Пустые слухи

Под одобрительный возглас Нанетты Рене залихватски водружает мушкет на плечо. Если быть точнее, это движение выходит не слишком-то залихватским — оружие всë же тяжеловато. — Готова спорить, вы превосходно стреляете. — Нет нужды в спорах, — откликается Рене нарочито церемонным тоном. — Мне доводилось стрелять из рогатки, и промахов я не знала. Нанетта заливисто смеëтся — быть может, сочла это шуткой? А ведь Рене и впрямь освобождала соседские деревья от груза яблок и груш с исключительным мастерством. Если ситуация выходила из-под контроля — спасаться бегством успешно удавалось не в последнюю очередь благодаря незамысловатым нарядам. А вот те пышные платья, что Рене носит теперь, для таких целей крайне неудобны. Пуля даже не задевает мишень («понятно, мушкет — не рогатка», — рассудительно комментирует Нанетта), и Рене предпринимает новую попытку, постепенно наполняясь азартом. А многие из придворных дам — да и не только дам — ещё называли стрельбу по мишеням скучным занятием! Запах пороха — конечно, далеко не благоухание цветов, но это просто досадная мелочь. Нанетту, выступающую пока в роли зрительницы, это мероприятие, очевидно, увлекает не меньше — успехам Рене она радуется, будто своим. Сама же Рене не может отделаться от ассоциации не то с ребëнком, не то с молодой энергичной собакой — наподобие её нового знакомого Вилларсо. Сравнение это могло бы показаться оскорбительным, будь оно озвучено — однако Рене не вкладывает в него ничего дурного. Нанетте не помешало бы приобрести больше осмотрительности, но утратить эту редкую живость и непосредственность, заставляющую всë в мире считать интересным и занимательным, было бы огорчительно. Рене выпускает в мишень пулю за пулей, одновременно с этим вслушиваясь в разговоры окружающих, прерываемые выстрелами. Ведьмы, новый глава полиции, принц Конде… Пожалуй, последний вызывает наибольшее беспокойство. Впрочем, не станет же он строить Рене козни, даже если узнает её — это ведь было бы глупо. Прицеливаясь в очередной раз, она вдруг вспоминает чей-то совет вообразить своей целью кого-то очень неприятного. Что ж, пусть её сейчас ожидает Жак-Бенинь… и Шарль (даром что он давно уже кормит червей), и… и… Рене машинально оглядывается, словно проверяя, что никто не распознал её крамольных фантазий, которые не может высказать даже мысленно. Вернув взгляд на мишень, стреляет… и попадает совсем близко к центру. — Я ведь говорил, что вам опасно переходить дорогу! Другой восхищëнный возглас — на сей раз принадлежащий Лу. Рене лелеет надежду на то, что теперь самообладание не изменит ей. — Велика важность — поразить неподвижную цель… — откликается она, едва ли не оправдываясь. — Так вы и не охотник. И всё же я был бы рад увидеть, как вы подтвердите свой образ Дианы… Что ж, если отвлечься от выводов, которые Рене сделала ещё вчера — вполне возможно сохранять спокойствие. Лу поражает соседнюю мишень в самый центр, почти не прицеливаясь, отчего Рене непроизвольно ахает. Нанетта же тоже пробует выстрелить, однако когда пуля приземляется на траву — фыркает и удаляется. — Обиделась. — Лу ласково смеëтся, — на пулю, на мушкет, на мишень… Надеюсь, не на вас и не на меня. И, помолчав немного, добавляет: — Я, признаться, рад, что она избрала ваше общество. Если бы я только знал, что мадам де Монтеспан… Не хотел бы я отзываться о ней дурно, но её обращение с Нанеттой… Как мог я быть таким слепцом? Слишком похожи, — усмехается Рене внутренне. И отчего-то думает о том, что ей повезло с братом… — Нанетта её цитировала, — вспоминает Рене. — Мол, теперь мне выгодна будет такая подруга. — Страшно представить, какую выгоду Франсуаза могла в ней искать! Эту реплику Лу почти выплëвывает сквозь зубы, сопровождая её выстрелом. Надо полагать, дорогу опасно переходить не только Рене. Она тоже прицеливается, и вдруг ощущает, как её плечи выравнивают деликатным и вместе с тем уверенным движением. — Ну вы и хитрый лис! — хихикает Рене. — С чего это я лис? — невозмутимо откликается Лу. — Вы неправильно стояли. — Это не помешало мне попасть чуть ли не в яблочко. — Я вашего успеха не принижаю. Только вы в таком положении устали бы. Вскорости Рене уже нарочно накреняет корпус, чтобы почувствовать хватку длинных изящных пальцев через ткань мужского наряда. Похоже, Лу эта маленькая хитрость доставляет не меньшее наслаждение, чем ей. Однако настроение портит воспоминание о недавнем донесении Клода. Хочется пожаловаться. Или довериться? Вероятно, всë же пожаловаться. — Александр назначил мне встречу в Париже для передачи некоего сверхсекретного сообщения. Самому ему посетить Версаль, понимаете ли, недосуг. — Рене ворчливо прибавляет: — Разнеживает людей семейная жизнь… — Почему же нельзя изложить эти сведения в письме? — Это, видите ли, рискованно — а искусство шифрования я так и не освоила. О чëм Клод не преминул мне напомнить. — Вот так совпадение! — немедленно подхватывает Лу. — Я в этом тоже плох. Меня пытались ему обучить, но я был не в состоянии удержать в памяти даже самый элементарный шифр. Рене восклицает с шутливым торжеством: — Неужели нашлось что-то, в чëм вы слабы, помимо карт и стихосложения? — Увы, слишком во многом… Лу едва слышно бормочет себе под нос. Это похоже на то, как актёры изображают шëпот — только здесь открытость, а не притворство. И тут же Лу переводит тему, вопрошая уже громче: — Не опасно ли ехать в Париж сейчас, когда там рыскают ищейки Ла Рейни? — А ведь это идея… Можно было бы по пути попробовать разузнать о нëм что-нибудь. Не возьму в толк, почему он так помешался на каких-то ведьмах. — Я слукавил бы, если бы сказал, что нахожусь в восторге от вашей затеи. Лу, уже успевший изрешетить центр мишени, отдаëт мушкет слуге и задумчиво вздыхает, привычно складывая руки на груди. — Я вполне понимаю, что ваша служба состоит главным образом в том, чтобы совать повсюду ваш прелестный нос, и всë же… Отправляться в пасть к этому зверю одной? — Не одной, — уточняет Рене. — Я планировала взять с собой своих служанок. Лу фыркает: — Нечего сказать, надëжная охрана! Рене ищет в себе возмущение по поводу его беспокойства — и не находит. Ей приятно, действительно приятно, и она даже не собирается это отрицать. — Не хотите же вы предложить свою компанию! Король едва ли скажет вам спасибо, если вы отлучитесь со службы. Лу морщится, точно от кислого. — Этого я и не думал предлагать. Но если я выделю вам кого-нибудь из своих людей… — И торопливо прибавляет: — Будьте покойны, теперь уровень их дисциплины не тот, что был прежде. — Неужто выдрессировали их? — усмехается Рене. — Мне не слишком нравится это понятие применительно к людям, однако… я основательно ими занялся. Поколебавшись немного — по привычке и для порядка — Рене кивает: — Пожалуй, ваша идея не лишена смысла. Солнце начинает припекать всë сильнее, делая запах пороха ещё отчëтливее. Бессознательно любуясь золотистыми искрами в волосах Лу, Рене договаривается о времени и месте. Уже удаляясь, она решается поблагодарить его, и почти наскучившие мысли об уязвлëнной гордости меркнут в радостном блеске его глаз. Ближе к вечеру она просит снарядить экипаж для своей вылазки — и встречает рослого гвардейца неподалёку. — Мне велено сопровождать вас, мадемуазель. — Весьма польщена, месье..? — Огюст де Курбевиль. Можете звать меня просто Огюстом. Рене окидывает его быстрым взглядом: внушительный рост, мощное сложение, щегольски завитые длинные усы... Если бы она представляла себе среднего гвардейца — вероятно, вообразила бы себе подобного человека. Лу во многом отличен от него — и при этом командует им, — и эта странная мысль почему-то нравится Рене. Экипаж трогается с места — встреча с Александром назначена у её дома. Так что всë могло бы выглядеть обычным визитом к отцу — если бы не просьба проложить маршрут через Двор чудес. Огюст кажется невозмутимым. Всë же просьба конвоировать некую придворную даму наверняка смотрелась со стороны по меньшей мере нестандартно. Тем не менее, он безропотно послушался и не выказал никаких признаков недовольства. Какое, должно быть, влияние Лу имеет на своих подчинëнных. Сколь различно он ведëт себя с ними и с нею… и всë же также оказывает на неë влияние совсем иного