученный на мессе «сувенир» она прячет в сундуке с косметикой, благо пользуется ею нечасто (пудрой не пользуется и вовсе, выяснив однажды, что в сочетании с её смуглым цветом кожи та делает её похожей на Педролино из комедии дель арте). Поскорее бы узнать, что там за дрянь… По пути к месту проведения смотра Рене пересекается с Нанеттой, и это означает две хорошие новости: во-первых, та больше не выглядит подавленной, а во-вторых, стоять на жаре и глазеть на военных будет чуть менее скучно. — Надеюсь, я успею проводить мужа. Он капитан роты жандармов, и я беспокоюсь… — Нанетта рвано выдыхает, комкая в руке платок с вышитой на нём лилией. — Конечно, эта безделица его никак не спасёт, но…       — Но может поднять боевой дух, — подхватывает Рене. — Именно! Но скажите, как, по-вашему, получился у меня узор? Вспоминая об Альцестах и Оронтах, она осторожно замечает: — Ну… несколько кривовато. Впрочем, учитывая значение лилии, в этом можно найти нечто… хм, символичное. Бравурный марш звучит выразительно и воодушевляюще — и это единственное, что сейчас радует. Яростно обмахиваясь веером и тем самым нагоняя чуть ли не настоящий Борей, Рене не может не размышлять: каково же тогда в такую погоду солдатам в их обмундировании? А уж учитывая, что жара — лишь меньшее из зол… Как прекрасен был бы мир, если бы желающие откусить кусок чужого — или считаемого своим — пирога правители попросту выходили бы друг против друга один на один… — Надо же, а я взяла с собой ещё один веер, на случай, если у вас его не окажется! — Нанетта прерывает несбыточные грёзы. Эта забота подкупает, и Рене польщённо улыбается: — Тогда обмахивайтесь обоими! Вы, вероятно, к солнцу чувствительнее. Нанетта следует этому совету, а после приставляет оба веера к плечам, задорно восклицая: — Смотрите, я птица! Её живость и непосредственность контрастируют с окружающей обстановкой, так что Рене не может не улыбнуться. Тут Нанетта вытягивает шею, вглядываясь в шеренгу военных, поднимает свои «крылья» и машет кому-то. Зрелый мужчина направляется в их сторону и спешивается, и его суровые черты смягчаются, когда он глядит на Нанетту и подносит её руку к губам. Она тянется к его плечам, и он заключает её в объятия. Нанетта утыкается в его грудь, а Рене невольно думает: нет, с такой разницей в росте неудобно! — Познакомьтесь с Франсуа де Роганом, моим супругом! Это Рене де Ноай, моя… — Нанетта запинается, вероятно, не понимая, как следует обозначить её роль. И Рене приходит на помощь: — Мы подруги. Не то чтобы это утверждение было совершенно справедливым — но точно справедливее, чем год назад, когда Нанетта жаждала стать её подругой, или полгода назад, когда Рене сочинила отговорку для отца, почему она получает корреспонденцию от рода Роганов. Задерживаться, разумеется, нельзя, и Нанетта, вручив мужу свой дар, быстро обнимает его на прощание. Шепнув ей что-то на ухо и учтиво кивнув им обеим напоследок, Франсуа возвращается в седло и удаляется. — Это что же, муж ниже вас по положению, раз носит вашу фамилию? — Рене в силах сдержать своё любопытство. — О, нет, он мой двоюродный брат. Правда, мы не виделись до того, как родители задумали нас поженить, так что я его даже дальним родственником не считала. Рене отмахивается от невесть откуда взявшегося лёгкого разочарования прежде чем успевает осознать его. Что ж, браки между кузенами — обычное дело и среди монархов, не говоря уже о менее высокопоставленных особах. — Я рада, что Лу остаётся, — вздыхает Нанетта. — Верно, Его Величество ценит его, раз не посылает на поле боя. Рене закусывает щёку изнутри, чтобы сардонически не рассмеяться. И всё же радость эту она разделяет. После почти двухчасового стояния на открытой местности версальские сады кажутся подлинным Элизиумом. Разминувшись с Нанеттой, Рене направляется к фонтану Латоны, чтобы хотя бы немного освежиться. Поскольку короля поблизости нет, струи не бьют из лягушачьих и черепашьих ртов, и Рене окунает в воду руку почти по локоть. Фонтан давно ей приглянулся — эти звери ей нравятся, несмотря на невесёлый сюжет, в который они вписаны. Подумать только: крестьяне повиновались воле одной богини — и этим снискали гнев другой! Неужели в этом и замысел — напоминать простым смертным, что они лишь марионетки в чужих руках? — Могу полить вас, если желаете! — Звонкий голос отвлекает Рене от дум, и обернувшись, она замечает Лу, и в самом деле набирающего воду в горсти. Она не может даже театрально возмутиться, поскольку рада своей удаче. Умостившись рядом на бортике, Лу аккуратно, чуть ли не по капле орошает её плечи и