Глава 4
31 мая 2023 г., 17:06
Долина Луары. Франция. 1202г
Всю дорогу до замка Анжу Этьен не показывается из крытой повозки, в то время как вся кавалькада едет неспешным конным ходом, наслаждаясь прекрасной погодой. Свежий ветер, неяркое солнце и сочная зелень вокруг — самое то после бурной пирушки! Казалось, лорд Лаут должен был лежать ничком с дикой головной болью, но выглядел он бодрее всех, хриплым голосом и громким гоготом оглашая всю округу. Генри едет молча, нахмурившись и мало слушая кого-либо, держится близ повозки, где сидит его любимый, его прекрасный, нежный… колючий ангел. Сердце мужчины бьётся, трепыхается в груди, стоит вспомнить поцелуй, из-за которого он так и не смог уснуть. — Неужели всё так плохо, дружище? — неожиданно появившийся Киан заставляет мужчину отвлечься от раздумий. — Вчера же всё было более чем недурно! — То вчера. Видимо… я сглупил, Киан, — обречённо выдыхает граф, пряча взгляд в сторону. — Только не говори, что ты его поцеловал! Генри молчит, всё также не смотрит, а у Киана лицо вытягивается и глаза округляются. — Пресвятые небеса, ну ты даёшь, Генри! Днём во всеуслышание объявил, что он в твоём сердце, а уже вечером целуешь. Да ты бы хоть дал своему ангелочку привыкнуть… смириться, он бы сам потянулся. Я видел это в его глазах вчера вечером. — Ты был пьян вдрызг, что ты там мог видеть? — огрызается граф, хоть понимает, что друг прав. — Э-э-э, вот здесь не совсем правда. Я выпил лишь малость — полбочонка эля. У Генри округляются глаза. — Пьяница, — как приговор звучит из уст британского графа, на что ирландец только смеётся. — Хватит ржать, Киан. Видишь, у короля Монферратского голова раскалывается. Оба смотрят на статного и бледного Александра, едущего в сопровождении герцога Анжуйского и тихо ведущего с ним беседу. Верный страж короля почему-то далеко позади. — Видать и он вчера переборщил… со своим рыцарем, — снова хохочет рыжеволосый, качая головой. — Ты когда-нибудь дошутишься, Киан, — итожит граф, умолкая далее, но минуты спустя всё же спрашивает: — Что мне делать? — Поцеловать ещё раз. — Что? — Генри не знает: злиться ему на друга ещё больше или рассмеяться. — Понимаешь ли, он вчера не понял: понравилось ему или нет. Подозреваю, что ты — первый кто его целовал, — серьёзно говорит Киан, замечая довольную улыбку друга и смущённый, опущенный взгляд. — Только умоляю, дружище, не сегодня и не завтра. Раз уж ты решился на это, прояви терпение. Никуда от тебя твой ангелочек не денется. А знаешь что? Попроси прощения за поцелуй. — Как? Почему? — Если разозлится, то точно неравнодушен к тебе, руку даю на отсечение. А если спокойно пошлёт к чёрту и заодно простит, то тут уж, дружище, ничего не поделаешь, — Киан пожимает плечами, замечая растерянность друга. Тем временем солнце всё чаще скрывается за темнеющими тучами и ветер заметно усиливается. За холмом уже сияют пики башен родового замка Анжу, чьи белокаменные стены с плоскими смотровыми крышами возвышаются над округой. Полноводная река Луара с ответвляющимися рукавами бурных ручейков протекает вдоль дороги, мягко уплывая в долину, где располагаются пашни и луга, а дальше темнеет молодой лес. Небольшая деревушка перед замком полна суетящихся людей, что, едва завидев благородных господ, срывают шапки, кланяясь в пояс. Южная сторона замка является главным входом и состоит из трёх огромных округлых башен с широкими стенами меж них. Западная башня — сторожевая, выделяется средь остальных высокими зубчатыми стенами, а северная соединяет в себе и башню и донжон. Перед самим замком — обширный глубокий ров, в котором можно плыть на лодках. Он соединяется с рекой небольшим каналом, и даже сейчас можно заметить несколько одиноких парусов, спешно гребущих к замку из-за приближающейся грозы. Первые раскаты грома раздаются уже тогда, когда путники добираются до моста. Вивьен обеспокоено кидает взгляд на крытую повозку, где сидит Этьен, приказывая быстрее гнать до внутреннего двора, чем заслуживает заинтересованный взгляд короля Монферратского. — Ваш друг боится грозы? — безошибочно угадывает он, тихо спросив у молодого герцога. — Ох, невероятно. Слава богу, что гроза не застала нас далеко от замка. — А я люблю грозу, — мечтательно произносит Александр, смотря в темнеющее небо, — и не боюсь совсем. Перестал бояться… давно уже. — «Когда жил совсем один в высокой башне и был ближе всех к этой грозе». — Я тоже, — улыбается юноша, пытаясь незаметно найти любимого взглядом среди всадников, и немного удивляется, замечая его рядом с Белым рыцарем. — Ваш… пфальцграф, барон Тироли, он ведь не просто возглавляет ваше войско, монсеньор? Александр слабо улыбается, слыша имя своего рыцаря. Обида гложет его с прошедшей ночи, когда его пылкое признание в виде поцелуя было отвергнуто, и весь день от безрадостных размышлений болит голова. Краем глаз он замечает Конрада, что едет в стороне и оживлённо беседует с Рене. «Снова вербует нового воина-пилигрима. Он только о походе и думает, о битвах… а обо мне — никогда. Зачем ему глупые чувства, если слава будет окружать его после похода? Глупый король, глупая любовь, глупый я…» — Да, не просто. Барон возглавляет всё шествие. Он первым принял Крест Папы и провозгласил меня предводителем похода. Он как мой вассал, ставший пилигримом, принёс Крест и корону в мои земли, в мой родовой замок Казале в Монферратии. — Корону? — непонимающе переспрашивает герцог. — Вы хотите сказать… что не были коронованы в тот момент? — Да, — снова улыбается король, опуская взгляд, — Конрад… барон Тироли сам меня короновал от имени Папы Римского. — Александр затихает, вспоминая тот далёкий день, когда стоя посреди огня и битвы, на его голову опустили корону. Вивьен слегка ошарашен новостью, хоть и пытается скрыть волнение, пряча глаза и сильнее сжимая поводья. — Но… разве не император Священной Римской империи должен признавать вассальных правителей? Александр мягко улыбается, в то время как гром грохочет над их головами и первые скромные капли падают на красивое лицо короля. — Да, должен был. Но император поддержал моего брата, которому сейчас чуть больше трёх лет. Он был коронован в тот же год и в тот же месяц, что и я. Опекуншей была назначена моя мачеха, герцогиня Веронская. Вивьен тяжело сглатывает, подавляя в теле дрожь от услышанного: он привёз к себе в замок незаконно коронованного короля, сделал свой замок его временной резиденцией, а вслед за тем привёл чуть ли не огромное войско… Да, он знал о том, что король был изгнан, но то, что Александр пошёл против своего императора и принял корону от Папы Римского, давнего противника императора Священной Римской империи Оттона IV, герцог слышит впервые. Но вдруг его страх сменяется радостью, почти счастьем: герцог Анжуйский — друг и союзник короля вне закона, приютивший у себя всю его свиту и войско. Если королевский совет узнает об этом — а о таком точно все узнают, — они будут против герцога Анжуйского как возможного наследника французского престола. И тогда… свобода от бремени правления и уз ненавистного брака! — Я рад, — вырывается у молодого герцога, поднявшего лицо навстречу падающим каплям. — Рады? — тихо смеётся король, смотря на Вивьена, чьи охристые волосы темнеют от дождя, приобретая густой медовый оттенок, как и глаза, что действительно искрятся от радости. — Простите, чему? — Тому, что вы здесь. Вы и все те, кого я люблю. Добро пожаловать в Анжу, монсеньор, — и широкая улыбка зеркалит точно такую же, что на лице и у короля. Дождь усиливается, превращаясь в настоящий ливень, в минуты накрывая всех и промочив до нитки. Господа торопливо заезжают под своды замка, спешиваясь и передавая своих скакунов оруженосцам. Конрад уводит отряды воинов к западу от ворот, за стены, где будет стоять войско пилигримов. За ним едут Кай и Киан со своими галлогласами, что тоже разобьют шатры. Генри сразу же устремляется за графом Блуа, но Вивьен останавливает его. — Не сейчас, мой друг. Я пока не знаю, что у вас произошло, но чувствую, что с Этьеном не всё в порядке. — Это я виноват… — Кто бы сомневался, — пытался шутить герцог, но вид стоящего перед ним мужчины не допускает и намёка на шутки. — Мне нужно вымолить прощение, пока Этьен не покинул Анжу. — Думаю, в ближайшее время это будет невозможным. В такую погоду лучше не оправляться в путь, хоть до замка Блуа чуть более часа езды. К тому же… я распорядился подготовить вам комнаты рядом, — неуверенно улыбается юноша. — Благодарю, — слабо улыбается граф, — но всё же я пойду к нему, не могу больше. Я долго ждал, слишком долго, не хочу больше ждать. Люблю его. Генри отводит взгляд. Судорожный вздох выдаёт его волнение, и Вивьен смотрит нежно, как мать на своё дитя, мягко обхватывая руку мужчины. — Хорошо, Генри, иди к нему. Но, прошу, не