рода. Далëкие от изысканных ароматы Парижа ощущаются всë отчëтливее. Ещё тремя годами ранее Рене и предположить не могла, что станет такой брезгливой. Воспоминания о её отрочестве, когда она сбывала краденые вещи, будучи частой гостьей трущоб, успели поблекнуть — однако сейчас с них словно бы стряхивается пыль времëн. На улицах царит полнейший кавардак. Рене даже не предполагала, что деятельность Ла-Рейни примет такие масштабы: простолюдинок — почему-то исключительно женщин — хватают и заталкивают в повозки, точно какой-то скарб. Руководит этим процессом сам новоиспечëнный начальник полиции — можно было бы восхититься таким рвением, если бы не его фанатизм. Зрение выхватывает знакомое лицо работницы ломбарда, частой посетительницей которого Рене была в своё время — та выкрикивает оправдания, что всего лишь покупала лекарство, а не яд, — но Ла-Рейни глух к её доводам. Дороги запружены повозками и полицейскими, и перспектива опоздать на встречу видится вполне реальной. Не испытывая ни малейшего желания выслушивать упрëки Александра, Рене покидает карету в сопровождении Огюста, приближаясь к Ла-Рейни. — Не могли бы вы расчистить дороги, месье? — Начать стоит с вежливой просьбы. — Мой отец ожидает меня. Ла-Рейни хмурится, оглядывая Рене. Возможно, узнал в ней ту, кто решила подшутить над ним в день его заступления на новую должность, неверно направив его? — Вас здесь быть не должно, мадемуазель. — Отчего же? Я попросила кучера срезать путь, а здесь… — Через Двор чудес? Чтобы вас ограбили, а он поимел с этого долю? — Но ведь вы и ваша полиция не допустите такого исхода, верно? — Рене переходит на невинное воркование. — С вами Париж в безопасности. — Всë бы хорошо, только при чëм здесь безобидные старушки? — вступает Огюст. — Это с их стороны следует бояться разбоя? — Безобидные? — Тон Ла-Рейни сочится гневом. — Вы не представляете себе, на что способны ведьмы. — Откуда же вам стало известно, что они ведьмы? — Глаза Рене распахиваются в притворном удивлении. — Не может же столь благочестивый человек, как вы, посещать их шабаши? Ла-Рейни закатывает глаза, не скрывая раздражения. — Эта дискуссия меня порядком утомила. Вам следует покинуть это место. — Так мы бы и рады покинуть! — Настоятельно рекомендую позволить мадемуазель проехать. Ладонь Огюста ложится на мушкет — возможно, слишком поспешно, однако убедительно. С тяжëлым вздохом Ла-Рейни кивает, и после нескольких приказов и жестов образуется свободное пространство. К тому времени, как экипаж прибывает к отцовскому дому, уже темнеет. Завидев Александра, притворяющегося, будто он как ни в чëм ни бывало прогуливается вдоль ограды, Рене покидает карету, уверяя Огюста, что сейчас сопровождение ей не требуется. Обменявшись с Александром короткими приветствиями, она переходит к делу. — Что же у вас за срочное донесение, которое нельзя было передать иначе как с глазу на глаз? Тот, также не настроенный на хождение вокруг да около, коротко выпаливает: — Короля собираются отравить. Вероятнее всего, женщина. Рене, обескураженная таким известием и утомлëнная взаимодействием с Ла-Рейни, выплëскивает свои эмоции в нервном смехе. — В самом деле? Быть может, ещё и навести порчу? Александр закатывает глаза — в точности как тот самый Ла-Рейни. — Разве я похож на шутника? — К сожалению, отнюдь. И каким же образом я могу помочь? «Помочь отравить?» — ехидно коверкает сознание. Хорошо всë же, что никто не способен читать её мысли. Даже Александр, сколь бы искусно он не читал людей. — Вы ведь помните, зачем я сделал своей протеже именно вас. Вы вращаетесь в обществе придворных дам, и это должно поспособствовать вычислению потенциальной отравительницы. — Я сделаю всë, что в моих силах, — машинально отвечает Рене, тут же размышляя: нельзя ли было бы прикинуться бессильной? — Однако меня беспокоит Ла-Рейни. — Я склонен разделять ваше беспокойство. Вернее, — Александр тотчас исправляется, — я не вправе подвергать какому-либо сомнению решения Его Величества, однако в своë время я водил знакомство с Габриэлем, и этот опыт сложно назвать приятным. Вероятно, они впрямь были на короткой ноге, раз Александр зовëт его по имени. — Вы подозреваете его в чëм-то? — На данный момент для этого нет оснований, но присмотреться к нему стоит. В моë отсутствие вы можете пользоваться услугами Клода. — Александр чуть усмехается. — Он, разумеется, изрядный лентяй и пьяница, но это и помогает ему добывать информацию — кажущаяся неопасность. На обратном пути Рене наконец разрешает себе предаться размышлениям. Удивительное дело: отравления существовали испокон веков, но в последние пару лет они приобрели невиданный размах. Как только ни изощрялись жаждущие наследства или мести: яд в пище, на одежде, в лекарствах… Отравление — способ надëжный и позволяющий при соблюдении должной конспирации остаться безнаказанным. Пожелай Рене с кем-нибудь расправиться — вероятно, избрала бы именно его. Счастье, что ни к кому не потребовалось применять более суровое орудие, нежели острый язык или игнорирование. Однако настораживает тот факт, что некто избрал себе столь высокую цель. Стоит полагать, эта таинственная дама или крайне хитра, или крайне отчаянна. Кому король мог чем-нибудь насолить? О, этот список слишком обширен. Таковых придворных можно было бы считать вместо овец перед сном… Рене давит зевок и совсем неизящно трëт глаза, пытаясь отогнать дремоту. Мыслительный процесс даëтся ей всë труднее, мозг проигрывает одни и те же фразы подобно испорченной музыкальной шкатулке, и кажется — можно смежить веки всего лишь на секунду… Лëгкая тряска рождает в затуманенном сознании ассоциацию с качанием в колыбели. Голова тоже становится непомерно тяжëлой — и как же хорошо, что есть плечо, куда можно её склонить. «Лу… И почему он меня не обнимет… почему сам не предложит улечься? Хотя… погодите-ка, Лу никуда не отправлялся!» Это внезапное осознание мгновенно проясняет разум. Сбросив остатки дремоты, Рене молниеносно отшатывается от Огюста. — Прошу меня извинить, — произносит она чопорнее, чем планировала. — Что вы, пустое, — бормочет Огюст, чей образ сдержанного стража на миг нарушает обескураженная гримаса. Очевидно, короля следует поставить в известность о зреющем заговоре. Уж он-то должен быть заинтересован в том, чтобы ничто не затмевало его солнечный блеск! Рене намеревается подловить его во время традиционной утренней прогулки. Очередной спектакль — он ведь мнит себя таким прекрасным актëром. Придворные подобострастно взирают на короля, гадая: одарит ли он их взглядом или даже кивком головы? — и Рене вливается в их шеренгу. Шагнув чуть вперëд, она делает лëгкий реверанс. Он замечает этот жест, милостиво улыбаясь — сколько дам могли бы только мечтать о том, чтобы на них снизошла подобная благодать! — Ваше Величество, позволите мне перемолвиться с вами словом по поводу готовящегося торжества? — спрашивает Рене, расхрабрившись, стоит королю поравняться с ней. Этот предлог выглядит более чем правдоподобно — редкий день в Версале обходится без какого-нибудь торжества, что не может не отражаться на стремительно пустеющей казне. — Ах, прибытие Великого Конде. Разумеется, мадемуазель де Ноай. Они отдаляются от толпы, и король вполголоса осведомляется: — Вы ведь позвали меня не за этим? — Вы исключительно проницательны, сир. — Потешить королевское эго никогда не будет лишним, пусть щëки и начинают болеть от искусственной улыбки. — Александр сообщил мне, что вас планируют отравить. Король беззаботно парирует, что эта угроза нависает над ним постоянно, и что он принимает необходимые меры предосторожности. Рене почти пробирает дрожь от воспоминания о специальных людях, рискующих здоровьем, а возможно, и жизнью, дегустируя все блюда, попадающие на стол. Прежде чем удалиться для молитвы, король выражает уверенность в том, что Рене с лëгкостью раскроет это дело. Подумать только, она могла бы поспособствовать государственному перевороту, всего лишь бездействуя! Быть может, такую тактику и надлежит избрать? Однако в случае кончины короля регентом при дофине стала бы Мария-Терезия, что было бы чревато смутой… Едва ли из этого вышло бы что-то хорошее, особенно учитывая тот культ, что Людовик возвёл вокруг своей