грудь. Освежающая прохлада удивительно приятна, и улыбка появляется на лице сама собой. — Ну вот вы и расцвели, — торжествующе возвещает Лу, отслеживая, кажется, путь особенно беспардонной капли, пробирающейся в декольте. — Благодарю… Но к слову о цветении! Вы в самом деле желаете стать врагом Ленотра, раз уж в прошлом году у вас это не получилось? — О, ни в коем разе! Напротив, я обратился к нему с просьбой показать лучшие экземпляры. Сначала, конечно, очень ворчал… но потом вдруг как выпалит: «помню, я в ваши годы…» — Лу закатывает глаза. — Надо же, старик не чужд сентиментальности! — Хихикнув, Рене начинает рассуждать с серьёзной задумчивостью: — Синие ирисы должны символизировать вашу верность, розовые — нежность, фиолетовые… мм… что вы печалитесь обо мне? Или восхищаетесь? А жёлтые — что ненавидите и готовы предать?! Она совсем уж картинно ахает, и Лу со смешком мотает головой. — Мне нет дела до того, какие значения придают цветам. Я всего лишь захотел порадовать вас разнообразием. — И в этом вы тоже преуспели. Они берутся за руки, улыбаясь друг другу, и Рене безотчётно думает: какое они, должно быть, производят впечатление со стороны — ну хоть сейчас романтическую гравюру пиши! И это её уже и не смущает. — Впрочем, ваши толкования вполне можно счесть верными — разумеется, за исключением последнего. — Лу качает ногой, звучно ударяя о бортик набойкой туфли. — Я о вас в некоторой мере печалюсь. Ходить по всяким шабашам, вычисляя ту, кто желает отравить… — На шабаши не ходят, на шабаши летают, — со знанием дела парирует Рене. — И меня туда больше уже не пустят. Что не снимает с меня моей задачи. Лу хмурится, поджимает губы и тут же горячо, взвинченно шепчет: — Вы с меня намедни клятву взяли, чтобы я ни во что не ввязывался. Так и вы поклянитесь, что будете себя беречь и в пекло не соваться. Я понимаю, что вы смелая, но если… — его голос срывается, — если с вами что-то случится, толку от этой смелости ведь не будет. Откровенное беспокойство в его интонации трогает сердце и даже отбивает возникшее в начале реплики желание как-нибудь сострить — про кровь или про Библию… Рене серьёзно заявляет: «клянусь», и тотчас же выдыхает: «но…» — Вы всегда вольны обратиться ко мне за любой помощью. Даже если это будет не в моей власти, я приложу все усилия. — Буду иметь это в виду. — Рене игриво склоняет голову — теперь пошутить всё-таки хочется: — Вы точно королю служите? Лу вдруг отчаянно краснеет, пряча взгляд и оправляя манжеты… Не думает же он, в самом деле, что после их вчерашней беседы Рене всерьёз обвиняет его в плетении заговора? — Ну что вы, я просто… — Не желаете ли отвлечься от всех этих тягостных мыслей? — Лу прерывает её, вмиг взяв себя в руки. — До того, как встретить вас, я собирался совершить прогулку верхом — не составите ли компанию? — Вы приглашаете меня на свидание? — Рене кокетливо взмахивает ресницами. — Но не чересчур ли людным оно будет? Слуги… — И на что нам слуги? Будто я один не умею с лошадьми управиться. Я ведь даже, — Лу ядовито усмехается, — одеваться и раздеваться самостоятельно обучен — мне нет нужды из этого целое представление устраивать! Рене разражается коварным смехом, раскусив неприкрытый намёк, и отправляется к себе — переодеться во что-нибудь поудобнее. Облачение в мужской наряд требует не слишком много времени и не слишком много посторонней помощи — дольше приходится разыскивать деликатные детали гардероба, которые дамы, во всяком случае благородные, обыкновенно не носят — панталоны и чулки. С Лу Рене встречается у конюшен — он окидывает её восторженным взглядом, а после лукаво усмехается: — Это вы нарочно под меня подладились? Рене сравнивает их костюмы — и впрямь похожей гвардейской красно-синей расцветки, и сконфуженно ворчит: — Что было, то и надела — у меня в гардеробе мужского платья не так уж много! Посмеиваясь, Лу скармливает яблоко уже знакомому ей коню берберийской породы, которого уже снаряжают для прогулки. — Вы, кажется, нечасто ездите верхом? Возможно, лучше вам прокатиться со мной на Селиме? — Что вы! Во-первых, он нас двоих не выдержит — вон какой он маленький… — Маленький?! — Глаза Лу расширяются от удивления и едва ли не возмущения. — Это сильный зверь, и на поле боя бывал… Ничего я, скажи, не маленький! — Он ласково обращается к Селиму, почёсывая его шею. Тот не желает говорить ничего, кроме «пфф», и Рене хихикает. — Хорошо, только я всё равно должна кататься на своей лошади. Моя Донна Эльвира и так постоянно скучает. — Донна… Эльвира? — растерянно переспрашивает Лу. — Почему такое имя? — Неофициально я