торопись и слушай своё сердце. Мужчина исчезает в проёме огромных кованых дверей и поднимается по винтовой лестнице на верхний этаж, где, пройдя огромную полупустую залу, выходит к узкому проходу к спальням и комнатам. Действительно, их покои рядом. Слуги суетятся в обоих помещениях, расставляя сундуки и раскладывая вещи. Гром гремит и молнии сверкают за узкими окнами, что спешно закрываются плотными гобеленами. Зажигаются свечи. Майкл уже в комнате отца, приветствует его с улыбкой. В правом ушке колышется серьга с чёрным агатом. Каждый раз, когда мужчина смотрит на это украшение, сердце его заходится от волнения и нежности, вспоминая от кого Майкл получил этот подарок. Вот и сейчас глаза ищут светловолосого ангела, а голос чуть дрожит, когда он спрашивает о нём. Прислужник, учтиво кланяясь, сообщает, что господин Этьен спустился в банные комнаты. Генри сомневается лишь несколько долгих секунд, а затем решительно спускается на нижний этаж, где находятся прачечные и банные комнаты. Замок Анжу, самый большой на юге Франции, мужчина знает как свои пять пальцев, но сейчас буквально теряется в нём. Генри рос здесь, когда в его родном Норфолке шла война между его отцом и дядей, — старший лорд Норфолк спрятал жену и сына в Анжу, что являлся родным для матери Генри. Два года они жили в замке, опасаясь за свои жизни. Генри видел, как рос крохотный Вивьен, сам учил его ходить… Вспоминая всё это, мужчина мягко улыбается — эти стены помнят многое: радость, страх, ненависть, любовь… Именно здесь, в Анжу, Генри впервые увидел Этьена, совсем юного, маленького и немного напуганного, с огромными льдисто-голубыми глазами и этими греховными губами, от которых мужчина просто сошёл с ума… Нет, с ума он сошёл от всего юноши. С той встречи прошло пять лет. Пять долгих, мучительных лет для рыцаря, сгорающего от любви, умирающего от страсти, сходящего с ума от ревности, но ни разу ни словом, ни взглядом не выдавшего желания своего сердца — любить… любить безумной, нежной любовью. Ибо сначала он был женат, а потом его возлюбленный проявил нетерпимость и открытую неприязнь к любви между Вивьеном и Рене. Тогда мужчина понял: его любовь не найдёт отклика, она безнадёжна… Да только этот турнир, этот чёртов Киан… И Вивьен, вечно шепчущий, что пора бы признаться… Всё сложилось так, что Генри открылся. И теперь его прорвало, как плотину безудержным течением. Всё, что копилось в сердце рыцаря столько лет, вся его нежность, вся страсть и обожание — всё торопилось выплеснуться наружу, грозясь затопить не только объект поклонения, но и самого мужчину, лишив его последних остатков разума. И чем, если не безумием можно назвать сей поступок мужчины — отправиться в банные комнаты, прекрасно понимая, что Этьен обнажённым лежит в кадке для купания?*
Густой пар стоит в большой комнате, лишённой окон — лишь несколько узких бойниц под потолком. Между тремя большими кадками суетятся прислужники с лоханями и вёдрами, наполняя горячей водой ещё пустые купальни, укладывая на их дно мягкие ткани для господ. Этьен лежит в одной из таких с закрытыми глазами, откинув голову, вытянув ноги под водой и тонкими ручками обхватив бортики. За пределами замка бушует гроза, сверкают молнии и грохочет гром, которых юноша до смерти боится, а здесь, за толстыми стенами замка, он в безопасности, и сюда не доберётся ни дождь, ни ветер. Здесь тепло, тихо… Почему-то слишком тихо. Этьен распахивает глаза и не видит никого вокруг — полупустые вёдра стоят у кадок, а самих слуг и след простыл. Всплеск воды и лёгкое колыхание вокруг заставляют юношу обернуться к противоположному борту и… Этьен начинает задыхаться. Абсолютно обнажённый Генри опускается в горячую воду напротив него. Юноша пищит, жмурясь, и чувствует вибрацию воды, пускающую мурашки по коже. — Вы же не будете против, если я полежу в воде вместе с вами, Этьен? — в пустой комнате с каменными сводами голос мужчины отскакивает от стен тихим эхом. — Вы уже лежите, что ж вы спрашиваете, граф? — цедит сквозь зубы юноша, так и не открывая глаз. — Может всё же перейдёте в другую купальню? — Они ещё не наполнены, — Генри почти шепчет, руками проводя по глади воды. — Возможно, кто-то просто прогнал слуг? — гневно заявляет юноша, всё-таки открывая глаза. Генри тихо смеётся, а затем смотрит пронзительно и шепчет: — Мне нравится именно эта кадка. — Тогда я пойду в другую, — Этьен поднимается решительно, но вспомнив, что тоже обнажён, резко садится обратно под тихий смех мужчины. — Останьтесь со мной, Этьен. Обещаю, я и пальцем вас не трону. — Только попробуйте сделать это, — вновь угрожает юноша. Генри смотрит вопрошающе: — Вы против, чтобы я вас не трогал? Этьен прикусывает язык, понимая, что сказал глупость. Вовсе не это он имел в виду! — Нет. То есть да. В общем, я не хочу. Генри смеётся громче и, пользуясь замешательством юноши, движется ближе. — Не бойся меня, Этьен. Я никогда не причиню тебе страданий или боли, — мужчина так спокойно переходит на «ты», продолжая приближаться к юноше по миллиметру… — Я хотел поговорить с тобой… о вчерашнем. — Мы вроде бы договорились забыть об этом. — Это лишь ты захотел забыть, не я. Мне никогда не забыть того вечера, когда ты танцевал со мной, в моих руках. Никогда не забыть твоих дивных глаз, что впервые смотрели на меня так открыто… так доверчиво. Не забыть тепла твоей нежной руки, мягкости кожи, сияния волос… — голос мужчины всё тише, чарует своим тембром, волнует глубиной, и юноша замирает… в который раз замирает перед этим рыцарем, как заворожённый. А Генри всё тише и ближе… — Никогда мне не забыть той ночи, той луны и звёзд, той сладости, что была меж нами… — Генри… — Не забыть поцелуя, касания губ твоих, полыхания кожи под моими пальцами, смущения твоего, взволнованного дыхания… Мне не забыть тебя. Никогда. — Замолчите, — как-то тихо и слабо звучит из уст юноши. Генри совсем близко, так близко, что под водой соприкасаются стопы и икры, а над водой дыхание обжигает щёку. Этьен жмётся к бортику, прикрывает глаза, руками обхватывая себя за плечи, когда слышит: — Посмотри на меня, мой прекрасный, — длинные пальцы мужчины легко обхватывают его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Генри склоняется над ним, глядя в распахнутые от изумления глаза — Этьен абсолютно уверен, что его снова будут целовать. — Я хочу попросить прощения, — звучит, как гром среди ясного неба, для юноши (хотя за окнами действительно гремит сильный гром). — Ч-что? — Этьен ошеломлённо хлопает ресницами. — К-как? Почему? — За поцелуй. Я прошу прощения, что поцеловал вас, — снова на «вы» и голос чуть спокойнее. — В смысле «просите прощения… з-за поцелуй»? Что это значит? Вы сожалеете, что это было? Сожалеете, что… целовали меня?! Да как Вы смеете?! — Этьен брыкается, разбрызгивая в гневе воду из кадки, а Генри внимательно смотрит и молчит. — То есть какого чёрта Вы мне тут… объясняетесь… в любви, чёрт бы Вас побрал?! Хватаете за руки, целуете… а потом… извиняетесь? Сожалеете? Идите к чёрту, герцог Норфолк граф Райли или ещё куда подальше! У Генри сердце стучит бешено, и улыбка ширится на лице помимо воли: «Ах ты ж, старый чёрт Киан! Если разозлится, любит значит? Любит!». Хоть лорд Лаут и не говорил про любовь, а лишь про неравнодушие, обезумевший от счастья мужчина хочет думать лишь так и не иначе. — Этьен! — он пытается схватить юношу за руку, но получает отпор. Взбрыкнувший Этьен отталкивает его руками и ногами, раз за разом посылая мужчину к чёрту и его приспешникам. — Вы уж определитесь, благородный господин Генри Райли, в своих чувствах и лишь потом объявляйте об этом всему миру, и не целуйте меня, доводя до болезни сердца и желудка. — Я люблю тебя безумно, — ошалевший мужчина тянется снова к любимому, но юноша ловко перегибается через борт купальни, падая на холодные камни пола. Дрожащими руками Этьен оборачивается сухой тканью, в то время как мужчина предстаёт голый, во всей красе. — Этьен, прости меня. — З-за что на этот раз? — юноша кутается в плащ, закрывая промокшую ткань, судорожно цепляет кожаные башмаки. — Что-то вы слишком часто просите прощения. — За то что… люблю? — немного неуверенно отвечает мужчина. — Я придушу вас сейчас за это, — цедит юноша, впиваясь в него взглядом, что снова дымкой сереет от гнева. — И прикройтесь, ради Бога. Хоть мы оба мужчины… Мне не доставляет никакой радости смотреть на вашу наготу, — Этьен всерьёз гневается, но глаз не отводит от широких плеч, от сильных рук с бугрящимися мышцами, от крепкой груди с тёмными сосками и живота с тонкой полоской мягких волосков, бегущих к… — Прикройтесь, я сказал! — Этьен бросает в лицо мужчине другой кусок ткани, резко разворачиваясь и с шумом распахивая дверь, под которой испуганной стайкой разлетелись в разные стороны хихикающие юные прислужницы. — Больше в банные комнаты я ни ногой, — строго выговаривает своему слуге граф, — кадку принесите в мои комнаты. Как только погода уляжется, уезжаем сразу же. Но ливень не прекратился ни через день, ни даже через неделю, буквально заперев хозяев и гостей замка в неприступной крепости.*
