Глава 5
16 июня 2023 г., 15:19
Графство Блуа. Франция. 1202 г
— Этьен? Всё хорошо? Голос молодой девушки выводит юношу из очередных размышлений, на что тот рассеянно кивает. — Всё хорошо, Сабин. Ни черта не хорошо. Ни капельки. Как тут может быть хорошо, когда сам же загнал себя в западню: пригласил в дом влюблённого в него мужчину и — самое страшное — дал ему надежду? И всё это время Этьен трясся от страха от того, что когда-нибудь сорвётся: или выцарапает Генри глаза, или расцелует при всех. Генри и Майкл гостили в Блуа уже третий день, и ни разу за всё время пребывания мужчина не смутил юношу неподобающим поведением, не напирал, не прикасался, даже слова о любви не произнёс. Только называл ласково и смотрел нежно, жадно… Но даже этих взглядов хватало, чтобы юноша замирал с дико бьющимся сердцем и потеющими ладонями и боролся сам с собой, лишь бы не смотреть в ответ испуганно, а с равнодушно-спокойным взглядом держать спину прямо. Генри, как и обещал, занимал всё внимание любимого рассказами о далёких странах, в которых сам побывал, и о диковинных вещах, созданных там. Мужчина показывал компас, который Этьен, к своему стыду, видел впервые. — Представляешь, он был изобретён почти одновременно во всех четырёх сторонах света. Викинги создали вегвизир — компас на основе древних рун, китайский сынань представлял собой медный ковш, а индийскую сушруту изготавливали в виде рыбки, голова которой была из магнитного железа. К нам её привезли греки, — повествует мужчина и мягко улыбается, глядя на нежного юношу, рассматривающего свитки за столом. — Я бы хотел показать тебе компас на моём корабле — он сейчас стоит в бухте порта Гавра, в Нормандии, в герцогстве моего дяди — уверен, тебе бы понравилось, — тихо шепчет мужчина. Руки его подрагивают от невероятного желания дотронуться до светлых прядей. — Я никогда не был на корабле, — смущенно отвечает юноша. — А хотел бы? — Возможно. Я не знаю. Этьену показалось, что это прозвучало грубо, и он смущенно улыбается. — Ты, наверное, устал от моих нудных рассказов, — улыбается Генри, смотря через стол на любимого, что, словно ангел, сияет в свете ярких солнечных лучей, падавших через проёмы узких окон. — Нисколько. Это действительно интересно и лучше, чем… дурацкие признания в любви. Этьен затихает и краснеет, вмиг осознавая, что произнёс слова с неким укором, а Генри это почувствовал. Широкая ладонь мужчины медленно сгребает бумаги на столе, отодвигая их в сторону, и чуть наклоняется к застывшему юноше. — Ты и представить себе не можешь, чего мне стоит сдерживать себя. Каждое произнесённое мной слово я хотел бы заменить словами любви и страсти. — Не надо… — Знаю, для тебя мои любовь и страсть неприемлемы. А я сгораю… И Этьен тоже начинает гореть — от удушливого смущения, вовсе не от гнева. Лишь раз вздыхает глубоко — и замирает. — Моё сердце пылает, а кровь кипит от одного только твоего взгляда, мой прекрасный. Нет мне покоя ни днём, ни ночью: всё ты перед глазами, мой дивный ангел. Что мне делать с моим бедным сердцем, в котором твой образ запечатлён навеки? Что делать с моей безнадёжной любовью, что умирает без ответа, без твоего ласкового слова, без твоего нежного взгляда? — Ох… — всё, что может выдохнуть из себя юноша, боясь вздохнуть снова. Он вздрагивает, когда его руку трепетно обхватывают и подносят к губам, и как заворожённый следит за тем, как губы мужчины медленно соприкасаются с его кожей, мгновенно разнося мурашки по телу. — Я… просил без… таких слов, — еле выговаривает Этьен, хотя испытывает в глубине души удовлетворение и даже нечто, похожее на радость. Но юноша старается не думать об этих чувствах. — Разве? — Генри смелеет, заглядывая в голубые, стыдливо опущенные глаза, пальцами обхватывая тонкие запястья. — Вряд ли эти слова выразили и часть моих чувств к тебе, сердце моё. Я тону в собственной страсти, умираю от желания прижать тебя к своей груди, коснуться губ твоих. — Ох, чёрт, прекратите, ради Бога! Но мужчина лишь смеётся, крепче сжимая руку возлюбленного. — Так кого ты всё-таки призываешь, мой прекрасный, чёрта или бога? — Рядом с вами я даже не знаю, кому молиться, граф! — Этьен смотрит из-под ресниц несмело, но руки не отнимает. — Не скрою, в последние дни вы стали для меня открытием, которое я не знаю, как воспринимать: то ли мне радоваться нашей новой, столь близкой дружбе, то ли отталкивать вас руками и ногами, ибо… вы для меня — искушение… Генри затихает, прижимается, трепетно обхватывая