персоны. К тому же есть шанс, что если Рене проявит себя, ей могут даровать титул… поместье, богатство, независимость… Потерявшись в своих далеко не самых благочестивых мыслях, она оступается, чуть не падая — однако её удерживает мужская ладонь. — Благодарю вас, месье, вы меня спасли! — восклицает Рене, поворачиваясь к незнакомцу. — С кем имею честь..? — Людовик де Бурбон. И кого же мне посчастливилось спасти? Незнакомец оказывается вовсе не незнакомцем. Годы оставили на нëм свой отпечаток — это уже не тот миловидный юноша, которого ей представлял дядя-бунтовщик. И погубить её он может с той же лëгкостью, что и спасти. — Рене де Ноай, — рекомендуется та, сохраняя непроницаемое выражение лица. Конде красноречиво молчит, очевидно ожидая оглашения её титула — и держать его в напряжении почти забавно. — Разрешите узнать ваш титул, мадемуазель? — всë-таки интересуется тот. — О, разумеется. Рене, вспоминая успевшую в своë время наскучить излюбленную фразу отца, гласящую, что главное — не то, что она носит, а то, как она это носит, едва ли не с гордостью заявляет: — Дочь маркиза. Губы Великого Конде чуть заметно кривятся, однако высказать неодобрение открыто ему не позволяет этикет. Впрочем, что Рене за печаль — как бы он к ней ни относился, он слывëт приятелем её любимого драматурга. А значит, нужно не упускать шанса разузнать о нём. — Известно ли вам, что поделывает Мольер? — Переписывает своего «Тартюфа», выводя в качестве героя светское лицо. — Хоть бы это сработало — я была бы рада увидеть «Тартюфа» вновь, пусть даже и переделанным… А что же его здоровье? — осведомляется Рене, наслышанная о нехорошем кашле Мольера. — Считает, что сельский воздух вылечит его вернее любых врачей. — Из тона Конде испаряется пренебрежение, — Похоже, все эти сражения со злыми языками знатно его подкосили. — И всë же вы поддержали «Тартюфа». Это делает вам честь, месье. Конде приосанивается. Можно даже представить, что для Рене он — не потенциальная угроза, а она для него — не напоминание о неудобном прошлом; что они могут запросто беседовать на близкую обоим тему… — Полагаю, лишь последний остолоп не сумеет понять, что Мольер избрал мишенью своего остроумия не религию как таковую, а лицемеров, прикрывающихся ею. Рене не решается выразить согласие — вдруг провокация? По счастью, её собеседника увлекает за собой для обсуждения военных вопросов горбун Анри, тот самый любезный друг Олимпии. Тогда Рене присоединяется к женскому обществу, включающему в себя ту самую Олимпию. С прекрасной осанкой и солидным ростом — она возвышается даже над мадам де Монтеспан — та выглядит гордо и величественно, точно богиня. Жемчужины на платье напоминают капли росы — должно быть, все сëстры Манчини любят жемчуг? Возможно, комплимент поможет расположить её к себе — тем более что он даже не будет неискренним. — Ваш сегодняшний наряд замечательно вам подходит. — Только вот скоро он станет мне не впору, и даже корсет не спасёт, — кривится Олимпия, складывая руки на животе. — Седьмой ребëнок! Мой муж никак не оставит меня в покое. Всë же ей в какой-то степени повезло — думает Рене. Сколько женщин умирало в родах или напрочь теряло здоровье — а на внешности Олимпии многочисленные беременности, кажется, даже не отразились. — Вы недовольны этим? — подаëт голос Нанетта, смягчая прямоту формулировки тактичностью интонации. — Я была бы счастлива стать матерью, но всё тщетно… — Желания и стремления разных людей различны, — аккуратно дополняет Рене. — Я сознаю это, но… В то время как одни печалятся из-за того что не могут получить что-то, другие были бы рады этим не обладать… Такое положение вещей видится мне несправедливым. Олимпия презрительно фыркает. — Неужели вы ищете справедливости? По справедливости место Луизы де Лавальер должна была занять я — и что же? Она выкладывает всë откровенно, и это кажется неразумным, но эта откровенность, контрастирующая с двуличием Франсуазы, будто немного располагает к себе. Однако почему-то Олимпия держится с Рене пренебрежительно без какой-либо объективной причины. Впрочем, складывается впечатление, будто она зла на весь белый свет. — Мне всë же думается, что судьба Луизы явно незавидна, — замечает Рене даже без тени иронии. — Едва ли вы хотели бы закончить свои дни в женском монастыре. — Уж я бы так не закончила, будьте уверены. — Дамы, я искренне не понимаю, чего такого уж дурного в женском монастыре. Рене обращает взгляд на зрелую женщину, по ту пору сохранявшую молчание. Одета она по версальским меркам весьма целомудренно, а лицо её хранит печать смирения и добросердечия — однако это вполне может оказаться маской. — Тогда отчего же вы находитесь не там? — ядовито откликается Олимпия. — В настоящий момент моë место — здесь. Я получила должность гувернантки дофина по протекции мадам де Монтеспан. — Женщина учтиво склоняет голову перед последней. — Ах, я ещё не со всеми успела познакомиться. Франсуаза Скаррон. — О, так это ваш муж — золотое перо Франции? — восхищëнно выдыхает Нанетта. — Жаль, что я не посещала его салоны, так как была совсем юна — но мне рассказывала о них… тëтушка… Последнее слово она произносит с опаской — видимо, страшится упоминания о своëм родстве со знаменитой интриганкой. Рене уже не в первый раз думает о том, как похоже и одновременно непохоже положение их семей. — Верно, мой муж был удивительным человеком… упокой Господь его душу. Выходит, всë же упокой. — Мадам Скаррон проявила столько благочестия и терпения, ухаживая за своим парализованным супругом, что я сочла её кандидатуру самой подходящей, — елейно улыбается мадам де Монтеспан. — Должно быть, это нелегко? — вырывается у Рене. — Болезни часто портят характер. — Ничуть, Поль до конца своих дней сохранял жизнелюбие и бодрость духа, и не роптал на те испытания, что выпали на его долю… Почти не роптал, — исправляется мадам Скаррон. — Однако вынуждена покинуть ваше общество, поскольку я планировала помолиться. Когда она удаляется на почтительное расстояние, Олимпия насмешливо интересуется: — Что же вы, мадам де Монтеспан, нисколько не опасаетесь? — Напротив, я спокойна. Религиозность и непривлекательная наружность бедной вдовы делают её совершенно безопасной. Франсуаза держит себя царственно, в противоположность королеве, которая в этом году в свете начинающейся войны с Испанией старается казаться ещё незаметнее, чем обычно. — О, неужели? Поговаривают, что вертихвосткой она была преизрядной. На что хранить верность мужу-калеке, когда его салон посещает столько молодых и знатных людей? Франсуаза багровеет от гнева, и Рене замирает в предвкушении: увидеть её отстаивающей честь своей тëзки — что за зрелище! — Вам должно быть стыдно передавать дурные слухи, Олимпия. Рене с трудом сдерживает смешок, однако всерьëз задумывается: где же истина? Учитывая, что навряд ли это был брак по любви, возможные измены не так уж предоссудительны, как видится ей. Только искренна ли такая набожность? Рене привыкла к показной религиозности, однако судить наперëд опрометчиво, как она уже не раз убеждалась. Но кое о чëм судить она всë же может. — А я не назвала бы её наружность дурной. Эти тëмные, точно перезревшие вишни, глаза… — Рене мечтательно — даже преувеличенно мечтательно — улыбается. Франсуаза раздражённо вздыхает, резко разворачивается и уходит прочь — всë той же величавой, но в то же время слегка нервной походкой. Рене становится её даже немного жаль — ведь это наверняка утомительный труд: всячески угождать королю, манипуляциями добиваться от него желаемого, и при этом следить, чтобы никто не занял её невидимый трон… — Это было забавно! — смеëтся Катерина. — Я готова аплодировать вам обоим. Олимпия отчего-то даже не оскорбляется: — В нынешнюю полночь состоится куда более увлекательное представление. Собрание для тех, кто не довольствуется тем, что имеет, и желает большего. — Хм. Разве этому определению не соответствует любой человек? — Не совсем. — Олимпия продолжает напускать загадочности. — Сегодня Тринетт приглашает одних дам. К этой Тринетт следует присмотреться повнимательнее. Рене небрежно бросает: — Бьюсь об заклад, на этом представлении не будет ничего такого, что нельзя увидеть на самой захудалой ярмарке. Обыкновенное