Замок насчитывает почти двести лет истории, но крепок и безопасен, а самое главное, удобен: сквозняки не гуляют по просторным залам и небольшим спальням, все три этажа каменных пролётов соединяются винтовыми лестницами, а между башнями располагаются проходы, так что нет необходимости выходить во внутренний двор. Покойный герцог Анжуйский заботился о безопасности, а герцогиня о комфорте. Лучшие покои были предоставлены королю Монферратскому, коего герцогиня встретила с широкой натянутой улыбкой. Графа Норфолка она не удостоила и этим, сухо поинтересовавшись здоровьем графини Райли, её родственницы по покойному мужу. Властная и строгая дама, моложаво выглядящая для своих лет, почтительно, но холодно приветствовала остальных гостей, но редко появлялась в общей зале, предпочитая проводить время в компании своей дочери. Обе женщины старались избегать и короля, и графа Норфолка, но часто посещали покои Вивьена. — Этот проклятый рыцарь, презренный мужеложец, снова здесь… — грубо высказалась герцогиня о Рене. В замке его не было, но был Генри, а значит и бывший оруженосец где-то близко — так она думала. — Не смейте так о нём говорить, маман! Он мой возлюбленный! — Побойся бога, грешник! Гореть ему в аду за то, что совратил тебя, сбив с пути истинного. — Я люблю его, и он останется со мной в этом замке. Больше я не расстанусь с Рене ни за что! Женщина затихает от услышанного, крепче сжимает жемчужные чётки меж пальцев, и тонкие брови заламываются от гнева и боли. Сильный голос графини слабеет, но сталь в нём не исчезает: — Мой единственный сын — прелюбодей и грешник. Нам никогда не смыть позора со своего имени… — Замолчите, матушка, вы рискуете вызвать мой гнев! — А что мне с твоего гнева? Ты довёл до смерти собственного отца! Он умер после того, как узнал… о твоём позоре. — Отец скончался от болезни… — Болезни сердца! Ты этому способствовал! Его смерть на твоём счету! Вивьен вскакивает с кресла, в котором сидит, и сжимается от подступающего гнева, впившись в подлокотники пальцами. Кулак с силой опускается на стол, заставляя греметь кубки и блюда на нём. — Не смейте, — шипит юноша сквозь сжатые зубы, — не смейте говорить мне о таком. В смерти отца нет ничьей вины, кроме воли Божьей! Женщина всё также спокойна, холодности и властности ей не занимать, — ни один мускул не дрогнул на её лице, голос тих. — Пусть пока так и будет, милорд. Но… мой дорогой племянник Луи, король Франции, обеспокоен твоим будущим, — женщина знает, что наносит удар по своему сыну, и делает это с особым удовольствием. — Мне известно о его решении, и я полностью поддерживаю короля. Нам нужно готовиться к свадьбе, Вивьен, и к возможной коронации. — Этому не бывать! Нет! Я не соглашался! — В начале сентября король прибудет в Анжу, дабы благословить войско пилигримов на крестный поход в Святые земли. Тогда же прибудет и посольство из Прованса с твоей невестой. У тебя нет выбора — ты женишься, и твоя супруга родит нам наследника. — Наследников могут родить мои сестрицы. Меня же оставьте в покое. — Они будут отпрысками других родов, не Анжу. Твоя обязанность как правителя герцогства, как мужчины, в конце концов, родить наследника! Свадьбе быть, и ты никуда не денешься от воли короля. — Рене будет жить здесь со мной! — Тогда меня здесь не будет! — Можете покинуть замок хоть сейчас же! Женщина медленно поднимается с кресла, впиваясь полыхающим от гнева взглядом в сына. — Ты… променяешь собственную мать, родных и близких… на этого… мужчину?! — Да! Ибо люблю его больше жизни! А у родных, как и у собственной матери, я не могу найти поддержи и ласки. Герцогиня стремглав покидает покои сына. А через три дня уезжает в летний дворец в округе Мэна, забрав с собой младшую дочь.*
Через несколько дней в замок возвращаются рыцари, и барон Тироли сразу же устремляется в покои своего короля — докладывать о размещении войск и их пополнении. Конрад широкими быстрыми шагами преодолевает каменные пролёты, арки, лестницы, с грохотом отстукивает по мрамору пола огромной залы и так боится признаться себе, что его гонит не долг рыцаря, а сердце… сердце, что бешено стучит, разрывая кольчугу, грохоча на весь замок — так рвалось оно к своему возлюбленному! И вот он наконец перед ним, в сумраке великолепно обставленных покоев, освещённых золотистыми огоньками свечей. Мужчина опускается перед королем на одно колено, склоняет голову, не смея взглянуть в столь любимое, прекрасное лицо. — Майн конунг, — от волнения Конрад заговорил на германском. Голос рыцаря слегка дрожит, когда он обращается к королю. Если бы сердце его так не стучало, если бы бушующая в теле кровь не застилала глаза и уши, он бы понял, почувствовал, что юноша перед ним почти не дышит, а прекрасные глаза застилают слёзы. — Встань, мой рыцарь. Я счастлив видеть тебя в полном здравии. — Мой король, войска — к северу отсюда, между Трелазе и Луарой. Вчера прибыли триста стрелков и семь сотен рыцарей с Жарзе. Днём ранее прибыли две тысячи пехотинцев из графства Корбен. Ваше войско, мой король, насчитывает девять тысяч пехоты, полторы тысячи стрелков и пять тысяч всадников-рыцарей. Ещё войска расположены вблизи Лавали, они ожидают выступления нашего похода и примкнут к войску тотчас. Александр слушает вполуха, вернее, не слушает совсем. К чему сейчас эти цифры, зачем ему знать о снаряжении, готовности, если этим голосом он хочет слышать о любви? «Скажи же, что скучал по мне…» — … ещё два отряда рыцарей размещены около деревни Сергре. К завтрашнему утру Вульф отправится с несколькими отрядами вперёд, дабы проложить основной маршрут… «Хоть раз в жизни, прямо сейчас, скажи как скучал по мне, что тосковал без меня, что любишь меня!..» — … я лично занимаюсь закупкой оружия, а мои помощники строго следят за сбором провианта. Благодаря протекции короля Франкии мы имеем право собирать оброк с деревень, и тем самым пополнить запасы пилигримов… «Я умирал без твоего голоса, все эти дни не видел твоих глаз… Это невыносимая мука для меня!» Конрад не слышит, глаз не поднимает, вцепился в рукоять меча пальцами до побеления. Он своих слов не различает, хоть и говорит без умолку, пытаясь заглушить собственный голос сердца, что шепчет совсем о другом. — Я скучал по тебе, Конрад! Мужчина замирает от слов своего правителя, произнесённых мягким голосом, медленно поднимает взгляд, не веря услышанному. — Я тосковал по тебе, мой храбрый рыцарь. С волнением произнесённые слова не дают возможности притвориться, что предыдущих не было и Конрад их не слышал. Слышал! И каждое признание огнём течёт по его венам, заставляя мужчину рассыпаться на мелкие осколки от любви. Но рыцарь снова молчит, хотя достаточно было бы короткого «и я тоже», чтобы пламя в сердцах обоих разгорелось с невиданной силой. Но он молчит. Секунды стали мучительными для короля. Он не сводил с рыцаря взволнованных глаз, а время меж них замерло. Александр ждёт… — И я… рад видеть… моего короля в полном здравии, — мужчина снова склоняется почтительно. Александр выдыхает судорожно. — Отдохни от трудов и дороги. Ты заслужил мою похвалу, мой верный рыцарь, — отвечает он, лёгким жестом указывая, что мужчина свободен. Но Конрад стоит как вкопанный, не шелохнётся, всё также коленопреклонённый. Король знает, чего ждёт его рыцарь, но обида и горечь разочарования не дают ему этого сделать. И всё же секунды спустя, кинув взгляд на мужчину, стоящего перед ним с видом побитой собаки, Александр протягивает чуть дрожащую руку. Его обхватывают трепетно, подносят тыльную сторону ладони ко лбу, а после припадают губами столь нежно и пылко одновременно, что у короля тихий стон срывается с губ и глаза блаженно закатываются от волнения в сердце. Руку не отпускают, целуют и целуют, припадая к пальчикам, проводя по нежной коже губами. Александр не может сдержать себя, второй ладонью обхватывает лицо любимого, смотря ему в глаза, в которых боль и обожание. — И я тосковал по вам безмерно, — столь тихо, что взволнованному королю могло и померещиться, говорит Конрад. Но всё и даже большее понятно по глазам. — Конрад… — Мой король… Доброй вам ночи, — мужчина поднимается, в последний раз кротко целуя руку, секунду мешкает у стола позади короля и выходит. Александр встаёт устало, зацелованной рукой проводит по своим губам, хоть так повторяя поцелуй. Он снимает корону, снова небрежно кладёт её на стол, но замирает, охая изумлённо. На краю лежит бутон красной розы, один-единственный цветок на тонкой плодоножке. Сердце подсказывает, что её принёс Конрад и оставил для него, не смея преподнести открыто. Слёзы крупными каплями катятся из глаз. Слёзы счастья — мужчина любит его! В этом нет сомнений! Бутон розы ложится рядом с королём на подушку, и пухлые губы касаются нежных лепестков, словно губ любимого.*