руку. — Искушение? — Да. Я это признаю. Но только от дьявола или от Бога — я не знаю. И мне страшно, Генри. — Этьен открыто смотрит на мужчину, и голос его становится глубже, словно на исповеди. — Ваша любовь была бы бесценной, будь я миловидной девицей или вы — благочестивой дамой, но, увы, мы — ни то, ни другое, — слабо усмехается юноша. — Генри, скажите, что может мне дать ваша любовь? Ибо я… ничего кроме страха, стыда и вечного сомнения, разъедающего душу, не нахожу. Вы желаете мне такой участи — быть в вечном страхе и сомнении? — Нет, сердце моё, не желаю. Но и совладать со своими чувствами я более не в силах. — И я… — Что? — сердце Генри бьётся под самым горлом, и горячая волна проходит по телу от услышанного. — Чувства… ко мне? — Очень странные, но волнующие. Я думаю о вас всё время, граф, — Этьен продолжает свою исповедь, видя трепет мужчины, и сам смущается неимоверно. Он чувствует руку графа, обхватившую его лицо, находя её приятно холодной, и притирается своей пылающей щекой. — Мой нежный, не представляешь, что ты делаешь сейчас с моим сердцем, — улыбка Генри ломается от сладкой боли, разрывающей его изнутри. — Вы для меня такая загадка, граф Райли, — чуть смелее улыбается юноша. — За все годы нашего знакомства, я так и не смог понять вас, узнать настолько близко, чтобы моё сердце могло принять вас без страха... — Не бойся меня, прекрасный, — почти у самых губ шепчет мужчина. — Хотя порой меня самого пугает это чувство к тебе... Я не знал, что столь сильно могу любить, нежность души моей. — Ох, граф… У юноши горло сжимается от безумного волнения. Он чувствует жар дыхания на своих губах, веки сами собой прикрываются от слабости… — Отец! О, знал бы юный и неугомонный мальчик, вбежавший в открытую дверь, какой момент разрушил он своим звонким восклицанием! Но почему-то ни Этьен, ни Генри не вздрогнули и не отпрянули друг от друга — лишь смущённо улыбнувшись, медленно отстранились. — Майкл? Проходи. Ты что-то хотел? — отец смотрит на сына счастливым взглядом, протягивая к нему руку. — Отец, наш корабль в устье Луары! Приехали посыльный из Анжу и несколько моряков с ним. — Вот как? Видимо, он привёз отряды галлогласов лорда Лаута: Киан собирается уходить с войском пилигримов. Мужчина смотрит на Этьена и видит на его прекрасном лице изумление. — Как? Почему? Разве он не вернётся с вами в Британию? — Увы, нет. Таково его решение. Но, раз корабль здесь, видимо, это судьба, — широко улыбается Генри, заговорщически притягивая к себе сына. — Граф Блуа, не желаете ли ступить на борт британского корабля, дабы воочию увидеть, как работает компас в водном пространстве? — С удовольствием, — с такой же яркой улыбкой соглашается юноша, смотря на обоих Норфолков. А в голове его эхом отдаётся: «Видимо, это судьба».*
Месяц войско пилигримов стоит в долине Луары, огромным лагерем расположившись к западу от Анжу. Отряды рыцарей и оруженосцев прибывали почти каждый день. Тысячи людей, тысячи коней, сотни шатров с разными знамёнами и гербами дворянских родов, и ещё больше слуг и разной челяди... И со всей этой огромной массой разношёрстной толпы справлялся один человек — барон Тироли, Конрад, глубокий и зычный голос которого раздавался повсюду. Его светлые пряди белели на солнце, пока он широкими и быстрыми шагами обходил весь лагерь. — Всех надушенных и изнеженных юношей, возомнивших себе, что мы едем на парад, где нужно щеголять полированными доспехами, — отправить обратно. Всех господ, не желающих опускаться до простых тренировок и думающих, что прибыли на очередной турнир, — отправить обратно. Мне нужны воины, сильные и жадные! Только эти качества позволяют добиваться цели, а наша цель — освобождение Гроба Господня из рук нечестивых сельджуков. Помните: наш враг ест, молится и убивает христиан, а на следующий день так же ест, молится и режет горло ещё одному христианину. Сельджук тоже силён и жаден, а мы должны быть ещё сильнее и ещё корыстнее! Киан следовал за ним неотрывно. Он и Кай, которого сам Белый рыцарь называл Вульфом, стали практически его тенью. Ирландский лорд мало кем восхищался и мало кого мог посчитать другом (таковым являлся единственный человек — граф Норфолк), но здесь он словно в плен попал — в плен силы и железной воли рыцаря. Всё, что говорил Конрад, воспринималось Кианом как непреложная истина. Да и в самом ирландце Конрад видел сподвижника, который мог увлечь за собой сотни людей. — Когда мусульмане предстанут перед нами в