зову её просто Донной! Она андалузской породы, а следовательно, испанка, отсюда и имя — только и всего. Мужа-вертихвоста у неё, по счастью, нет! Наконец, обе лошади оказываются должным образом подготовлены, Лу помогает Рене разместиться в седле — то проверяя, надёжно ли её стопы держатся в стременах, то удостоверяясь, что её плечи развёрнуты прямо… Когда он с еле слышным «выпрямитесь, иначе завалитесь набок» откровенно скользит рукой по её спине и ниже, Рене торжествующе выпаливает: — Ну я же говорила, что коварство вам не чуждо! — Отчего нельзя совместить приятное с полезным? — Не смутившись, Лу напоследок совсем уж непрофессионально оглаживает её бедро и возвращается к своему коню, быстро и ловко запрыгивая на его спину. Для Рене верховая езда не слишком привычна, потому Донна движется спокойным шагом. Селим тоже не торопится, усмирённый Лу, идёт плечом к плечу с ней — пусть по его реакции и заметно, что он с куда большей охотой перешёл бы на рысь. В лесу прохладно и умиротворённо, и Рене ловит себя на мысли, что уже привыкает к таким визитам. — Вы про имя спрашивали. И это при том, что своего коня в честь султана назвали? — А это и не я назвал, я его уже с именем взял. Он из Алжира, а заводчику что Алжир, что Турция — всё едино. — Рене по голосу уже распознаёт, что Лу закатывает глаза. — Ну сородичей-то своих он, чай, не убивал? — Не убивал, понятно — только султана за то прозвали Суровым, а коня — за дурной, по чьему-то глупому суждению, норов. При мне он таким не бывал. Я бы тоже стал суровым, если бы меня голодом морили. — Как в вашем детстве при дворе было? — Рене вспоминает их прошлогоднюю беседу. Лу отмахивается, как-то сконфуженно бормоча: — Да это ничего. В сравнении с вами… — Он с вами хороший, — тут же пресекает его Рене. — Не дурной ни в коем разе. — Верно. Лу принимает опосредованный комплимент с почти горделивой улыбкой. Рене смотрит на них сверху вниз — Донна существенно выше Селима: как лицо Лу пересекают то полосы света, то кружевные тени; как его конь прядает ухом, отгоняя мошек… Тут ей приходится крепче схватиться за поводья, потому что она чуть не заваливается набок. Загляделась! — Подумать только, раньше я могла лишь мечтать о том, чтобы кататься верхом… В детстве довольствовалась тем, что скакала на палке, воображая себя наездницей. — Я вам положительно поражаюсь, — тихо выдыхает Лу. — Поведайте мне, как вам, при вашем-то положении, удалось пронести через годы ваш оптимизм и фантазию? В интонации его сквозит восхищение, но не одно оно — к нему примешивается что-то смутное, сложноразличимое. Похожее на отголосок давней тоски. — Здесь нет особого секрета, я единственно на этом и держалась. Я ведь не от праздности привыкла жить одним днём и не заглядывать в будущее, а от неуверенности в том, наступит ли следующий. Рене пускается в рассуждения, мысленно возвращаясь во времена, кажущиеся теперь совсем далёкими. И сознаёт, что когда её думы ограняются высказанными словами, она начинает понимать себя лучше. — Фантазия мне неплохо в этом помогала. Иногда я представляла, будто ем не чёрствый хлеб и простую похлёбку, а самые изысканные яства. Или воображала порой, будто мои наряды настолько роскошны, что моим пышным юбкам не протиснуться в дверь. У нас с Мариэль, моей подругой… и не только подругой, была даже такая игра — хвалить мои наряды. «Как великолепны эти драгоценные камни, как переливаются они на солнце! Что за кружева, это поистине ювелирная работа!» Цитируя, Рене поводит рукой в воздухе, перебирая ткань воображаемого платья. — А однажды она вдруг сказала: что за нелепый фарс, это ничего не изменит! А я вдруг так расстроилась, что больше с ней и не разговаривала. Глупо, правда? Лу качает головой. — Но вы же и так сознавали, что это всего-навсего обман, нужный для утешения. Или… быть может, Мариэль тоже хотелось, чтобы и вы ей в ответ восхищались? — Возможно, что и так… — Рене малость конфузится, но тут же продолжает: — Конечно, сейчас гедонисткой быть не в пример удобнее и приятнее. Однако у многих представление о гедонизме слишком вульгарное. — Ваша правда. Принято полагать, будто любой гедонист мечтает о Шлараффии, где он будет лежать целыми днями и лишь иногда раскрывать рот, чтобы с деревьев туда падали булки… — Ну, положим, булки на деревьях — идея и неплохая. — Рене мечтательно закатывает глаза. — Но уж конечно, если бы я только и делала, что бездельничала, мне бы это быстро наскучило! Нет, гедонизм означает способность находить нечто приятное в чём угодно, даже в ситуациях, которые к удовольствию отнюдь не располагают. — А