Киан не сдерживается — хохочет так, что гобелены дрожат, несколько раз переспрашивая хмурого друга: —Как, как? Что ты ему сказал? «Прошу прощения за то, что люблю»? — и снова сгибается в приступе хохота. — Но ты сам сказал… — Я сказал попросить прощения за поцелуй. На его месте я бы тебя просто утопил. Ах, Генри, какой же он у тебя… горячий и холодный, весь такой… мягкий и колючий. А у него нет брата случайно? — Сестра. Но Сабин помолвлена. — Жаль. Друг, ты уж не серчай, но если у тебя с твоим ангелочком не получится… — То тебе точно ничего не светит! Этьен будет моим! Киан затихает и задорная улыбка исчезает с лица. Он смотрит на друга, что полон решимости. Генри знает: Киан лишь дразнит его, провоцирует на более решительные действия, и здесь нет ревности, лишь поддержка, пусть и такая своеобразная. — Так и будет, мой друг, я не сомневаюсь. Раз ты видишь в нём своё счастье, он будет твоим, — серьёзным голосом говорит ирландец, но улыбка вновь ширится на молодом лице. — Кто знает, может и на свадьбе вашей потанцую ещё. — Потанцуешь, — также улыбается в ответ мужчина. — Только если поженитесь этой осенью. Меня не будет во Франции, впрочем, как и в Британии. Я решил присоединиться к войску пилигримов и отправиться в Святые Земли, — неожиданно заявляет Киан, чем невероятно озадачивает графа. — Этот Белый рыцарь так умеет убеждать? — Генри сразу догадывается откуда возникло это желание. Несколько секунд ирландец молчит, словно обдумывает, с чего начать, но после говорит почти раболепным голосом: — Никогда в жизни я не встречал столь сильного духом и одержимого идеей человека. Признаю, барон заразил и меня этим. — Что он тебе пообещал? Земли? Богатства? Власть? — Свободу! Свободу и ничего более. Конрад знает ей цену, ибо сам был зависим. Но ради своей идеи… — Скорее ради своего короля. Давай называть вещи своими именами: барон одержим своим королём. — Пусть и так. Но, признай, положить свою жизнь, мысли, сердце ради одного человека… Ведь всё это — этот поход, тысячи воинов, огромные расстояния и земли — всё это ради идеи, самопожертвования. — Думаю, здесь что-то другое, Киан. Всё это не просто ради религиозного рвения или проявления доблести. Да, им владеют чувства — сильные, глубокие… Но какие и к чему? Возможно, к кому-то? — Я покорён им, Генри. Достаточно нескольких дней рядом с Белым рыцарем, этим германским воином, чтобы увидеть его власть над другими ратниками, услышать его глубокий голос, в котором играет сталь, — и становится понятно, что лучшего военачальника мир ещё не видел. В нём жестокости столько же, сколько и преданности — своему делу, своим воинам. Я видел, как пред ним преклоняют голову рыцари, что благороднее него происхождением, и ни один из них слова поперёк его команды не скажет. Разве это не сила? — Ты променяешь свою родину, оставишь родных ради призрачной свободы и неизвестности в чужих землях? Не пожалеешь ли ты о своём решении, мой друг? Обратной дороги, скорее всего, не будет… — Генри уважает решение друга, но всё же пытается уговорить его остаться. — С каких пор ты заговорил как девица? — смеётся Киан. — Хотя я знаю: с тех пор, как в тебе забрезжила надежда на взаимную любовь. Именно она заставляет тебя беречься, сидеть тише мыши. — Твои слова были бы для меня оскорбительными, если бы действительно не были правдой. Да, я признаю: если бы Этьен отверг меня, если бы у меня не было той крохотной надежды, что есть сейчас, я бы не раздумывая отправился с тобой. Но у меня она есть, и я цепляюсь за неё, мой друг. Но у тебя же тоже есть за что цепляться — твоя семья. — Ты называешь семьёй огневолосую ораву лающихся меж собой, как собаки? У меня восемь старших братьев, Генри, и ещё столько же младших. А возможно, и ещё столько же родятся. Мой отец неугомонен в свои годы, но его пять жён и десять любовниц вполне довольны… — хоть рыжеволосый и смеётся, в глазах его видны затаённая боль и… страх. — Не думаю, что моё отсутствие кого-то огорчит. Может быть, мать… самую малость. Думаю, мои братья точно обрадуются, если я сгину в далёких землях. И я точно знаю, что обратной дороги не будет. — Так останься со мной, Киан, в моих землях. Ты был мне другом долгие годы и останешься им навсегда. — Доживать свой век на службе у британских господ? Быть наёмником за гроши и их же пропивать в тавернах? — Быть моим другом, крёстным отцом моего сына и желанным гостем в моём доме, — Генри всё же пытается уговорить друга, на что получает широкую улыбку. — А-а-а, мой друг! Я знаю, что ты всегда мне рад, но такая скучная жизнь мне не по нраву. То ли дело война — битвы, сражения, сила… — И смерть, — тихо добавляет Генри, — на войне нас ждёт смерть. — Она всегда нас ждёт, — также спокойно заключает рыжеволосый, — но есть выбор, как нам её встретить. Я выбрал войну. Так что, Генри, будь другом до конца и не пытайся меня удержать. Свой выбор я уже сделал. Генри молчит. Он понимает, что просто теряет друга, но и заставлять его не может, поэтому лишь надеется, что Киан сам передумает. Но последующие слова ирландца лишают его и этой надежды. — Я отправил гонцов к моему отцу и братьям и вызвал два отряда моих галлогласов. Здесь со мной лишь часть моих воинов. Также я велел набрать добровольцев, желающих отправиться в этот поход. У меня будет свой легион, — так сказал Конрад. — Я буду молиться за тебя, мой друг. Чтобы ты, несмотря на то, что едешь на войну, нашёл мир в сердце и покой в душе, а может даже и любовь, — Генри улыбается другу, протягивая руку, на что незамедлительно получает ответное пожатие. Война и любовь? Как совместить эти понятия, хоть столько раз война начиналась из-за любви, а любовь жестоко обрывалась из-за войны. Желать найти любовь на войне — всё равно что пожелать больному новую болезнь — сильнее и глубже той, которой он болен. Но что окажется сильнее: противостояние мечей или противостояние сердец? Как найти покой и мир там, где лишь хаос и борьба? Видимо, Генри и сам не до конца понимал смысла своего пожелания, но он его озвучил. А небеса услышали.*
Дожди наконец прекратились, уступив место солнечным дням. Казалось, природа просто умылась, смахнув пыль летних дней, и распустилась ещё ярче. В садах Анжу благоухают цветы, раскрываясь новыми бутонами, и Этьен наслаждается их ароматами. Его любимые белые пионы отцвели, но жасмин — распустился во всю силу, не давая ночами спать из-за столь густого аромата. Кусты белых роз искрятся прозрачными каплями росы… Их пышные бутоны чувствуют себя превосходно, как и сам Этьен. Юноша умело избегает встреч с Генри, но в мыслях прятаться от мужчины он не может — они одолевают его, одна противоречивее другой. Как могут чувства рыцаря быть столь сильными, в то время как живой пример Рене и Вивьена перед глазами? Этьен всё время думает об этом. Однажды ночью ему приснился их танец и поцелуй. Сейчас, спустя время, от этого не так противно, хотя юноша сам себе врёт. Ему и тогда не было противно, просто… всё так сразу: и признание, и танец, вино, поцелуй… Этьен встряхивает волосами, прогоняя смущающие мысли, и только сейчас вспоминает, что рядом бегает Майкл, а он так бессовестно думает о его отце. — Этьен, наконец-то я застал тебя, — Генри так неожиданно появляется перед ним, что юноша теряется. — Ты бежишь от меня, прячешься, не хочешь видеть меня. — В-вовсе нет. Моё почтение, граф. — И тебе, мой прекрасный, — улыбаясь кланяется мужчина. Этьен задыхается от его наглости. — Какой я вам прекрасный?! Я не позволю… — Мой прекрасный, — с нажимом на первое слово поясняет Генри, на что юноша ожидаемо вспыхивает. — Да как вы смеете?! Я не ваш и никогда таковым не буду! — Ты помнишь это место, Этьен? — слова мужчины сбивают с толку. — Что? — Именно здесь я впервые увидел тебя, сердце моё, в этом самом саду, пять лет назад. Этьен вспыхивает моментально, но теперь не от гнева, а от смущения. Румянец заливает его скулы, а губы подрагивают в судорожном выдохе. Это правда было здесь — в саду Анжу, возле кустов жасмина, накануне дня рождения Вивьена, как и сейчас. И то, что граф вот так просто называет его ласковыми словами и смотрит нежным взглядом, волнует невероятно. — Тот день был такой же: то же небо, то же солнце, те же цветы… Но для меня с того дня всё другое — ярче, острее, ароматнее, ибо во всём мире один лишь ты. Твои глаза — моё небо, твоя улыбка — моё солнце, ты весь — мой цветок, нежный и колючий. — Не говорите так. Мне этого не нужно. — Этьен не смотрит на мужчину, что объясняется ему в