шарлатанство, только и всего. — Ах, так?! — гневно восклицает Олимпия. — Тогда приходите сами и убедитесь. Как же просто: уловка сработала! Выслушав ещё несколько желающих посетить загадочное мероприятие, Олимпия удаляется — возможно, для поиска новых потенциальных гостей. Тогда Рене обращается к Катерине: — Уж вы-то наверняка знаете, что за женщина эта Олимпия! Передайте мне все слухи, и дурные, и хорошие. — Когда-то король был от неё без ума, но вскоре заинтересовался её сестрой Марией, — воодушевлëнно тараторит охочая до сплетен Катерина. — Тогда Олимпия решила подбросить ему в постель Луизу де Лавальер. — И как это бы помогло ей вернуть его расположение? — недоумевает Рене. — Ну-у… эту логику мне не постичь. Известно только, что Олимпия задумала оповестить королеву об этом романе, с расчëтом на то, что это посеет разлад в семье. Состряпала анонимное письмо, но оно попало в руки к самому королю, и заговор был раскрыт. Так что… хотя Олимпия по-прежнему сохраняет за собой должность суперинтендантки, былое влияние ею напрочь утрачено. — Похоже, я стала несколько лучше понимать причину её скверного настроения… И всë же поразительная дама! Стоит Рене распрощаться с Катериной, как её мягко и вместе с тем настойчиво тянет за собой Нанетта, напоминая о своём присутствии. — Не желаете сбежать в лес? — спрашивает та заговорщическим тоном. Теперь и она предлагает побег! Рене кивает, посмеиваясь, а Нанетта мечтательно произносит: — Вы собираетесь на приëм Тринетт… Хотела бы и я туда попасть! — Так за чем же дело? Я решила, что вы завсегдатай подобных мероприятий. — Вовсе нет! Я была там в тот единственный раз, когда пригласила вас… и оказалась оскорблена тем, что вас выгнали. — Нанетта экспрессивно встряхивает головой, рассыпая огненные волны по плечам, и от её участия становится странно тепло. — Но я хотела бы побывать снова. Моë желание прикоснуться к потустороннему слишком велико. Не выгонят ведь вас во второй раз! — Вот уж никак не могу за это поручиться. Почему бы вам также не попросить приглашение у Олимпии? — Она меня… нервирует. Можно мне просто отправиться с вами? — Не вызовет ли это недовольство Тринетт? — Вот если Лу не приглашали в какое-нибудь место, которое он хотел посетить — он приглашал себя сам… Боязливо оглянувшись, Нанетта скороговоркой добавляет: — Я упоминаю его отвлечëнно, так что никакой договорëнности не нарушаю. Давайте пойдëм туда вместе, прошу! Широко распахнутые глаза наполнены страстной мольбой, а интонации при этом столь упрямы… Сейчас Рене не назвала бы Лу ослом, а вот сестрëнка своим упрямством вполне может сравниться с ослицей! Но, возможно, в её сопровождении посетить это сборище будет надëжнее? — Так и быть. — Рене глубоко вздыхает, прибавляя: — Теперь я понимаю, почему Лу говорил, что вы были несносной девчонкой. Правда, не думаю, что здесь уместно прошедшее время… Нанетта сияет так, словно её одарили комплиментом. Достигнув леса, Рене вздыхает уже с облегчением: под сенью деревьев прохладнее и приятнее. Всë вокруг дышит свободой, в противовес строгой геометрии парков: кусты не подстрижены, кривые дорожки устланы прошлогодними листьями. Прислонившись к стволу векового дуба, на фоне которого её хрупкий стан кажется ещё тоньше, Нанетта закрывает глаза, вслушиваясь в природную мелодию, которую не под силу передать ни одному композитору. — Как вы думаете, что это за птица? — Из птиц я умею узнавать только ворон. — Рене невольно вспоминает, сколько её детских воспоминаний было с ними связано. — Ну или тетеревов — доводилось охотиться. — Это определëнно не ворона и не тетерев, — смеëтся Нанетта. — Вот Лу любую птицу различит… И, заметив кулон на шее Рене, высказывает предположение: — Может, это малиновка? Вижу, что вам понравился ваш приз… — Считайте, что я воспользовалась вашим советом носить его как можно чаще. — Та лукаво усмехается. Рене и в самом деле предпочитала это украшение прочим. Изначально причиной служила гордость своим трофеем и запрятанное где-то в тëмной глубине души желание подчеркнуть свою победу над его прошлой хозяйкой. После — привычка и восхищение его ненавязчивой красотой. Выбившись из нищеты, сменив скромные платья на изысканные туалеты, Рене поначалу стремилась выбирать громоздкие и массивные аксессуары. Тяжесть драгоценных камней и металлов словно позволяла полноценно ощутить изменение её положения. Однако поняв, что подобные украшения приносят больше дискомфорта, чем удовольствия, Рене сменила их на лёгкие и удобные — и здесь мадам де Монтеспан сослужила хорошую службу. — Не сплести ли вам что-нибудь… положим, браслет? — Размышления прерывает звонкий голос Нанетты, сосредоточенно перебирающей сорванные ею цветы. — Не слишком изысканно и не слишком долговечно, зато помогает познать важность сиюминутного момента! — Вы просто фея. — Рене улыбается данной философской сентенции. — Случайно не умеете также сооружать плащи из крыл летучих мышей? — Какая пакость! — Нанетта смеëтся. — Этого не умею. Она устраивается на поваленном дереве, очевидно не заботясь о чистоте платья. Рене, поколебавшись немного, садится рядом — в конце концов, гардероб можно будет сменить… — И всë же как ни живописен был этот лес, с нашими бретонскими лесами ничто не сравнится. Поляны, поросшие дроком и вереском, огромные замшелые валуны… Нанетта мечтательно прикрывает глаза на несколько секунд, и вскоре продолжает ловко орудовать пальцами. — Я, конечно, не фея… но иногда я погружалась в грëзы о том, каково было бы стать пастушкой. Само собой, на меня оказали немалое влияние всяческие пасторали. Однако я сознаю, что в действительности это занятие не так уж возвышенно и романтично… — Пасторали? Уж не читали ли вы «Астрею»? Мне кажется, этой книгой можно убить! — О, этот роман я не дочитала. Помимо его объëма, меня не на шутку напугали жуткие сцены с Кроносом… — Нанетта ощутимо вздрагивает. — Да и, по правде говоря, у меня нет особенной привычки к чтению. — Отчего же? — Рене решает, что имеет право на откровенность с нею. — Я полюбила литературу с тех самых времëн, как научилась грамоте. — Наши родители хорошие, — произносит Нанетта будто бы совсем невпопад. — Просто полагают, что женщинам глубокое образование не слишком необходимо. — Один из ваших родителей — женщина, смею предположить? — Рене закатывает глаза, бросая, пожалуй, почти дерзкую реплику. — И притом весьма смелая и упорная, — откликается Нанетта без тени обиды. — Однако, вероятно, пример тëтушки Мари связал в её сознании женский ум с коварством… или нечто в этом роде. И вновь упоминание о родственнике-бунтовщике. Рене хмурится, вспоминая: — Не из вашего ли рода Катерина де Партене? Я слышала о ней также как о мадам де Роган… — Конечно! Наша прабабушка. И математику изучала, и стихи писала… — Опасливо оглянувшись, словно кто-то мог бы подслушать, Нанетта добавляет: — И за гугенотов воевала. — Славная женщина. — Мне такой определëнно не стать. — Нанетта грустно усмехается. — Ну… это ведь совсем необязательное условие, чтобы быть славной. — Рене кивает на её почти завершëнное творение. — По крайней мере в этом вы преуспели. — Хотелось бы мне так думать… Шумно вздохнув, Нанетта вдруг перепархивает на новую тему. — Мне повезло, что мой муж превосходит меня только на восемнадцать лет. — Только? — Между бабушкой и покойным дедушкой было почти тридцать лет разницы. Рене тихо ахает: каково это — быть выданной за старика? И это ведь совсем не редкий случай. Удивление маскируется шутливым тоном. — В самом деле, если сравнивать, то ваш муж вполне молод! Но что же… — В тон прокрадывается сочувствие, — он вам ни капли не нравится? — Он никогда не обращался со мной дурно, — спешит заверить Нанетта. — И я его уважаю. Только этого же недостаточно для любви?.. Она запрокидывает голову, глядя на чистое небо сквозь верхушки деревьев. — Быть может, я и в этом мечтательная глупышка. Но я ведь видела, как мать смотрит на отца до сих пор, а он — на неё. Я ведь знаю, как она боролась за своë право выйти замуж по любви вопреки неравенству их с отцом положения. Мне же такого права дано не было. В груди становится тесно. Рене обхватывает пальцами чужое тонкое запястье. Жалость — не лучшая почва для произрастания