учитывая, что у вас, равно как и у меня, присутствуют большие сомнения в существовании загробной жизни, — с энтузиазмом подхватывает Лу, — вас, верно, не убеждают призывы держаться аскезы в надежде на то, что в раю ваше смирение будет вознаграждено. — Да мне и рай-то представляется по рассказам довольно тоскливым местом… — Слышал бы вас Жак-Бенинь! — Лу ехидно бросает Рене её же давнюю реплику, и оба они заливаются смехом от намёка. Селим с укоризной — так, во всяком случае, кажется Рене — фыркает. — На наше счастье, он не любитель подобного досуга… Рене замолкает, смакуя ощущения: согревающее, а не обжигающее солнце, шёпот листьев, редкие трели птиц, приятная беседа… удовольствия простые и доступные, но от того не менее ценное. — О чём я толковала? Ах, да. Я не могу сказать, что в моей прежней жизни были одни лишения — хотя бы потому, что в ней всегда были книги. Матушка привила мне любовь к литературе, и я сызмальства читала всё на свете — от античных пьес до философских трактатов. Больше, конечно, я любила весёлое. А однажды книголюбие это и вовсе заставило меня поступить совершенно нерационально… Она вздыхает — признание собственной горячности, пусть и ситуативной, по-прежнему вводит её в некоторое смятение. — Мы тогда уже распродали всё ценное, но библиотека сохранялась. Одной из моих любимых книг был «Ланселот-Грааль» — издание, конечно, не первое, но всё равно старинное… — Ланселот? — Лу чуть не подскакивает в седле. — Теперь я вам начинаю завидовать! Да и у нас в Бретани едва ли не культ вокруг артуровских легенд… — И я их люблю, но тогда мне казалось, что продажа такой редкости — крайне выгодное предприятие. Я прожила один день, убеждая себя, что сделала всё правильно, второй… а на третий рванула в лавку и выкупила книгу… С процентами! — Счастье, что она осталась в хороших руках. Многим ведь решительно всё равно, что пылится у них на полках, лишь бы было чем похвастать. — Лу неодобрительно кривится. — Теперь уж я никому это сокровище не отдам, даже если мне за него миллион ливров заплатят. И пьесы Мольера никому не отдам, даже если его признают наиглавнейшим безбожником и врагом государства! — почти гневно восклицает Рене, от экспрессии дёрнув на себя поводья. Донна недовольно ржёт, и Рене гладит её по шее с тихим «прости, хорошая, не тебе», и продолжает: — Это та вещь, без которой я определённо не была бы собою. Не помню, что было первым — тексты или спектакли, но с тех пор я влюбилась в его творчество. Надо же, как, оказывается, легко говорить — «влюбилась». — Спектакли? — переспрашивает Лу. — Но… как же вы на них попадали? — Эх, месье де Роган, — ласково укоряет Рене, — по вам всё же заметно, что вы с золотой ложкой во рту родились! Труппа Мольера тогда ещё выступала главным образом на открытом воздухе, и я смотрела издалека, делая вид, будто просто проходила мимо. Пару раз меня отгоняли, но обычно я была осторожна. Лу живо возмущается: — Мне думается, актёрам должно быть лестно, что за ними наблюдают — пусть даже и бесплатно! — А актрисам? Вопрос срывается с губ практически машинально. В нём звенит какая-то чрезмерная, нервическая весёлость, которую Рене замечала за собой в моменты смятения. — Что? — Ну, я слышала, что вы некой актрисой восхищались настолько, что даже замуж её позвали! Голос Рене звучит всё так же деланно-весело, но что в её реплике может почудиться Лу? Ревность? Упрёк? — Откуда у вас такие сведения? — От Олимпии. — Рене тут же прибавляет, дабы не стать неверно понятой: — Я у неё ничего не выспрашивала, она сама о вас заговорила. С лица Лу исчезает даже тень улыбки. После некоторого молчания он наконец изрекает: — Не хотел бы я, чтобы вы узнали об этом… так. Но раз ждать подходящего момента и подбирать нужные слова уже бессмысленно — я не могу оставить вас в неведении. Неужели сейчас откроется нечто, способное разочаровать, заставить думать о нём дурно? Прежде Рене с готовностью ухватилась бы за эту возможность, но теперь внутри что-то холодеет. Впрочем, полно ей делать преждевременные выводы! — Мне тогда едва минуло двадцать. Вы ведь знаете, я вовсе не поклонник театра — на «Дон Хуана» отправился только потому что Жюль упросил. А там возьми и окажись она. Тереза. — Дюпарк?! — восклицает Рене, совершенно позабыв о своих переживаниях. — Вы что же, видели её? — Лу оживляется вслед за ней. — Была наслышана о ней и её танцах, а вот видеть, кажется, не довелось. По крайней мере, я такого не помню. — Неудивительно — у Мольера ей доставались роли даже не второго плана, а третьего. Однако «Дон Хуан» был исключением — Тереза играла