любви. Юноша сопротивляется, но страх снова накатывает на него и сковывает разум. — Позволь мне высказать то, что у меня на сердце. Я не задержу тебя надолго. Юноша молчит, и Генри воспринимает это за согласие. — Я был сражён в самое сердце, что билось столь сумасшедше впервые в жизни. Да, я был женат, и у меня уже был сын, но никакое благоразумное объяснение, никакие внушения, что это неправильно… нехорошо, не могли остановить моего влечения к тебе, мой прекрасный. Я ничего не мог с собой поделать. Я полюбил тебя. Люблю сейчас и, боюсь, буду любить вечно, нравится это тебе или нет. Вот почему я просил у тебя прощения за свою любовь — потому что буду любить даже вопреки тебе. — Граф… Генри, прошу вас. Это невозможно. Я не приму такую любовь. Не нужно более слов… — Я прошу о шансе, Этьен. Этьен испуганно вскидывает глаза. — Прошу тебя дать мне эти дни и ночи, — продолжает Генри, — пока пилигримы не покинут Анжу. Я сумею доказать, что достоин твоей если не любви, то нежной дружбы. О большем я не попрошу. — И вы не будете меня больше целовать? — серьёзно спрашивает юноша, смотря прямо в глаза мужчине. — Только если ты сам захочешь, мой прекрасный, — пылкий шёпот срывается с губ мужчины, смотрящего в голубые глаза возлюбленного. — Хорошо, — легко соглашается граф, кивая головой в знак согласия. — Я согласился только потому, что хочу дать вам понять: у вас ничего не получится. Ни сейчас, ни через два месяца. Руки Этьена захватывают в плен длинные пальцы мужчины, подносят к губам. Генри глаз не сводит с юноши, пока целует его ладонь, любуясь дрожащими ресницами и ярким румянцем на скулах. — Благодарю, любовь моя. — Можно как-то… без таких слов, пожалуйста? — Нет, не могу. Они из сердца, противостоять которому у меня больше нет сил. Этьен лишь вздыхает. А после напрягается, затылком чувствуя пристальный взгляд. — Генри! Здесь Майкл, — тихо шепчет он мужчине, и оба видят застывшего мальчика, что смотрит на них озадаченно, но с широкой улыбкой. — Отец? — Майкл кланяется почтительно, как и слуги позади него. Этьен понимает, что они до сих пор держатся за руки, и поспешно одёргивается. — Да… Майкл, тебя Киан… лорд Лаут ждёт. Он отвезёт тебя в лагерь пилигримов. Счастливый возглас мальчика, прыгающего от радости, оглашает весь сад, а Этьен дуется. — Ну да, конечно, это ведь не цветочки со мной нюхать, а находиться меж сильных и смелых воинов-рыцарей. Предатель Майкл, оставляешь меня… Ты же обещал, что уедешь вместе со мной в Блуа! — О, простите меня, прекрасный Этьен. Я приеду, я обязательно приеду… вместе с отцом. Вы же его тоже приглашали, — радостно тараторит мальчик, не замечая, как юноша вновь заливается краской. Этьен действительно вспомнил о своём приглашении только сейчас, и свои слова о дружбе… близкой дружбе. Чёрт! Но взять обратно свои же слова он не может. Так что, видимо, граф Райли будет его гостем и, чувствуется, надолго. — Я уеду после дня рождения Виви. Вы же можете приехать в любое приятное для вас время, граф. Мягкий кивок головы и улыбка уголками губ завораживают юношу. Он в который раз задаётся вопросом: почему он так боялся Генри? Что такого пугающего и отталкивающего находил в этом мужчине? Но ответ нашёлся сразу — казнь его жены, матери Майкла. Этьену не хватает смелости, а может, застенчивость мешает, но юноша не осмеливается спросить об этом у самого Генри, пока они неспешно идут по саду вдоль пруда, в котором под вечер распускаются белые и розовые лилии и юркие сизые уточки ныряют под воду. Этьен позволяет себе расслабиться и просто идти рядом. Генри рассказывает многое: про цветы у него на родине, что цветут в это время, про вековые ели, что окружают его родной Норфолк, сколько поколений живут в замке Райли, и в каждом слове его — любовь. Этьен ловит себя на мысли, что слушает голос графа затаив дыхание и понимает, что готов слушать ещё долго, утопая в бархате и глубине баритона с хриплым рокотом. Мужчина говорит о своём сыне — много, долго, почти безостановочно, и юноша начинает улыбаться, сам дополняя слова Генри своими наблюдениями за мальчиком: о нём он и сам готов говорить часами. Но вот рыцарь осторожно касается той самой темы, о которой так боится спросить сам юноша. Этьен замирает, прячет взволнованный взгляд и слушает навострив уши. — Моя покойная жена… Не могу сказать, что она была плохой матерью. Она постаралась вложить в Майкла лучшие, по её мнению, качества: честолюбие, твёрдость, властность — то, что непременно должно быть у сильного мужчины, будущего правителя, лорда, — Генри умолкает на несколько долгих секунд, смотрит на притихшего юношу. — Я знаю, тебе известно про казнь моей супруги и про то, что этот приказ отдал я, хоть и мог как лорд Норфолка помиловать её… — Граф снова молчит. Мысли отображаются на его лице, взгляд чёрных глаз выражает некое сомнение, но мгновение спустя то же спокойствие и отрешённость. — Но как сын и брат я не смог её простить. Поэтому я лишил Майкла матери. И этот грех будет на мне до конца моих дней. Этьен почему-то вспыхивает от этих слов: — Это правда, что вы сами были при смерти от её действий? — юноша смотрит строго и дышит учащённо, глубоко. — Да, — Генри слегка удивлён. — Майкл рассказал? Этьен лишь кивает головой в ответ. — Меня спас лишь случай, — уточняет граф, — вернее, моя неуклюжесть: я просто обронил кубок, сделав не больше двух глотков. Мне потом сообщили, что я лихорадил несколько дней, пока не определили противоядие… — Тогда вы поступили правильно! — Этьен смотрит прямо и говорит, чуть задыхаясь. — Потому что ваша супруга лишила бы Майкл не только деда и дяди, но и отца. И никто не имеет права вас за это осуждать, в том числе и я! Генри снова смотрит пронзительно, взглядом благодаря за поддержку, что много для него значит. Да и сам юноша испытывает некое облегчение. Захотелось просто взять мужчину за руку, но юноша так испугался своего внезапного порыва, что внезапно отступил от Генри. — Вернёмся в замок? Майкл уже, наверное… ждёт нас, — тихо просит юноша. У мужчины сердце падает от слова «нас»: впервые они обозначены вместе, как что-то единое, целое, и Генри это невероятно нравится. Весь оставшийся день рыцарь не отходит от юноши, да и Этьен не прячется, находя общество графа совсем ненавязчивым, ибо мужчина больше не говорит о своих чувствах. Они обсуждают мечи, пока Генри посвистывает своим клинком в воздухе, соревнуются в стрельбе из лука, изучают новые карты, привезённые из Китая, и делают ещё много столь интересного, что Этьен опомниться не успевает, как наступает вечер. Стоя на смотровой площадке западной сторожевой башни, они смотрели, как садится солнце за горизонт. Этьен замирает — более романтичного момента не найти. Но удивление застывает в глазах юноши, когда он слышит от Генри не очередное признание в любви, а очень интересный и необычный рассказ о солнце и луне, о звёздах на небе, о календарях древних народов. — Астрологи древнего Вавилона считали число шестьдесят священным и пользовались шестидесятеричной системой. Именно от них нам достались в наследство шестьдесят минут в одном часе, шестьдесят секунд в одной минуте, триста шестьдесят градусов в окружности, триста шестьдесят пять дней в году. — Правда? — удивление юноши граничит с разочарованием. — Знаешь откуда сами цифры к нам пришли? — Нет, — отвечает Этьен, смущаясь своего незнания. — Из Аравии. А сами арабы позаимствовали их из Индии. А буквы, которыми мы пользуемся, знаешь откуда? — Да, римляне создали латинский алфавит. — Молодец, Этьен, — мужчина улыбается ему, как ребёнку, у которого проверяет уроки. Чуть ли по светловолосой макушке не треплет! — Но латинский алфавит создан на основе древнегреческого, а тот, в свою очередь, позаимствован у финикийцев. — Греки? Ф-финикийцы? — юноша не скрывает, что впервые слышит о таких странах. — Это древние цивилизации, от которых мало что осталось, но они, напротив, оставили нам достижения своих культур. Думаю, тебе было бы интересно узнать о них, — всё также мягко улыбается граф. — Наверное, — неуверенно произносит юноша, а в голове только мысли: «А где признания в любви? Сейчас солнце сядет, а он мне про цифры и буквы будет рассказывать? Так он будет меня соблазнять?». Да только юноша от собственных мыслей дёргается и спешит добавить: — Может вы расскажите мне о них? Генри улыбается ещё шире и обхватывает руку любимого: — Расскажу. Очень многое расскажу, только останься со мной. — С-сейчас? Ночью? — голос Этьена чуть дрожит, и странное волнение проходит по телу от одной только мысли остаться наедине с мужчиной ночью. А сам Генри смеётся, притягивая к своей груди юношу: — Если хочешь, маленький, останься, — а после затихает, всё так же удерживая его в своих объятиях. Этьен замирает. Оба смотрят, как последние лучи солнца ослепительно сияют у горизонта, превращаясь из золотых в ярко-красные, и всё небо разукрашивается всполохами. Может больше тогда других слов и не надо?*