симпатии, но это не похоже на одну лишь жалость. — Я не ропщу, со мной всë в порядке. — Накрыв ладонь Рене своей, Нанетта слегка сжимает её. — Но оттого мне всегда радостно наблюдать за чужой любовью — пусть она и встречается крайне редко. — Обыкновенно люди испытывают грусть, а то и гнев, видя то, чего сами не имеют. — Да, только я не такова. Нанетта огорошивает Рене вопросом с присущей ей прямолинейностью: — Вы любите кого-нибудь? Та безотчëтно задерживает дыхание, снова — в который раз в жизни? — ощущая себя пойманной на воровстве. Сквозь суматошный стук сердца слышит торопливое «ой, извините, если это для вас слишком», но если с прямодушной собеседницей ещё можно было бы свести всë к какой-нибудь шутке, то от себя самой не сбежать. Любит ли она кого-нибудь? Рене давно утвердилась во мнении, что любовь — химера, иллюзия, красивое прикрытие для похоти или собственничества. Что если даже она и существует, то приносит несчастья обоим и приводит к трагическому завершению — многочисленные мифы, сказки и поэмы не дадут соврать. Случайные, ни к чему не обязывающие связи вошли у Рене в привычку — удовольствие, в отличие от надуманной любви, было реальным и душевной боли не доставляло. Она сознавала, что когда-нибудь ей придëтся выйти за кого-нибудь замуж — пусть и гнала от себя эти мысли, — и что она будет счастливицей, если супруг подберëтся не слишком старый и не слишком грубый. И уже даже смирилась с тем, что Лу ей… нравится. Но неужели выходит, что чувства, которые он рождает в ней, можно охарактеризовать этим словом? Опошленным донельзя, истрëпанным, словно вражеский стяг? Неужели можно желать познать человека, с завидной регулярностью думать о нëм — порой будто без повода, тянуться к нему всем своим существом, и даже… беспокоиться? И при этом не испытывать страданий? Рене обманывала себя с той изощрëнностью, с какой не обманывала никого другого. Отмахивалась от своих чувств, придумывая себе оправдания для того, чтобы быть ближе, чтобы узнать больше — и с каждым разом придумывать становилось всë труднее. С малых лет Рене училась лгать, но, похоже, Лу невольно начал учить её говорить правду. Поворачиваясь к Нанетте, она наталкивается на пытливый взгляд — кажется, прошла секунда или вечность. — Не исключено. — Голос выходит неожиданно хриплым. — Можно сказать и так. И прежде чем Нанетта успевает хоть как-то отреагировать, Рене с напускной беззаботностью добавляет: — Ах, любовь. Читали ли вы новую пьесу про любовь к трëм апельсинам? Мне почему-то подумалось, что её героиня должна выглядеть в точности как вы. — В самом деле? Увы, даже не слышала об этом произведении. Если Нанетту и можно было бы назвать удобной, то с тем смыслом, что резкая смена темы не вызывает у неё, к облегчению Рене, никаких подозрений. Та рассказывает ей о заговоре против принца Тартальи, о проклятии феи Морганы и о прекрасной принцессе Нинетте с длинными рыжими волосами, рождëнной из апельсина — и более увлечëнной и благодарной слушательницы у Рене ещё не было. Теперь с новым знанием всë вокруг кажется иным, тоже новым. Словно она увидела истинную суть вещей, а не тени на стенах пещеры, словно она посмотрела на солнце и не ослепла. В действительности Рене не может посмотреть на солнце — но ей чудится, будто оно светит ярче, а птицы поют звонче. Наверное, ей надлежит поделиться своим открытием с Лу? Вслед за радостью в душу приходит сомнение — врывается бесцеремонно, зная, что его ждут. Оно насмешливо нашëптывает: это что же, Рене проиграла? Не Лу, конечно, а собственной гордости, собственным представлениям о мире и людях. Однако если никто не будет ставить ей в вину это поражение… Рене привыкла жить моментом, не слишком задумываясь о будущем. Но… когда настал тот момент, в который она перестала видеть в Лу восторженного дуралея? Кажется, он длится чересчур долго. И это дарит некоторую надежду. Хрупкое и недолговечное украшение из полевых цветов, которое отдаëт Нанетта по возвращении из леса, чудится подлинным даром фей. Рене носит его целый день, вплоть до торжественного ужина в честь Конде, и совершенно по-детски загадывает: если за это время он не завянет — она откроется Лу. Король упрекает Конде в том, что он сидит за их столом, пьëт их вино и ест их хлеб — словно он не сам же этому поспособствовал. И его-то жизнь Рене должна охранять… Она ищет глазами Лу: чтобы выцепить его из собравшихся, приходится вытянуть шею — да ещë приложить усилия, дабы этот манëвр показался непринуждëнным. Их разделяет солидное расстояние, подчëркивающее, что Рене — лишь дочь маркиза, как тот самый Конде любезно ей напомнил. Поразительно, но отчего-то никогда ранее она не задумывалась о том, какая пропасть между ними пролегает. Лу всегда держался с ней так, будто он вовсе не был представителем знатнейшей фамилии, облечëнным высокими должностями… Оба Людовика обсуждают грядущую военную кампанию, и в конечном итоге всë сводится к пафосным ура-патриотическим лозунгам. В паузе между восхвалениями Франции, её армии и её монарха, младший брат последнего внезапно поднимается со своего места. — Мой король, позвольте и мне служить своему Отечеству. Рене кидает на него опасливый взгляд: ей отлично известно, что всю жизнь ему доставались даже не второстепенные роли, а роли бессловесных статистов. Единственным, пожалуй, исключением была прошлая война с Испанией — но от службы его отстранили довольно скоро. Вопреки её ожиданиям, Филипп просит не о военной карьере, а об устроении художественной выставки — приводя веские аргументы, давя на нужные точки: прославление военной мощи страны, вдохновение солдат… упоминает даже о благочестии. Как же в театре без притворства? Филипп рассуждает весьма складно, что удивительно для человека, который трудами своего матери был лишëн даже образования. Однако речи его наталкиваются на стену непонимания и неприятия, и Рене делается почти больно от предчувствия, что его надеждам не суждено сбыться. После очередной реплики короля — уже менее уверенной, ведь признать дефицит бюджета публично он не может, — разрешения высказаться внезапно просит шевалье де Лоррен. Рене давно знает, что тот не только входит в солидный список лиц, с которыми его тëзка делит ложе, но и питает к нему некие чувства. Оный шевалье ещё с позапрошлого лета прожужжал ей все уши речами о своей любви (тогда Рене лишний раз убедилась в том, сколь утомительны собеседники, с которыми возможно вести диалог лишь на одну тему). Но она и вообразить не могла, что он решится публично поддержать принца, рискуя навлечь на себя королевский гнев. Восхищаться ли его смелостью или раздражаться его безрассудством? Тот самый человек, имеющий прямое касательство к «недостойному поведению» принца, из-за которого его не воспринимали всерьёз. Тот самый человек, на которого уходила немалая доля средств принца, выделяемых, в свою очередь, королём, присоединяется к попытке упросить последнего потратить ещё какую-то часть бюджета на выставку. Умело манипулирует, взывая к его тщеславию и желанию пустить пыль в глаза всему миру. Оказавшись, судя по всему, в ловушке, король после некоторых препирательств милостиво соглашается. Вероятно, обоих Филиппов тет-а-тет ждëт суровый выговор, однако пока что Его Величество не может позволить себе излить своë негодование иначе, чем ещё более яростным пережëвыванием пищи и ещё более громким её проглатыванием. После банкета Рене направляется в свою комнату, чтобы собраться с мыслями — у неë есть пара часов до посещения таинственного салона. По пути Катерина ловит её за руку. — Мышонок, неужто вы собираетесь шмыгнуть в свою норку? — Она шаловливо подмигивает. — Устраивается незапланированная вечеринка в честь победы нашего принца, вас очень ожидают! — Увы, я вынуждена отклонить ваше приглашение. — Рене смеëтся, заражëнная её весëлостью. — Мне известно, чем заканчиваются подобные вечеринки! Катерина театрально округляет глаза: — Это чистой воды поклëп! Разминувшись со свитой принца, Рене всë ещë улыбается. Ей всегда импонировала лëгкость и игривость Катерины, равно как и еë брата — но и они носили маски, подобно прочим. С некоторых пор общение, в котором невозможны искренность и глубина, начало казаться недостаточным. Первым делом