Донну Эльвиру и была просто великолепна. Ничей актёрский дар, ничья харизма не производила на меня прежде такого впечатления. — Вы так рассказываете, что теперь уже я начинаю вам завидовать! — в интонации Рене звучит ирония, но говорит она чистую правду. — Я только наброски её портретов в сборнике пьес и помню. — И танцы — этого ни один рисунок не передаст. Нечто дикое, необузданное — совсем не такое, что танцуют на балах. Я принялся расспрашивать, что это за актриса — узнал, что она недавно овдовела, что у неё масса поклонников среди представителей знатнейших родов. Да что там — и сам король на неё заглядывался. Губы Лу сжимаются в линию, между бровей залегает глубокая складка. Право, что за ирония судьбы — чуть ли не всех женщин делить с Его Величеством? — Но вас это не остановило, — не спрашивает, а утверждает Рене. Целеустремлённость и непреклонность Лу даже в подобных вопросах странным образом почти восхищает. — Совсем нет. Я посещал все спектакли с её участием, караулил её после них. У меня не было сомнений, что красота и обаяние — не единственные её достоинства — и я не ошибся. Всё-таки Тереза меня заметила — сперва всё смеялась, но потом мы начали понемногу перебрасываться фразами. Она рассказала, что жаждет признания, чтобы её знали не как субретку, а как нечто большее. И она выбрала меня. Из всей толпы воздыхателей — меня. В этих словах могла бы чувствоваться гордость, даже тщеславие, но Лу по-прежнему мрачен. Да и прежний беззаботный настрой их беседы растворяется, словно дым — но осознание их взаимного доверия успокаивает. Оно ведь установилось между ними отнюдь не вчера. — Все увлечения, что были у меня до неё, показались тогда вздором. Я был счастлив. А Тереза… она ушла из труппы Мольера, и её взял к себе Расин. — Вот так разительная перемена: из комедии в трагедию! — Она твёрдо решила, что должна служить не Талии, но Мельпомене. Говорила, что у Мольера она никогда не достигнет высот, а вот у Расина… Он обещал ей Андромаху. Но однажды она забеременела. — Ох, — только и выдыхает Рене. — Я всегда бывал осторожен, но это ведь не всегда… помогает, — хмурясь, поясняет Лу сконфуженно. — Я сразу же задумал жениться, хотя бы затем, чтобы про Терезу ничего дурного не болтали. Родители от моей идеи остались не в восторге — мол, на что мне простолюдинка и как же честь рода. — Но они же сами! Сами!.. — с жаром перебивает Рене. — Именно это я им и говорил. И в ответ — это невозможно сравнивать, отец-то пусть и намного ниже происхождением, как-никак дворянин — а чтобы славную фамилию Роган носила дочь ярмарочного зазывалы!.. — Верно, успели забыть, как боролись за себя. Подобно тому, как многие взрослые забывают, что были детьми. — Полагаю, вы попали в суть. Особенно если учесть, что матушка отговаривала меня усерднее, чем отец. Но я заверил, что женюсь и без всякого благословения, и они отступили. А потом… Лу глубоко, прерывисто вздыхает. — Потом Тереза поведала мне, что была с Расином близка. Я разозлился, сказал — я не то, что её покойный муж, который рога носил как величайшее украшение. Но она уверяла меня, что это было помутнение рассудка, что такого больше не повторится. Так-то он учил её декламации — маленько перестарался! Последние слова Лу сочатся ядом. Успокоившись немного, он продолжает. — Я рассудил, что злиться следует не на Терезу. Вероятно, она ещё не привыкла к мысли, что заслуженное признание — не то, что надлежит оплачивать. Тем более собой. Сказал, что не покину её, что мне безразлично даже, чьего ребёнка она носит. Спрашивал, не лучше ли от Расина уйти к кому-то другому — но к Мольеру Тереза точно возвращаться не желала, к Корнелю она питала едва ли не презрение, ну а с прочими видела ещё меньше перспектив. Нельзя ведь было лишить её театра — это всё равно, что птицу лишить крыльев. Не решаясь вмешиваться, Рене молчит — и слушает его подобную исповеди речь. Слушает одновременно и отстранённо: ревность она всегда находила глупым чувством, тем более — ревность к прошлому, — и сочувственно: по тону Лу можно предположить, что финал этой истории был не самым весёлым. — Но однажды Тереза сильно захворала. На неё напала слабость, лихорадка… разумеется, в театр она не пошла. Я послал за врачом, а пока его ждали, у неё случился выкидыш. Он сказал, что это переутомление, что возраст рискованный… какой, к дьяволу, возраст — матушка моя в куда старшем возрасте наших младших сестёр родила. Я всей этой нелепице значения тогда не придал — слишком успокоили заверения в том, что худшее уже позади. Вот дурак! Лу выдыхает сквозь сомкнутые зубы, коротко