— С днём рождения тебя, мой ангел, — тихим шёпотом доносится до сонного юноши. Вивьен ещё не совсем покинул объятия Морфея, когда его встретили другие, более сильные и сладкие, после пробуждения. — Сегодня самый счастливый день, — шепчет мужчина, сгребая Вивьена, прижимая его полусонного к своей груди. — Ровно двадцать три года назад на землю спустился маленький ангелочек, что получил красивое имя Вивьен, такое же прекрасное, как и он сам. И с тех пор мир не знал более дивного юноши, что только одним взглядом чудесных глаз делал всё вокруг прекраснее. — Рене, что ты с утра меня смущаешь? — потягивается в его руках сонный именинник, на что Рене лишь тихо смеётся. — Ты лежишь обнажённым в моих руках, после страстной и сладкой ночи, а смущаешься моих комплиментов? — Рене, ох, прошу тебя… Но мужчина не даёт ему договорить, перекатывая на спину, смотря на любимого — в его чуть бледное, исхудавшее лицо, с растрёпанными волосами, что отливают тёмным мёдом; в сияющие глаза такого же сладкого цвета; на губы, зацелованные им же, чуть припухшие и искусанные. И всё это — только его! — Люблю тебя, мой ангел. С днём рождения, Виви, — и под тихое оханье юноши, Рене надевает на его безымянный пальчик подарок — серебряное кольцо с невероятным зелёным камнем, гладким и матовым. — Рене? Это… — Это нефрит, — мужчина ложится рядом с юношей, мягко притягивая его к себе. — Его называют камнем судьбы. Я нашёл его в Лондоне, в лавке одного восточного купца. Как только я увидел его, то понял, что это кольцо должно быть у тебя на пальчике. — Оно прекрасно, Рене, — шепчет Вивьен, глаз не сводя с великолепного подарка: камень притягивал взгляд сизо-зелёной глубиной, а серебро — чернеющим ажуром. — Спасибо, любимый. — Купец сказал, что такой камень нужно дарить тому человеку, в ком уверен как в спутнике жизни, — Рене шепчет ещё тише, и сердце юноши от волнения бьётся чаще, когда он крепче сжимает любимого. — Тому, с которым хочешь прожить всю свою жизнь. С тобой, ангел мой. — О, Рене! Ты делаешь мне предложение? — Вивьен аж вскакивает на постели, разрывая объятия, и смотрит изумлённо. — Хочешь, чтобы я стал… твоим супругом? — Да. Очень хочу. Виви, выходи за меня, будь со мной рядом до конца моих дней. Я люблю тебя безмерно. — Рене! — юноша выстанывает имя мужчины, падая ему на грудь, обнимая за шею. — Я согласен, любимый. Я буду с тобой столько, сколько отпущено мне Богом на этой земле! — Ты делаешь меня слишком счастливым, мой ангел. Таким счастливым, что мне порой страшно. Но я готов идти против всего мира ради тебя. — Не надо никуда идти, — сипло шепчет Вивьен, глотая слёзы счастья, прижимаясь к почти что мужу, — не пущу! Из замка, из этой постели, никуда! — Куда мне от тебя деться? — снова смеётся Рене., — Не плачь, ангел мой. Нет мне жизни без тебя, — и нежными поцелуями покрывает всё лицо юноши, стирая слёзы губами, прижимаясь крепко. А после — любит страстно, сходя с ума от красоты юноши, сияющего в утренних лучах солнца. Оба знают и чувствуют, что это не просто новый день — день рождения молодого герцога, — а начало чего-то большего… Начало новой жизни. И сейчас, выстанывая имя любимого, отдаваясь ему без остатка, цепляясь за него, как за единственно важное, Вивьен уверен, что этот день — первый в череде бесконечных счастливых дней их жизни, и что всё будет именно так, как он и задумал. Да только юноша позабыл, что богам свойственно шутить над замыслами людей.*
Прошла ровно неделя со дня рождения Вивьена и шесть дней, как Этьен вернулся в Блуа. И уже в который раз юноша ловит себя на мысли, что граф так и не приехал… и Майкл тоже. В один из дней он даже признался себе, что скучает по ним. Не хочет, но скучает. Гребень, подаренный мальчиком, каждое утро в его руках, и мягко проводя им по светлым волосам, Этьен улыбается, вспоминая, как Майкл преподнёс его, как было весело, как они танцевали… Танец. Воспоминания об их с Генри танце не дают покоя, в каждом звуке лютни юноша улавливает отзвуки той самой мелодии, под которую кружил его мужчина. И как назвать это сумасшествие, он не знает. Однажды Этьен обнаруживает себя в маленькой библиотеке замка, которой не так уж часто пользуется. Рассказы графа о далёких странах, диковинных вещах, редкие карты — всё это невероятно увлекло юношу, и желание чем-то удивить Генри в своих познаниях не оставляло его. Генри… Всё чаще юноша замечает, что произносит в мыслях имя мужчины без какого-либо страха, но с волнением, странно оседающим внизу живота, словно там копошится что-то… или летает. Ох, знать бы что это! Что за волнение и что за странная тоска. Каких-то полгода назад он его боялся, месяц назад рыцарь вызывал раздражение… А теперь? Какие чувства вызывает Генри теперь? Страх! Но теперь это другой страх. Сейчас Этьен больше боится себя, нежели мужчину. Боится того, что раскрывается в нём самом, где-то внутри… в сердце, в душе! А мысли о мужчине никак не делают это легче. — Этьен? Зачем тебе эти рукописи и книги? — тонкий мягкий голос сестры отвлекает юношу, и он легко вздрагивает, будто его застали за мыслями вслух. — Сабин? Здравствуй, сестра, проходи. — О-о, нет, братец, избавь меня от пыли пергамента и шелеста бумаги. И тебе не советую просиживать жизнь в библиотеке. Сабин пятнадцать. Она юна и прекрасна, и жизнь ей кажется чередой праздников и увеселений, коих у неё действительно много: матушка любит вывозить её в свет. Внешностью Сабин схожа с братом: глаза те же, та же улыбка, только волосы тёмные. Несмотря на юный возраст, Сабин считается первой красавицей графства и уже помолвлена, хотя видела своего жениха от силы три раза. Но сей факт не тяготил её, ибо раннее замужество — удел всех девушек, поэтому она свыклась и даже пребывала в некотором нетерпении от предстоящей свадьбы. Вот только её, как и родителей, больше волнует судьба брата, что к своим двадцати годам ни разу не был влюблён, а о помолвке с какой-нибудь прекрасной девушкой даже речи не заводит. — Этьени? Неужели на столь блестящем турнире не было ни одной прелестницы, что смогла бы пленить твоё сердце? Ты ничего не рассказывал мне с тех пор, как вернулся. — Нечего рассказывать, — юноша сильнее утыкается в раскрытую книгу, пытаясь скрыть смущение. Воспоминания окатывают его волной. «Я выбираю господина сердца… Господина моего сердца!» Этьен даже прокашливается от волнения, но упаси Бог рассказать обо всём этом юной сестре! — Ты что-то скрываешь, — пронзительно смотрит Сабин. — Может, тебя ранили, а ты это утаил от нас? «Ранили… в самое сердце. Боже, о чём я думаю?!» — поражается сам себе юноша, и отвечает: — Нет, со мной всё в порядке, ни царапины. Всё как обычно, Сабин, — много рыцарей, полных эгоистичной бравады, много дам, слишком перестаравшихся с украшениями и причёсками, и много зрелищных битв. — Кто такой этот Белый рыцарь, о котором сейчас все говорят? Даже наши слуги о нём судачат. Ты видел его на турнире? Он хорош собой? Силён? Этьен удивлён заинтересованностью сестры и отрывается наконец от якобы чтения: — Да, видел. Он германец и пфальцграф короля Монферратии. Барон Тироли, кажется, так его звали. И, да, он действительно силён. Ты бы видела их поединок с Ген… с графом Райли. Никогда не видел ничего подобного ни на одном из турниров, где мне пришлось быть!. — О, граф Райли же выиграл турнир? Расскажи, расскажи! — девочка аж подпрыгивает от нетерпения. — Кого граф выбрал дамой своего сердца? — Никого, — Этьен вспыхивает от нахлынувшего жара и так ему хочется прокричать: «Меня! Он выбрал меня!», но он лишь сильнее опускает голову, стыдясь ещё и того, что откровенно лжёт сестре. — Как это? Хотя бы из правил вежливости граф мог выбрать кого-то… Совсем никого? — у девочки в глазах плещется разочарование. Ей так хотелось услышать романтичную историю о рыцаре и даме его сердца, но слышит она лишь бубнёж брата: «Никого». Этьен, конечно, знал, что у лжи короткие ноги, но не думал, что настолько, когда поклонившийся слуга сообщил, что под стенами замка трубадуры с цветочными венками для молодого господина. Брат и сестра смотрят друг на друга в крайнем изумлении, но оба спешат на террасу. И действительно, во внутреннем дворе замка стоят телеги, запряжённые великолепными лошадьми, украшенные цветами и лентами, а с ними — десяток жонглёров и ряженых. Музыканты играют задорный мотив на лютнях под ритм бубенцов, а собравшаяся вокруг придворная челядь глазеет с улыбками на лице. Едва Этьен и Сабин ступают на террасу, музыка умолкает, и все актёры кланяются господам.Я мук таких не ведал страстных: Мне свет его волос прекрасных, Что ярче золота блестят, — Тоска и грусть меня томят.