Рене проверяет браслет — цветы всë ещë выглядят свежими, хоть бы один удосужился завянуть, давая лазейку для отступления! Лу, как она уже наверняка знает — человек прямой и откровенный, а значит, и сказать ему стоит прямо, без экивоков. Решив всë же дать себе небольшую фору, она берëтся за комедию Аристофана, выбранную не в последнюю очередь из-за упоминания богини Ириды. Возможно, ещё и потому, что она длиннее прочих его пьес… однако Рене прерывается, осознавая, что по меньшей мере в пятый раз читает одну и ту же реплику, не понимая смысла. Нет, отвлечься не получится. Она следует уже знакомым маршрутом, стараясь не обращать внимания на попадающихся ей изредка придворных и слуг. Рассуждает так: она ведь не знает расписания Лу, и если сейчас она застанет его — то откроется, а если нет — попытается оставить весь этот вздор. Достигнув двери в его комнату, Рене проводит по ней ногтëм. В детстве она нередко прибегала к совершенно нелепым, ею же придуманным суевериям. Допустим — «если от этого дерева до того чëтное количество шагов — я получу после обеда что-нибудь вкусное», или «если погода будет плохой — тëтушка Сюзанна не станет докучать своими наставлениями». Во время болезни мамы Рене загадала: если она в течение часа встретит трëх ворон — мама выздоровеет. Это её гадание тогда не сбылось… — Рене, что же вы? Заходите смелее. Обеспокоенный голос вырывает её из печальных грëз. Подумать только — даже не заметила, как дверь отворилась. На Лу нет ни жюстокора, ни камзола, и Рене, дабы вернуть себе уверенность, цыкает с картинным возмущением: — Что за непристойный вид? Он лукаво парирует: — Быть может, я просто перенял вашу прелестную манеру… Точнее, по правде говоря, я вовсе не ожидал вас принять… И, спохватившись, перебивает себя самого: — То есть я ни в коем разе не хочу сказать, что не рад вашему обществу! Совсем напротив! Растерянный и расслабленно-неофициальный, Лу выглядит столь обворожительно, что это заставляет смешаться ещё сильнее. Устроившись на козетке, Рене оправляет платье, убирая с него невидимые пылинки, пока размышляет о том, как бы начать разговор, чтобы изящно подвести его к необходимому ей предмету. К счастью, Лу избавляет её от этой нужды. — Огюст не доставил вам каких-либо неудобств? — Отнюдь, он исправно выполнил возложенные на него обязанности. — Задумавшись, Рене припечатывает: — Я им довольна. Лу внезапно замирает, а после произносит восхищëнным шëпотом: — Ваш тон… Помните, король спрашивал, не вы ли возглавляете гвардию? Теперь вы звучите так, будто это взаправду. От взгляда Рене не укрывается то, как кривится лицо Лу при упоминании короля — недовольно, но по-прежнему красиво. Хочется разделить непозволительные мысли с тем, кто их точно поймëт. Ведомая порывом безбашенной смелости, она осведомляется: — Вы ведь любите секреты? И это при всей вашей открытости… Лу отвечает всë с той же обезоруживающей искренностью: — Я сохраню любой ваш секрет. — Желаете узнать, что же такого экстраординарного передал мне Александр? Рене пододвигается к Лу ближе, так, что ноздри уже щекочет аромат его незатейливого парфюма. После недавних мыслей о том, как далеко разделяют их титулы, отчего-то кажется важным, что сейчас она совсем рядом. — Я помог вам, но вы ведь вовсе не должны… — Мало ли что я должна или не должна. — Вызревающая внутри дерзость пьянит вернее вина. — Что, если я хочу? Она уже словно нависает над Лу — пусть они и почти одного роста, а теперь и вовсе сидят. Его скулы мгновенно вспыхивают румянцем, и, отведя взор в сторону, он на выдохе отвечает: — Если вы хотите, то разумеется… Соприкасаясь коленом с его ногами, неловко заложенными одна на другую, Рене убирает со лба пару непослушных рыжих кудряшек и шепчет в самое ухо: — Короля хотят отравить. Лу долго хмурится, поджимая губы, и наконец произносит: — Наверное, мне надлежит удивляться или огорчаться. Однако вы сами говорили мне, что следует быть верным своим чувствам. И как он всë-таки умудряется помнить её реплики? — Мне не было дано никаких указаний усилить охрану или что бы то ни было в этом роде. — Когда я довела эту новость до сведения Его Величества, он, кажется, не нашëл её особенно значимой. Лу закатывает глаза. — Корни его беспечности — в излишней самоуверенности. И всë же… вы должны всем этим заниматься? Ответом служит кивок. — Вы всегда можете рассчитывать на меня, — откликается Лу после тяжëлого вздоха и нескольких секунд молчания. Словно бы это он ей, Рене, присягал на верность! На языке вертится реплика вроде «вы нужны мне не для этого», но это кажется таким глупым и жалким… Нет, не то. Они, похоже, способны беседовать о чëм угодно, да и молчание обыкновенно не воспринимается неловким — однако не в этот час. Рене не раз бывала перед Лу обнажëнной, а теперь она собирается предстать вовсе лишëнной кожи, распластанной, как в анатомическом театре… В попытке развеять собственную нервозность она принимается расхаживать по комнате. — Да ведь это те покои, в которых я останавливалась в своë первое лето! И обои, и вид из окна… — Какое удивительное совпадение, что в результате очередного ремонта мне была выделена именно ваша комната. — Рене буквально слышит, как Лу улыбается. — Это делает вас ещё более желанным гостем, не так ли? «Это не единственная вещь, которую я умудрялась не замечать», — в мозгу всплывает уже новая фраза. И вновь получается какой-то вздор… Взгляд падает на письменный стол и цепляется за книгу, которую Лу, вероятно, читал до прихода Рене. В отличие от своих соседок, облачëнных в аккуратные и явно дорогие обложки, она выглядит неказисто и ощутимо потрëпанно. — Что вы читаете? — Ничего. Этот машинальный ответ воскрешает в душе давнее стремление подловить Лу на лжи, убедиться, что он — такой же, как и все остальные. — Так-таки и ничего? — Возмущение в голосе уже даже и не напускное. — И не совестно вам? — Отчего мне должно быть совестно? — Лу пожимает плечом. — Разве я читаю что-то в настоящий момент? С самого начала вашего визита я разговариваю с вами. И, совершенно по-хулигански подмигнув, с поистине детским восторгом восклицает: — Ну, съели? — Генерал-полковник, а ведëте себя словно мальчишка, — ворчит Рене, забывая даже отринуть осознание, что это-то ей и нравится. Она тянется к загадочному сочинению, но Лу в мгновение ока подлетает к столу, проворно выхватывая книгу. — Мальчишка, значит? Тогда попробуйте отнять! Он принимается бегать вокруг стола, точно собака, гоняющаяся за собственным хвостом. Был бы на нëм жюстокор — поймать его за хвост было бы не так уж сложно. Рене, прыснув от смеха при этой мысли, забывает про свои треволнения и устремляется за Лу: не желая бесцельно нарезать круги, она встаëт неподалëку, широко разведя руки в стороны в ожидании, когда ему наскучит этот марафон. Однако тот ловко ускользает от неё, успевая мимоходом погладить растопыренную пятерню. Рене всë-таки переходит на бег, придерживая юбки и на ходу отпинывая туфли куда-то в угол. Из просто любопытной вещицы книга становится желанным трофеем, и азарт заполучить её разгорается жарче. Они лавируют между стульями, едва не опрокидывают свечи — казалось бы, комната не так уж велика, чай, не парадный зал — а Лу ей всё равно никак не настигнуть! Он со смехом забирается на кровать, успев перед этим также разуться, а когда Рене карабкается следом — перекатывается, оказываясь на ковре, и резво вскакивает на ноги. Но всë же между кроватью и окном пространства для манëвра не слишком много, и Рене буквально загоняет Лу в угол. Не предпринимая попыток к бегству, он, тем не менее, лихо перебрасывает книгу из одной руки в другую — но когда поднимает её высоко над головой, издевательски ею помахивая, — Рене яростно щекочет его под мышкой. Издав нечто среднее между смешком и изнурëнным стоном, Лу сгибается пополам. — Это подло, — жалуется он шутливо. — А никто вам не обещал благородства. С победным кличем Рене вызволяет книгу из его ослабевшей хватки… и для чего вообще взбрело в голову за ней охотиться? Ответ приходит сам собой — из любопытства. — Ну вот вы и развеселились! — Лу поправляет сбившийся ворот рубашки, и взгляд Рене поневоле соскальзывает на широкую веснушчатую грудь. — А то вы весь вечер какая-то