открытом бою, то обязательно применят их излюбленную ещё со времён первых походов тактику — преследовать врага легкой кавалерией и конными лучниками. У рыцарей никогда не было шанса провести дисциплинированную атаку против массированных вражеских линий… Голос главнокомандующего строг при обсуждении основной стратегии похода, а тяжёлый взгляд чёрных глаз пытливо изучает лица всех, собравшихся в шатре — командующих дивизиями, коих всего три, и дюжины подчинённых им командиров отрядов. — Но рыцари всегда были ядром войска! Только тяжеловооружённые всадники могут снести ряды противника… — И тут же утонуть в бою под собственной тяжестью, — Конрад никому и слова вставить не даёт, всем своим видом показывая, кто здесь главный. — Пришло время менять стратегии, и мы это сделаем. — «Вы» сделаете? — недовольный голос одного из командующих перебивает Белого рыцаря. — На каком основании мы должны слушать этого германца? Только лишь Папский Крест делает его главным среди нас, благородных дворян? Может, поясните нам, почему мы должны повиноваться вам, барон Тироли? Конрад смотрит спокойно, но в его взгляде столько холода и стали, что остальные затихают, нервно и выжидающе посматривая на обоих. — Граф Бьюси, — без поклона и даже намёка на почтительность начинает главнокомандующий, — если печать Папы для вас ничто, то жезл короля Монферратского, врученный мне как предводителю похода, должен быть для вас достаточно весомым, не так ли? Тут даже родовитый дворянин умолкает, ибо каждый из находящихся в лагере пилигримов понимает: склонение имени короля Александра выйдет ему боком. Белый рыцарь установил железное правило — король Александр здесь царь и бог, и всё, что происходит в лагере, случается с благословения короля. Именно его милостью объяснялось наличие среди крестоносцев священнослужителей, отпускающих все грехи и благословляющих на подвиги во имя Господа. Именно король Монферратский — и никто иной! — даровал им освобождение от налогов и уплат церковной десятины. «Король Александр! Король Монферратский!» — имя правителя Фессалоники звучало отовсюду, хотя сам король ни разу не бывал в лагере крестоносцев. Всем заправлял главнокомандующий Конрад фон Тироли. И именно он прямо сейчас возвышался среди присутствующих на военном совещании не только ростом, но и аурой, исходящей от него. Никто не смеет идти поперёк его слова! — Мы пойдём другой тактикой, — продолжает германец, видя, что никто больше не имеет никакого желания вступать с ним в перепалку. — Наша сила будет в пехоте. — Что? — снова заносчивость Бьюси выходит из-под контроля. — Рыцари — это элитная часть армии крестоносцев! Только тяжелая кавалерия приносила значительные победы европейцам в войне с сарацинами. — Эти кочевники давно стали сильным государством. А если они объединятся с аббасидами — единственными, кто может противостоять войску крестоносцев, — нам не пройти к Святым землям. Поэтому, — Конрад в упор смотрит на графа, одним взглядом пригвождая того к месту, — армия крестоносцев будет продвигаться одной колонной… под моим руководством. — Но предводителей трое. Соответственно, и колонн пилигримов должно быть три, — осмеливается высказать кто-то из присутствующих. — Все предводители будут иметь один лагерь, один штаб, и колонна тоже будет одна. Основную массу войска будут составлять пехотинцы. Все ваши слуги, конюхи, оруженосцы будут направлены в пехоту, а каждый рыцарь-кавалерист будет иметь в услужении только трех человек — пажа, оруженосца и слугу. Небольшой гул проносится среди присутствующих, а у Киана глаза округляются, ибо он понимает: рыцарю нужны не меньше десятка прислужников, чтобы удобно и эффективно участвовать в походе. Тяжело вооружённый всадник в доспехах не сможет даже оседлать коня без помощи трёх-четырёх оруженосцев! — Поэтому, — Конрад снова заставляет утихнуть всех своим зычным голосом, — все вы и ваши воины пересмотрите обмундирование и вооружение. Советую избавиться от кованых лат и доспехов, заменить их гамбезонами. Пехота будет вооружена копьями и арбалетами. Кавалерия — двуручными мечами и копьями. Также основную ударную силу нашего войска будут составлять тараны и стенобитные орудия. — Мы что, будем осаждать крепости, как… какие-то захватчики? — не унимается граф Бьюси. — Мы не захватчики, мы — освободители. Но это необходимо, ибо в пути мы вынуждены будем снабжать себя сами, — Конрад пытливо смотрит на всех, ожидая противников этих слов, но все молчат, и рыцарь позволяет