и яростно. — Терезу ещё два дня лихорадило, я сам за ней смотрел, не мог оставить это на слуг. Она говорила — всё будет хорошо, вот-вот поправлюсь. Андромаху цитировала. А потом… ничего. Всё. Голос Лу срывается, он зажмуривает веки — и Рене попросту не может оставить его со своей болью один на один, пусть даже это уже не та подлинная боль, а тень на стене пещеры. Она высвобождает одну ногу из стремени, намереваясь спешиться — и когда Лу с беспокойным «ну что вы, куда же вы» сам спрыгивает с Селима и помогает ей спуститься, — остаётся в его объятиях, обхватывая за спину. Чуть надавливает на лопатки, привлекая к себе — и теперь не Рене опирается на него, а наоборот. Ей знакома утрата близкого, пусть она и не позволяла себе горевать — а рана Лу и вовсе свежее. — Вы не виноваты. — Голос звучит глухо из-за того, как крепко он её сжимает. — Любой, в ком есть хоть немного сердца, винил бы себя, но это несправедливо. — Я должен был поискать врача получше, чем тот шарлатан. — Голос Лу вибрирует в её ключице. — И её ведь даже похоронили не по-человечески. За оградой кладбища, по соседству с преступниками… — Меня всегда возмущало это ханжество и лицемерие! — бросает Рене запальчиво. — Вынуждать людей играть постоянно — льстя, скрываясь, придумывая красивые оправдания, — и при этом осыпать презрением тех, кто сделал лицедейство своей профессией. Она размыкает объятия лишь после того, как её руки затекают. Взяв свою Донну под уздцы, осведомляется: — Пройдёмся пока пешком? Сейчас поняла, что отсидела себе всё, что только можно. — Давайте. — Лу впервые за долгое время улыбается без горечи. — Это с непривычки. — Отравителя так и не нашли? — Рене цепляется за близкую теперь тему, когда они ступают рядом. — Кто мог иметь зуб на Терезу? — О, кто угодно, начиная от завидовавших ей актрис и кончая неудачливыми поклонниками! Но тогда было почти немыслимо представить, что кто-то из них опустится до подобного. — И неизвестно, где она бывала в дни перед недомоганием? — В том и дело, что нигде, кроме театра. А в чём резон травить её кому-то из сослуживцев? Всё бы сразу стало понятно. — Ну, мог быть и яд отложенного действия… — размышляет Рене вполголоса. Вдруг Лу останавливается, разворачивая её к себе за плечи — бережно, однако уверенно. — Понимаете теперь, почему меня тревожит ваше участие в этом расследовании? И почему меня нет-нет да и посещает иногда дурная мысль о том, не было ли безопаснее и вовсе вам это запретить? Рене проглатывает реплику о том, что запретить Лу не мог бы, даже если бы захотел — ведь воля Его Величества… впрочем, Его Величество как раз относится к собственной безопасности весьма халатно. — Я же пообещала вам, что всегда буду осмотрительна. Добавлю лишь, что не желаю давать вам повода печалиться. Лу поднимает на неё удивлённо-нежный взгляд, замирая — точно в засаде. — Я потеряла мать в детстве, возможно, не успев толком осознать, что произошло… Но вы — как вы выстояли? — осторожно спрашивает она. — Не вполне уверен, что выстоял. Я подумывал даже о том, чтобы свести счёты с собой — вдруг меня бы похоронили рядом с ней? — Лу невесело усмехается, а Рене хватает его за руку, от мимолётной тревоги даже слишком резко. — Разве что мысль о том, каково будет моим сёстрам и вообще моей семье, остановила. А теперь, когда у меня есть вы, я думаю… Он осекается, напряжённо вздыхает, и наконец облекает свою мысль в слова: — У меня язык не повернулся бы сказать, что я нахожу в гибели Терезы хоть что-то хорошее, это звучало бы отвратительно. Но всё же… всё же иначе я не был бы с вами. Рене забегает вперёд, ловя его взгляд, и вновь прячет смятение за усмешкой: — Это как же — я не родилась бы? Или не прибыла ко двору? — Нет, не то. Я знал, я чувствовал, что если встречу ту, с кем решу сочетаться браком, то ни на кого более и не посмотрел бы как на женщину. Не из какого-то чувства долга, а просто… Их лица оказываются совсем рядом, и Рене ощущает тепло его дыхания. Лу вновь не находит слов, но теперь они не слишком нужны. Он целует её первым, заключая её лицо в свои ладони. Если вообразить, что Лахесис было угодно сплести нити их судеб так, чтобы безрадостные события привели их в итоге друг к другу… Впрочем, Рене не верила в богов, мысль о предопределённости всегда ввергала её в уныние. И поцелуй, и размышления заставляет прервать что-то мягкое, легонько стегнувшее Рене по бедру. Этим чем-то оказывается хвост Донны — очевидно, заскучавшей. Они дружно смеются, а Рене решает, что уже в состоянии ехать верхом, и предлагает поворачивать обратно. В седле она устраивается