поникшая — я положительно вас не узнаю. Так вот какой это новое чувство делает её — поникшей? Рене всегда гордилась своей уверенностью в себе, а с некоторых пор та всë чаще покидает её. Быть может, она ошиблась, и эта самая… любовь и впрямь не совместна со счастьем и душевной гармонией? Смущаясь собственного смущения, она раскрывает спасительную книгу — и цепенеет. «Свободные политические предложения». Какой политик пожелает, чтобы ему что-то предлагали? Да ещё и свободно? Трясущимися пальцами Рене перелистывает страницы, быстро пробегаясь глазами по строчкам. «Государство должно приносить пользу для всех… представительные собрания дворянства и народа… естественные и неотчуждаемые права… сопротивление угнетению…» Слыша нервный вздох со стороны Лу, Рене словно только сейчас вспоминает о том, что вообще-то ей нужно дышать. И отбрасывает книгу в угол, точно дохлую крысу, — будто если ещё хоть секунду продержит её в руках — её содержимое станет известно королю, а их обоих немедленно потащат на эшафот. — Вы во что ввязались? — спрашивает Рене гневным шëпотом. Ярость смывает остатки стеснения, оттого она ощущает парадоксальное, неуместное облегчение — но ярость эта мешается с паническим страхом. — Ни во что я не ввязался! — Рене едва успевает раскрыть рот, чтобы обличить Лу уже всерьëз, без тени игривости и лукавства, как тот шикает, прижимая палец к губам. — Был этим летом в Голландии, подыскивал учителя латыни для Марго. Один познакомил меня с довольно занимательными сочинениями… — Лишиться головы тоже довольно занимательно? — Рене шипит рассерженной кошкой. Ей, не испытывающей особенного пиетета к королевской власти и сызмальства знавшей о несправедливости устройства нынешнего общества, абсолютно безразлично, насколько точны и складны изложенные в сочинении некоего Ван ден Эндена, или Фан ден Эндена, чëрт этих голландцев разберëт — тезисы. Перед глазами словно наяву предстаëт весëлый и добродушный дядюшка, которого стремление к переменам загнало в могилу. По счастью, своего тëзку Рене не видела мëртвым, зато видела Шарля… Взбудораженное воображение играет с Рене злую шутку, и точно в попытке убедиться, что голова Лу на месте, она приподнимает его подбородок. — Не лишусь, — уверенно объявляет он в полный голос. И вновь переходит на шëпот: — У меня нет желания идти по стопам тëтушки. Так что не беспокойтесь за сохранность монархии. Рене возмущëнно сопит: предположение, будто она может тревожиться по такому поводу, кажется оскорбительным. Ах да, она ведь сама несколькими днями ранее говорила, что не беспокоится за него. И почему он ей поверил? Пальцы спускаются на шею, чуть сжимая — жилка пульсирует, явственно показывая, что этот её диванный бунтовщик — живой. Лу блаженно жмурится, а после опускает голову, потираясь о её руку, точь-в-точь как ластящийся кот. — Простите, если я заставил вас грустить. Я ведь этого вовсе не желал. Я хочу, чтобы вы сияли ярче радуги, Ирида. Сердце теснят нежность и горечь разом, и Рене хмыкает, убирая ладонь. — Думаете, будто я богиня, сошедшая с небес? Мало же вы меня знаете. — Я и в самом деле ещё мало знаю вас, — с энтузиазмом соглашается Лу. — Но очень хочу узнать как можно ближе. Вот он — шанс, — малодушно нашëптывает подсознание. Если Лу сейчас разуверится в ней, если в его глазах она упадëт с пьедестала в грязь — не будет ни нужды раскрывать тайны своего сердца, ни неуместных грëз о возможном счастье. Где ему, родившемуся с золотой ложкой во рту, понять её, с младых ногтей приучившуюся воровать ради выживания? В душе Рене горит разжигаемая ею же иррациональная злость, но нет и намëка на сомнение, стоит ли доверять Лу. И она рассказывает всë: и о дяде-бунтовщике (назидательно подчëркивая, что топор был заточен плохо), и о смерти матери, и о совершëнных ею кражах, и о том, что в её преступлениях обвиняли слуг (вот я какова, разочаруйся же!)… На лице Лу она читает печаль, страх, сочувствие — неодобрение, однако же, встречает, лишь когда речь заходит об отце. — Дети не должны становиться родителями своим родителям, — с жаром выпаливает он, хмурясь, и искренность его порыва лишает Рене желания сослаться на утренние реплики Олимпии о том, что справедливости в этом мире не сыщешь. Он утешительно касается её руки в те моменты, когда ровная интонация всë-таки нарушается следами давней боли. Принимая поддержку, не считая её унизительной жалостью, Рене всë же сохраняет дистанцию, чтобы эти прикосновения, неизменно чувственные даже в самом невинном контексте, не отвлекали. Упоминание о шантаже Александра заставляет Лу сжать кулаки и посмурнеть ещё сильнее, но Рене пресекает его негодование, заверяя, что в дальнейшем это принесло ей гораздо больше пользы, чем вреда. Тот признаëт её правоту, пусть и не слишком охотно. — Ну и что же? — с вызовом бросает Рене, уперев руки в бока. — По-прежнему я богиня? — Вы богиня. — Лу кивает, очевидно, не подозревая, что в эту минуту его испытывают. — И земная женщина разом. Я восхищаюсь вами даже больше, чем ранее. — Моим воровством или моим враньëм? — ядовито уточняет Рене. — Вашим умом и силой воли. Он обезоруживает её — мягкой улыбкой, деликатными касаниями, безусловным принятием… Не штурмует её крепостные стены — а они всё равно оказываются бесполезными, не уворачивается от залпов её мортир — а те попадают мимо. Что за человек такой… — И всë же ваша судьба служит лишним подтверждением тому, как дурно устроено общество. Рене прерывисто вздыхает, словно ей недостаëт воздуха. — Поклянитесь! — Голос получается неровным и, вероятно, жалким, но суровость выражения лица и сила её хватки на кистях Лу должны это компенсировать. — Поклянитесь, что ни во что опасное не ввяжетесь. — Клянусь. — Его же голос звучит, напротив, уверенно и почти торжественно. — И даже не только ради вас. Несмотря ни на что, я всë же хочу быть полезным Франции. Он — не Франция, как бы ни хотелось ему верить в обратное. Рене слегка усмехается, вспоминая, как два года назад почти не шутила, высказывая Генриетте, несостоявшейся цареубийце: «Вы целились в короля? Как могли вы спутать меня с ним после всего, что между нами было?». И в самом деле, это задевало её гораздо сильнее, чем покушение на жизнь Солнца Франции. Впору было прийти к мысли, что сама судьба сталкивала Рене с вольнодумцами — но она предпочитала думать, что свою судьбу каждый строит сам. — Право же, будьте покойны. Это лишь моë свойство, для человека моего возраста и положения едва ли не постыдное. — Верхняя губа Лу дëргается в почти брезгливой гримасе. — Мечтательность. Иногда мне нравится предаваться иллюзиям. Порой мне кажется, будто общество может перемениться. Порой мне кажется, что вы можете перемениться ко мне… — Это не иллюзия. Губы словно сами произносят эту реплику, не спрашивая дозволения своей хозяйки. Рене столько сомневалась, примеривалась, прицеливалась, ждала подходящего момента… — Ч…что? Видимо, не её одну голос не слушается. Не давая себе шанса передумать, Рене выпаливает: — Кажется, я люблю вас. Она сознаëт, что намеренно зеркалит давние слова Лу. Пульс стучит в голове, в горле, во всëм теле. Ничего страшного, уверяет она себя: после того, как раскрылось его дерзкое вольнодумство, после того, как она поведала о своих преступных деяниях, — какое-то признание в каких-то чувствах — сущая безделица! Рене наблюдает, как выражения сменяются на лице Лу, точно стëклышки в калейдоскопе: изумление, сомнение, восторг, смятение… — Может быть, я сплю? — наконец произносит он. — Хотите, могу ущипнуть вас, чтобы вы убедились, что это явь, — коварно ухмыляется Рене. — Катерина меня не только щекотке научила. — Нет, увольте, не надо! — Его протест столь непосредственен, что это разбавляет серьëзность высказанных минуту назад слов. Губы и ресницы Лу дрожат, и она не знает, чего хочет больше — успокоить его волнение или полюбоваться им подольше. — Я даже не ждал, что это станет возможным… Иногда мне казалось, будто вы… — Он осекается, неверяще продолжая: — …неравнодушны. Но я отгонял эти мысли, ведь давно осознал, сколь опасно тешить себя бесплодными грëзами. — Я сама не знала своих чувств. Я говорила вам не докучать мне, а в итоге это я вам постоянно докучала! Рене издаëт почти удивлëнный