Дивный высокий голос трубадура разносится по двору, набитому людьми — все, от кузнеца до прачки, собрались послушать музыкантов. Сабин с удивлением смотрит на брата. — Этьени! Ты же говорил, что ничьё сердце не похищал! Кто эта отчаянная девица, что присылает менестрелей с признаниями в любви? Этьен понимает, что открыть правду всё же придётся, ибо трубадуры всё равно озвучат, от кого эти признания, произнесут имя храброго рыцаря, графа Норфолка. В этом юноша не сомневается, поэтому сознается: — Это не девица.И все ж моего любимого очи Прекрасны — лучше их в мире нет!
— И кто тогда? — от волнения Сабин не понимает, что спрашивает глупость. — Ну раз не от дамы, значит от мужчины, — раздражённо выпаливает юноша, смотря на танцоров, порхающих с лентами под мелодичную песню.Я тоньше черт, свежее кожи Не видел никогда, мой боже! Да, я клянусь, его черты Таят безмерность красоты!
Изумление в глазах юной девушки плещется через край. Она нервно смеётся, когда к ногам её брата ставят огромные корзины фруктов и сладостей, а когда видит охапки цветов, окончательно переходит на смех. Этьен то бледнеет, то краснеет, сжимая кулачки, взглядом бегая по головам собравшихся, абсолютно убежденных в том, что трубадуры приехали к их юной госпоже. Внутри у юноши бушует ураган пока что непонятной ему самому силы. Гневаться ли на мужчину за такой поступок или радоваться, что он, Этьен… любим? О, Генри Райли, чёрт бы его побрал! Придушить бы его! Надо было утопить его в кадке банной комнаты! — Этьен? В тебя влюблён мужчина?! — Сабин всё так же смеётся, хватая из корзины ароматное спелое яблоко, и тут же вгрызается в него зубами. — Святая Дева Мария, мне бы кто так сделал! О, братец, немедленно расскажи мне всё! — она так хрумкает долькой яблока, что Этьен вспыхивает и выхватывает фрукт из рук сестры. — Это мне вообще-то прислали! — и сам кусает что есть силы, а после чуть ли не давится, осознавая, что бесится, как девица, у которой отобрали подарок. Сабин хохочет сгибаясь, не стесняясь никого, цепляясь за брата, и Этьен утаскивает её в сумрак залы. Уже здесь, давясь воздухом и собственным смущением, он наконец рассказывает сестре всё: о турнире, о намёках от Вивьена, о сражении между Чёрным и Белым рыцарем, и в конечном итоге о выборе «господина» сердца. Этьен боится поднять глаза на сестру, ожидая увидеть изумление или презрение, но когда слышит тихий писк и странные похлопывания в ладоши, осмеливается взглянуть на неё. Он видит на её прелестном лице что угодно, но только не ужас и не страх. У Сабин черти пляшут в глазах, восторг играет фейерверком, маленькие ладони прижаты к губам в попытке сдержать радостный возглас, а ножки притоптывают под столом. — Этье-е-ен! — всё же не выдерживает девочка. — Матерь Господня, почему я этого не видела?! О, мой братец, как это романтично, как это красиво! — восторгу Сабин нет предела. — Не очень-то, — понуро отвечает юноша, вспоминая свой страх и отчаяние от того позора, что он пережил. — Как «не очень-то»? Да о вас будут слагать легенды! Менестрели будут воспевать сей поступок рыцаря!.. — Избави боже! Я молюсь, чтобы об этом как можно быстрее забыли, Сабин! Это было ужасно! — Нет-нет-нет! Это не может быть ужасно! Рассказывай всё, немедля! — она тормошит брата за плечи, требуя продолжения рассказа, и юноша повествует и об остальном: о бале, об их танце и о трубадурах, поющих ему серенаду. О поцелуе он умалкивает, щадя нежное девичье сознание, но чувствует, что Сабин спросит. — Он целовал тебя? — тихо, заговорщически шепчет она, наклонившись к брату, и по его вспыхнувшим щекам понимает, что не ошиблась. — Целовал, значит. — Я… был пьян, — сглатывает юноша, чувствуя, как жар лавиной стекает по телу вниз к животу, а Сабин становится какой-то серьёзной, пристально глядя на брата. — Что ты собираешься делать с графом Райли, братец? — Я? Я ничего не собираюсь, тем более что-то делать. Тем более с Генри. Но он… попросил… шанса, — последние слова Этьен произносит совсем тихо и снова слышит писк со стороны сестры. — Сабин! Не смотри на меня так! Девочка молчит и улыбается загадочно, но после встаёт, подходит к брату и обнимает его за плечи. — Ты сам во всём разберешься, Этьен. Если слова твоего друга или мои слова будут для тебя неугодными, то слушай своё сердце: оно-то точно скажет правду, — говорит она тихо и гладит юношу по светлым волосам. Но потом голос её становится серьёзнее, словно перед Этьеном не пятнадцатилетняя девочка, а взрослый человек, умудрённый опытом жизни. — Только помни, Этьен: он выбрал тебя господином своего сердца, ибо таковым ты и являешься для него. Каждое твоё слово, твоё решение, твой поступок будут для этого мужчины роковыми, судьбоносными. Не поступай опрометчиво и не позволяй страху овладеть над любовью. Помни, что его сердце в твоих руках. Этьен молчит, подставляясь под ласку сестры, волнуясь и трепеща от слов девочки. Он сам понимает, что позволил себе многое, пообещав Генри попробовать… Теперь юноша либо утонет в любви мужчины, либо утопит саму любовь.*
Весь вечер менестрели пели под окнами Этьена одну нежную мелодию за другой, и не только о любви — о далёких странствиях, о доблестных рыцарях, покоривших чужие страны и чужие сердца, о прекрасных дамах, ожидающих своих возлюбленных из опасных походов. Этьен думает о Генри и ничего не может с собой поделать, хоть и пытается отвлечься всем, чем угодно. Всё время взгляд мужчины стоит перед глазами, голос его звучит в голове, а стоит вспомнить, каким Генри был на ристалище, мурашки ползут по телу. Юноша готов рвать на себе волосы от отчаяния и зуда воспоминаний, лишь бы больше не думать о Генри. Да что за чертовщина с ним происходит? Почему? Из-за чего всё так… странно, волнительно, жарко? — Чёрт бы тебя побрал, Генри Райли! — кричит в тишину комнаты юноша, жалея, что перед ним нет сейчас самого мужчины, чтобы бросить эти слова ему в лицо. Но тонкий знакомый голос заставляет юношу нахмурить брови, а сердце — замереть. — Сестрица Сабин! — Майкл! У Этьена колени трясутся, когда он слышит шаги за дверью, и уже чувствует, кто там. Но всё же судорожный вздох срывается с губ… В сумрак освещённой свечами комнаты ступает посланный только что к чёрту Генри Райли. И юноше действительно кажется, что граф — от самого дьявола, ибо то, как забилось его сердце при виде мужчины, иначе как происками высшего демона не объяснить. Генри склоняется перед ним. Видно, что и он волнуется. — Моё почтение, граф. Добро пожаловать, — Этьен и сам не понимает, как выдавил из себя эти слова, и готов упасть в обморок, когда слышит: — Здравствуй, сердце моё…Дамаск. Айюбидский халифат. 1202г