не без посторонней помощи, но уже ловчее — и желает ещё немного удовлетворить своё неизбывное любопытство. — Мы забыли важное звено. Нашу чудную сводницу. — Простите?.. — Ну как же! Королеву Версаля. Лу встряхивает головой. — Понятнее не стало! — Франсуазу, кого же ещё! — Рене пожимает плечами. — Конечно, ту, что Атенаис, а не ту, что Скаррон. — То есть вы желаете знать, почему я с нею сошёлся? — Получив энергичный кивок, Лу продолжает задумчиво: — Всякий пытается отвлечься от дурных мыслей по-разному: одни день-деньской читают молитвы, другие топятся в вине, третьи предаются азартным играм… От религии я отдалился, алкоголь не особо люблю, в картах мне, как знаете, решительно не везёт. А у меня, как выяснилось, отыскался свой способ, тоже дурной, но хотя бы относительно безопасный. — Как… лауданум? — Это вы хорошо выразили. — Лу криво усмехается. — Ужасно, но всё равно хорошо. Нанетта вытащила меня в салон спустя год после… всего. А там — она. Умная, саркастичная — я перед женским умом всегда был ещё слабее, чем перед женской красотой. Со мной, как и с прочими, держалась с таким снисхождением, а порой и пренебрежением, что я не знал, чего хочу больше — доказать, что достоин, или изваляться в этом презрении, точно свинье в грязи. — Звучит… удручающе. — А ощущается ещё более. Но моё вывернутое сознание понимало это так: мне больно — значит, я жив. Временами я понимал, что всё безнадёжно, временами — питал наивную надежду на лучшее. Рене вновь испытывает потребность обнять, дабы выказать поддержку без каких-либо банальных фраз — но вновь спускаться прежде времени уже не рискнёт. Потому она, пораздумав, произносит: — Вы заслуживаете лучшего. — Мне и Нанетта вчера ровно то же самое говорила! — Задумчивость в мгновение ока сменяется задорной улыбкой — Да я ведь не подразумевала… — А я подразумевал! — упорствует Лу. И тут, словно спохватившись, спрашивает: — Позволите и мне немного полюбопытствовать? Давно стало интересно: а всё-таки задумывались ли вы хоть раз о том, чтобы сделаться фавориткой Его Величества? Рене лукаво, чуть не коварно смеётся. — А какого ответа вы ожидаете? — Правдивого, разумеется. — Я понимаю, но разве у вас нет предпочтительного варианта? — Выходит, что нет. С одной стороны, если бы вы об этом задумывались — ваш отказ от притязаний на короля мне бы, чего кривить душой, льстил, а с другой… Если нет, это лишний раз доказало бы, насколько вы необыкновенны. Довольная таким ответом, Рене удовлетворённо улыбается. — Король в нашу первую встречу предстал передо мной в образе Аполлона, и под маской я его не узнала. Он почему-то сразу обратил на меня внимание, назвав нимфой — а я была совсем не против ею стать. Предложение выйти на сцену и станцевать с ним я охотно приняла, и этот опыт оказался довольно приятным и увлекательным, однако… когда обнаружилось, что это вовсе не простой актёр — это обрубило малейший намёк на перспективу моей с ним связи. — Но отчего же? — Упрямства Лу тоже не занимать. — Прежде всего, я не хотела бы сковывать себя рамками ради призрачных привилегий. Благо примеры Бонны и Луизы были у меня перед глазами. Сегодня ты Дафна, Ариадна и Афродита в одном лице, а завтра пустое место. Запрокинув голову, Рене смотрит сквозь прищуренные глаза на подлинное светило. — Заглядывать ему в рот, говоря ровно то, что он желает услышать? Позволять ухаживать за собой ровно так, как приятно одному ему? Грызться с другими за его благосклонность, как собакам за кость? Благодарю покорнейше! А потом… — А потом?.. Рене беззастенчиво скользит взглядом от подчёркнутой жюстокором талии до каблуков его ботфорт. — Я, знаете ли, предпочитаю кавалеров с прямыми ногами. Лу взрывается дерзким грубоватым смехом — тем самым, который вырывается в те моменты, когда ему особенно весело, и который Рене особенно приятен и лестен. Когда они уже приближаются ко дворцу, взгляд Рене останавливается на очертаниях оранжереи, и она вдруг вспоминает: — Вы одарили меня ирисами самых разных оттенков — но как же красные? Цвета страсти… — А красных, оказывается, попросту не существует в природе! Месье Ленотр так объяснил. И, склонив голову набок и сощурившись, Лу уточняет: — Неужели я дал повод усомниться в силе своей страсти? — Не давали, но… — Рене опускает ресницы в притворном смущении, тут же стреляя глазами. — Мы, как люди, тяготеющие к науке гораздо более, чем к вере, должны проверять любой тезис на практике, так? Голубые радужки темнеют почти до синего цвета верности и преданности. Рене едва не пропускает ещё одну трапезу, насколько усердно Лу доказывает, что