смешок, устремляя взгляд в окно, и лишний раз убеждается, сколь относительны представления о языке тела. Потому как глаза она прячет отнюдь не из-за того, что лжëт, а совсем напротив — смущается своей откровенности. И решает съязвить: — Уж не способна я полюбить после одной ночи, простите покорно! — Вы что же, подумали, что я из-за этого… Ох, я понимаю, как это выглядело. Лу судорожно вздыхает, и Рене наконец поворачивается к нему. — Я ведь с первой встречи о вас думал. — А я ведь видела, как вы с мадам целовались! — Рене кокетливо поводит плечом. — Ух как страстно! Нет ревности, которая и без того Рене всегда была решительно не свойственна, а в данной ситуации и вовсе выглядела бы нелепо. Нет желания поймать на лжи — все эти попытки тщетны. Есть извечное любопытство и желание узнать и понять Лу всецело — уже не скрываемое. — Так? — Он прячет внезапно лукавую улыбку в её ключице, едва касаясь кожи. — Ммм, не знаю. — Так? — Поцелуи поднимаются к шее, делаясь чуть настойчивее. Рене всхихикивает, деликатно отстраняя Лу — если это продолжится, закончить беседу им едва ли удастся. Тот тут же серьëзнеет. — Вы это видели… Ну конечно, удивляться нечему. Я старался убежать от своих чувств, очень старался. — Так выходит, мне вас в трофеи не записать. — Рене надувает губы шутливо-обиженно, и тотчас же ощущает странный укол вины. — Я ведь хотела отомстить Франсуазе за еë сплетни… Всë так неправильно. Не так должна была она узнать натуру Лу, не так должна была признаваться… Слишком многое с ней не так. — Ну что вы? — Лу осторожно берëт её руку, нервно сминающую подол (все уроки по сокрытию эмоций насмарку). — Спросите у своего приятеля-садовника, на чëм обыкновенно вырастают самые прекрасные цветы! Они дружно фыркают. — Если бы не ваше желание мести — я, возможно, и не решился бы. В глубине души я, вероятно, сознавал, что я не составлю её счастье, а она — моë, но не хотел этого признавать. А ведь какой нелепой, если подумать, была идея мести! Очевидно, Рене и самой никогда не было чуждо безрассудство. Очевидно, они с Лу не так уж и различны. Рене, злясь не то на себя, не то на него, вопрошает: — Но зачем, зачем вам вздыхать о той, кому вы безразличны? Многие женщины были бы рады стать вашими, уж мне это известно. — У меня, конечно, было немало женщин, и всë же не такая толпа, как некоторым представляется. — Лу в очередной раз краснеет совершенно очаровательно. — Франсуаза же… я, пожалуй, знаю, почему пал перед нею. — Охотничий инстинкт? — Рене иронически кривится. — Нет, точно нет. Другое. — Взгляд Лу неожиданно тускнеет. — Я пока не готов рассказать. Я открыт перед вами, вы ведь знаете, но мне нужно лишь немного времени. Рене почти привычным и не смущающим её движением гладит его кисть. Секреты есть у всякого, и то обстоятельство, что оба они уже свободно ими делятся, говорит о многом. — Быть может, это наивно и глупо, но я с самых юных лет мечтал найти настоящую любовь, — продолжает Лу, откашлявшись. — Должно быть, большей частью из-за родителей. Конечно, я часто ошибался на этом пути, и конечно, вы были правы, что те чувства затруднительно было назвать любовью. И всё же тогда я подумал, что совру, если не скажу этого. А после… после я устыдился — вдруг мне просто нужен был повод, чтобы покинуть Франсуазу? Вдруг на вашем месте могла бы оказаться кто угодно? Он покаянно склоняет голову, не подозревая, что озвучивает давние сомнения Рене. — Но чем больше я узнавал вас, тем ближе к истине становилось это моë первоначальное суждение. Даже если я и обманывался тогда — вы ведь сами говорили, что любая ложь может стать правдой. И вновь он помнит. Лу прикладывает ладонь Рене к своей груди, позволяя ощущать бешеное биение сердца — её собственное, только успокоившееся, стучит часто, точно маятник — нет, маятник у расстроенных часов. — Но что же во мне такого исключительного? — Рене, подбодрëнная его смятением, лукаво поднимает бровь. — Если я буду перечислять все ваши достоинства, — Лу по очереди обводит её пальцы, — то и до утра не управлюсь. Рене на миг прикрывает глаза от того, насколько это приятно, однако его реплика напоминает об обязательствах, из-за которых ей нельзя слишком задерживаться. — Ну нет, до утра я вас слушать не могу. Постарайтесь покороче. — Что ж, в таком случае… — Лу задумчиво подпирает щëку ладонью. — Более всего я ценю ваше неугасимое жизнелюбие. Некоторые мнят его признаком пустоты, слабости — но я вижу в этом силу. И теперь, зная вашу судьбу, ещё больше в этом убеждаюсь. — И только? — с притворной обидой вздыхает Рене, согретая словами Лу. Надо же, ей в действительности всегда так нравилось слушать его комплименты, столь отличные от дежурных восхищений, которые она за два года получала в изобилии — порой неловкие, но идущие из души… даже глупая корявая поэма — и та по-своему нравится. — Я ведь пока не закончил. — Он игриво оттягивает её локон и отпускает, отчего тот сворачивается кольцом. — Кроме того, я люблю ваш острый ум, вашу целеустремлëнность, и… вашу искренность. — Шутите? — Ни в коем разе. Необходимость прибегать ко лжи не отменяет того, что вы всë равно слушаете себя, всë равно открыты в своих мыслях и желаниях… — Не всегда я себя слушаю, как можете видеть, — невесело хмыкает Рене. — Никакие навыки распознавания лжи не стоят и единого су, если обманываешь сам себя. В глазах Лу мелькает искра страха — неужели решил, что речь сейчас о нëм? Рене продвигается ближе, обхватывает ладонями его щëки — и будто чувствует, как к ним приливает кровь, — или это её кожа горит. Словно бы делает первые шаги — неумелые, осторожные — только бы не упасть, она ведь раньше никогда никого не… — Сейчас я, кажется, понимаю, отчего древние египтяне искали источник разума в сердце, — шепчет Рене, не скрываясь от сапфирового взгляда, и захватывает мягкие податливые губы своими. Ей чудится, точно с каждым движением рук, с каждым неровным вздохом затëртое понятие обретает смысл — индивидуальный, свежий, их собственный. Дьявол, словно и теперь она оказывается в мире эльфов, где день пролетает за минуту… и Рене отстраняется, напоследок мазнув губами по подбородку. От высказанной правды на душе делается так легко, — и как могла она думать, что это любовь давила и стесняла её — а не молчание? — Я сначала считала вас глупым, — признаëтся Рене — отчего-то кажется важным это озвучить. — Я это знал. Возможно, это отчасти и так. — Вы это бросьте! Слова правды льются неожиданно свободно — так, должно быть, чувствуют себя верующие на исповеди? Впрочем, Рене бы с каким-нибудь Жаком-Бенинем точно не была откровенна. — Я постоянно вас проверяла. Всë хотела поймать на лжи — ведь не может человек быть таким искренним, тем более в Версале! — Рене с экспрессией ударяет по сиденью. — Да так и не поймала. — Об этом я тоже догадывался. — Лу чуть посмеивается. — Выходит, это как в сказках, где кандидат на чьë-то сердце проходит различные испытания — только я их проходил внутри вашей головы. — Ох, эти сказки с любовью с первого взгляда, с любовью в качестве благодарности… — Рене кривится. — Но вы действительно прошли. Слишком вы удивительны. Это не задумывалось как комплимент, однако смущëнная улыбка и вновь вспыхивающий румянец определëнно стоят того, чтобы говорить подобное чаще. И всë же… — Увы, я не могу больше задерживаться. — Рене с неохотой поднимается с места. — Спокойной вам ночи, добрых снов. — Лу делает шаг к ней, легко обхватывая за плечи. — Только можно поцеловать вас на прощание, чтобы наверняка убедиться, что это — не сон? Нет, не чужда ему тактическая хитрость! Рене изрекает с игривым недовольством: — Лишь один поцелуй, иначе спокойной ночи у меня не будет! Лу и впрямь прикладывается к её губам всего один раз, с томительной нежностью. Когда он отстраняется, рыжая прядь скользит по тëмно-каштановой, отлипая от неё. Покинув его, Рене размышляет о том, что если та самая истинная любовь — не губительная страсть или дутый фарс — и существует, то, вероятно, в ней нет победивших и поверженных. Возвращаться к мыслям о ведьмах и отравлениях не слишком приятно, но ничего не попишешь — ей необходимо спешить на приëм. В конце концов, Лу ведь сам утверждал, что немного недоговорить — не значит соврать?