Поле усеяно телами павших, и юноша стоит один, посреди утихшей битвы. Сизый дым потухших костров ползёт по земле рваной змейкой, окровавленные знамёна воинов развеваются на ветру. Их держат пронзённые копьями мёртвые тела, что пригвождены к земле. Стрелы торчат из груди и спин, разрубленные тела лежат в лужах крови. Земля вокруг насыщена красным цветом, воздух наполнен тошнотворным ароматом смерти, коршуны парят над полем битвы в ожидании кровавого пира, — и посреди всего этого страшного месива юноша совсем один. Он ищет… Ищет со слезами на глазах, с немым криком на губах, с болью в израненном сердце. В каждом искажённом смертью лице, в каждом скрюченном болью теле боится увидеть, узнать его. Страшно так, что ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Он видит его знамя, что выше всех развевается на пропахнувшем кровью ветру. Но сердце молит о надежде — возможно, это всего лишь его знаменосец, не он сам… Ноги несутся к нему стремительно, а глаза уже издали понимают — воин мёртв, хоть сердце вопит, что, может быть, он ранен. Ещё ближе. Его доспехи. Его меч, воткнутый в землю. Его лицо… Юноша замер. До него лишь два шага осталось ступить, но как сделать эти два шага, как признать, что он нашёл его… мёртвым? Лицо, мужественное, красивое, — обескровлено. Глаза, чёрные, как драгоценные агаты, сияющие, как звёзды в летнюю ночь, — пусты и смотрят в небо остекленевшим взглядом. В груди стрела, пронзившая самое храброе, самое прекрасное сердце на земле… Сердце, что он вручил ему накануне, поклявшись в вечной любви! Ещё шаг, и юноша падает на колени, а слёзы — на окровавленную землю. Дрожащая рука тянется к любимому, касается застывшего лица, проводит по мёртвым губам, что больше никогда не произнесут его имени, накрывает глаза, что больше не взглянут на него со страстью и нежностью… никогда. Но сам он смотрит. Кричит, рыдает, вопит его имя, сжимая мёртвое тело, разрывая лёгкие, убивая сердце, ибо оно не будет больше биться без него! Имя любимого улетает в небо, будто он пытается докричаться, чтобы тот не уходил без него! — Айман!.. — Айман! — юноша просыпается весь в испарине, хватаясь дрожащими руками за богато расшитое покрывало. Горло сжимает и дерёт от боли, а слёзы выступившие ещё в том страшном сне, стекают по бледному взмокшему лицу. — Господин! Это всего лишь сон! Это всего лишь дурной сон, мой повелитель! — Гела, я больше не могу… не могу! Я вижу его смерть почти каждую ночь, и я не знаю, как его спасти! Он мёртв! — Повелитель, видеть во сне кого-то мёртвым к долгой… — Не рассказывай мне, что Айман проживёт долгую и здоровую жизнь, я не поверю, ибо этот сон повторяется который месяц. Если с ним что-то случится… я не переживу — умру вслед за ним. — Не говорите так, мой повелитель. Вы — падишах Дамасского царства, потомок Айюбидов, Тамир ибн Айюб. Вы не можете умереть из-за кого-то. — Моё сердце умрёт вместе с ним, Гела. Это не просто сон, это предостережение, знак. А я не могу понять, что мне делать, как спасти! Тишина повисает в комнате падишаха, лишь прохладный ночной ветер колышет лёгкие ткани балдахина и драпировку на террасе. Огонь фонарей мягко освещает богатое убранство комнаты, падая золотым свечением на красивое лицо правителя. Оно всё ещё искажено страхом от пережитого во сне ужаса, но даже так — бледный и встревоженный — Тамир невероятно красив. Каштановые кудри ниже плеч, глаза, сияющие изумрудным светом из-под пушистых ресниц, идеально очерченные чувственные губы, изящный нос, словно выточенный божественным профилем… Юноша, что сидит рядом с правителем на постели, тоже красив — длинные прямые чёрные волосы до середины спины, тонкие изящные черты лица, округлый, идеальной формы нос, тонкие губы, высокие скулы и огромные бездонно-синие глаза, — но эта хрупкая красота обманчива, ибо Гела не просто личный слуга повелителя, он его телохранитель, силы и выносливости которому не занимать. Этот тонкий и гибкий юноша не уступит в силе любому рослому и широкоплечему воину. И сейчас, видя пережитый страх на лице своего господина, Гела решается: — Я знаю одного человека, мой повелитель. Возможно, он сможет растолковать ваш сон и рассказать, как спасти вашего возлюбленного. — Отведи меня к нему, Гела. Я готов ко всему, лишь бы уберечь Аймана. — Тогда нужно приготовиться. Лучше всего сделать это в предрассветный час.*
Едва ночное небо забрезжило сумрачным светом, двое людей, закутавшись в тёмную чадру, скрывая лица и тела за бесформенными кафтанами, юркнули в узкую улочку, что ведёт от дворца падишаха к побережью. Чуть более получаса длится их путь и в конце концов приводит к небольшой лачуге, которую Тамир узнаёт сразу, хоть и не был здесь никогда. — Это дом колдуньи! — шипит юноша своему телохранителю. — Ты привёл меня к языческой ведьме! — Вы сказали, что готовы на всё, мой повелитель, — спокойно отвечает синеглазый юноша. Дверь в лачугу сама собой открывается, словно там их давно ждут. — Аллах покарает нас за это. Колдовство — смертельный грех, которому нет прощения Всевышнего. Но если оно спасёт его… я пойду на этот грех, — и юноша решительно шагает в сумрак дома. Внутри светло от пламени свечей и пахнет ароматными травами, всё чисто и уютно. Сказать, что это логово колдуньи, язык не поворачивается. — Проходи, мой повелитель. Я ожидаю тебя с нетерпением уже давно, — мягкий голос молодой женщины доносится откуда-то из глубины дома, но в ту же секунду она сама оказывается рядом. Красивая, молодая, она пристально смотрит на Тамира несколько долгих секунд, а потом переводит взгляд на Гелу. — Кто тебе сказал, что я повелитель? Я всего лишь… — Создатель сказал. Он тебя сюда же и направил. — Моя вера с именем Всевышнего Аллаха и Пророка Его. Не нужны мне твои языческие шаманства. Зря мы пришли. Уходим, — резко разворачивается юноша, но замирает, услышав речь колдуньи. — Его спасет человек, чьи глаза, как замерзшее небо! Тамир смотрит испуганно. — Как? — Ты видел небо над Эш-Шейхом? — Д-да… видел. Пронзительно голубое, с серыми всполохами. — Ты должен найти этого человека. Он приведёт за собой чёрного волка и рыжую лису. Они спасут твоего воина. Только так. — Что? К-как… звери могут спасти? Я не понимаю. — Найди этого человека, — повторяет колдунья. — Ты должен найти его сам. Ищи везде и повсюду, не упусти, ибо он сам не придёт к тебе. — Хорошо, — сразу соглашается Тамир, всё ещё не понимая слов женщины. — Но как мне найти его в огромной толпе, что каждый день проходят мимо меня? — Ищи и найдёшь. Это всё, мой повелитель. — Хорошо, — снова заторможено кивает юноша. — Сколько я тебе должен заплатить за колдовство? Женщина вдруг мягко улыбается, лукаво сверкая чёрными глазами, и игриво разводит руками: — Разве это колдовство? Я всего лишь рассказала о том, что знаю. Но… можешь подарить мне одно из своих колец, мой повелитель. У тебя их много. Дай то, которое не жалко отдать. Тамир стаскивает с пальца первое попавшееся — золотое, с жемчугом и изумрудами — и молча отдаёт его женщине. Та принимает щедрый подарок с улыбкой, тут же надевая его на указательный палец, легко кланяется. Юноша же стремительно разворачивается и уходит: больше ему нечего делать в доме колдуньи. Но Гела мешкает, смотря на женщину. — Одному человеку пожелали найти любовь на войне. Как ты смотришь на такое благословение? — спрашивает она серьёзно. Гела молчит секунды, почему-то понимая, что от его ответа зависит многое, а затем говорит: — Почему бы и нет? Ведь любовь может спасти от смерти не только одного человека, а нескольких. Может даже целый город, народы, всех людей… — и юноша умолкает, глядя на колдунью так, будто она сейчас вынесет ему приговор. Но та лишь улыбается мягко и шепчет: — Да будет так!