толкованиям цветов слишком доверять не стоит. Две недели протекают без особых происшествий. Рене наносит визит Александру — также в сопровождении удачно немногословного и нелюбопытного гвардейца, хоть и другого, — и сообщает об увиденном на мессе, высказывая предположение, что гадалки и их паства практикуют и ещё менее невинные развлечения. Привлекают они также и Бонну, для которой деятельность супруга, конечно же, тайной не является — та определяет, что подаренный Рене «сувенир» представляет собой афродизиак на основе шпанской мушки. От такого дара немедленно избавляются: помимо того, что хранить у себя подобные вещи рискованно, афродизиак — последнее, в чём Рене могла бы нуждаться. Будь это яд — ещё можно было бы засомневаться — но разумеется, она оставляет это соображение при себе. Кроме того, выясняется, что спорынья способна не только разжигать Антониев огонь, но и прерывать беременность. Вот как — возможно, цели Олимпия преследовала совершенно тривиальные? О мистике и отравлениях более не слышно, и Рене разрешает себе отвлечься, тем более что она по собственной инициативе погружается в организацию выставки. Вот он, уникальный шанс почувствовать себя в свите Филиппа поистине полезной, да ещё впридачу ощутить причастность к чему-то великому! Рене помогает принцу, занимаясь написанием писем под его диктовку, составляя списки предметов искусства… Сама же она рекомендует Шарля да Лафосса, которого, по собственному убеждению, уже взяла под своё крыло. Олимпия своим злословием сослужила им с Лу неплохую службу: оно становится этаким негласным дозволением перестать скрываться — раз уж в этом они и так оплошали. Что уж там говорить — даже уже не делая из своей связи великой тайны, они и так держатся гораздо скромнее, нежели многие обитатели Версаля, в том числе давно связанными узами брака с другими! Во всяком случае, не оскверняют кусты и альковы — Рене признаётся, что за время своего бедственного существования успела до тошноты насытиться подворотнями и сеновалами, теснотой и неудобством, постоянным риском нарушения приватности… Осознание того, что отныне они уже точно не только любовники, укореняется в ней, подобно цветку. Ленотр, с которым Рене тоже однажды затевает беседу, жалуется, что благородные цветы способны погибнуть едва ли не от одного неаккуратного прикосновения — а вот сорняки сидят в земле так крепко, что порой приходится рыть чуть ли не целый котлован, чтобы от них избавиться… Однако Рене хочется верить, что это чувство вырастет и надёжным, и не дурным, как оный сорняк. Они пользуются любой возможностью, чтобы проводить время вместе — беседовать обо всём на свете, кататься верхом (Рене делается к этому всё более привычной), играть в пэл-мэл, хоть и в компании Жюля или кого-то ещё… В этой игре Лу уж точно лучше, нежели в картах. Даже лучше Рене — до сих пор регулярно носящей свой выигранной у мадам же Монтеспан трофей. Она изъявляет желание научиться охоте по-настоящему — и Лу засыпает её ворохом специальных терминов, от которых идёт кругом голова. Рене говорит, что так она ничего не усвоит, и берёт с него обещание показать это на практике. Однако для столь ограниченного общества охоту организовать затруднительно, и им приходится ждать, когда Его Величество соизволит обратить внимание на своё любимое прежде занятие. С Нанеттой Рене также общается свободнее и ближе, особенно узнав, что разделяет с ней любовь к театру (неудивительно — думается ей, когда она вспоминает, с каким артистизмом та изображала своего отца в самую первую их встречу). В самом деле, почему она считала её глупой, поверхностной и уж точно не достойной своего общества? Нанетта и сама склонна разделять такое мнение, но теперь его не разделяет уже Рене. Вместе они посещают литературный салон — не мадам де Монтеспан, конечно, а мадемуазель де Скюдери, которая, как выясняется, не только ценит искусство, но и сама создаёт романы на древние исторические сюжеты… Тихое «Его Величество вызывает вас к себе» от одного из гвардейцев звучит как гром среди ясного неба. В голове Рене успевает промелькнуть вереница самых нелепых соображений, вплоть до того, что кто-то умудрился подслушать те не слишком благочестивые колкости в его адрес, которыми они порой обменивались с Лу — еле слышным шёпотом или будучи в абсолютном уединении… — Кто-то пытался отравить мадам де Монтеспан. Мою жемчужину! — восклицает Его Величество тоном ребёнка, чьего игрушечного солдатика кто-то осмелился сломать. — Теперь совершенно ясно, что дело приобретает серьёзный оборот. Изыщите отравительницу. Любыми средствами.