себе победно ухмыльнуться. — Союзники Папы будут оказывать нам помощь в провианте и пополнении запасов, но не все будут делать это добровольно. И вот тогда нам понадобятся орудия — осадная война должна стать частью нашей стратегии. Все тараны и катапульты должны быть обшиты металлом, а валуны и метательные снаряды — подготовлены заранее. Мы будем проходить через германские земли императора Оттона, где не стоит ждать тёплого приёма, а значит, нужно быть готовыми ко всему. Мосты, переправы, горные ущелья должны быть исследованы до нашего подхода к ним. Поэтому авангард крестоносцев под предводительством Кая будет выдвинут в поход через неделю. — Благодарю за оказанную честь. — Кай кланяется почтительно, но улыбка у него всё равно хищная как оскал. Конрад знает эту улыбку, как и то, что его бывший оруженосец, а ныне друг и соратник, не подведёт никогда. — Мы же, основная масса пилигримов, выдвинемся через две недели после авангарда. На этот раз все согласно кивают. — К ноябрю пилигримы должны достигнуть Венеции, а уже оттуда, на кораблях, дойти до берегов Палестины. И да прибудет с нами Божье благословение, во имя которого не пожалеем жизни своей! Аминь. Присутствующие вторят германцу, постепенно покидая шатёр, и оставляют главнокомандующего с Каем и Кианом. — Вульф, всё должно быть готово. Ты сам знаешь, что и где нужно делать. — Мой господин, всё будет готово к походу пилигримов… Киан, смотрящий на них, понимает, что есть то, о чём он не знает. И вряд ли узнает. — Почему Вульф? — спрашивает ирландец. — Что означает это имя? Кай снова улыбается своей знаменитой улыбкой. — Волк, — басит он в ответ и клацает зубами, словно хочет вцепиться в горло. — Я выжил среди волков! Конрад смеётся, сжимая плечо Кая: — Да. Предводителем стаи! На что получает взгляд, полный раболепной преданности. — Можешь быть свободным, Кай. Лишь после того как молодой рыцарь покинул шатёр, Киан замечает тоскливый взгляд германца, полный сожаления. Жизнь Белого рыцаря — та ещё загадка, и Киан хочет спросить многое с тех пор, как начал жить здесь, в лагере, но понимает: Конрад сам всё скажет, когда поймёт, что он преданный только ему воин. И когда германец тихо начинает говорить, Киан буквально замирает. — Кай девятилетним мальчиком был брошен в клетку с волками, в которой был только один угол, куда не доставала цепь, сдерживающая этих хищников. Нельзя было ни сесть, ни лечь — только стоять, пока ноги держат, и смотреть, как у самого лица изрыгают слюну голодные волки. Это было одной из излюбленных потех герцогини Веронской, — ухмыляется Конрад своим воспоминаниям. — Кай стоял два дня не сгибаясь, и не смыкая глаз, глядя волкам прямо в глаза и скалясь точно так же, как и они. — Как он спасся? — спрашивает Киан, хотя, кажется, знает ответ. — Я убил тех волков. — Ты был?.. — Я прибыл в Фессалонику в качестве свиты герцогини, когда она стала женой короля Монферратии. Мне было семнадцать лет, и это было давно, но я всё помню… — Чем он заслужил такое наказание? — Киан надеется услышать продолжение истории не из праздного любопытства, а действительно из интереса понять, стать ближе. — Кай был младшим конюхом. Он не уследил, оставил ворота конюшни открытыми, и лошади сбежали, хоть и мирно паслись недалеко на лугу. — За это сажают в клетку с волками? — С его семьей она обошлась более милостиво — сразу приказала повесить и отца, и мать, и двух младших братьев. Кая должны были съесть, когда он упал бы без сил. Я спрятал его, а потом помог бежать, сказав ему ждать, хотя ни я, ни он не знали ещё, чего именно следовало ждать. — Может, Божьего знака? — пытается пошутить ирландец. — Если считать полное уничтожение моего отряда, лишения меня титула и позорное изгнание из крепости с одним лишь мечом Божьим знаком, то, наверное, да, этого. Киан больше не задаёт вопросов, понимая, что большего Белый рыцарь не расскажет. Всему своё время. Ирландец уходит, оставляя мужчину со своими мыслями, а на самого рыцаря нападает странная тоска, заставившая сердце болезненно сжаться. Он помнит всё. И тот первый день в крепости Казале, когда после долгого и выматывающего похода свита герцогини прибыла в Монферратию. Тогда юный рыцарь впервые увидел четырнадцатилетнего Александра, нежного, тонкого и ранимого, с самой доброй и чистой душой. Мужчина усмехается своим воспоминаниям, подмечая, что долговязый и неуклюжий барон Тироли совсем не был похож на благородного рыцаря из песен трубадуров, хотя сам он влюбился в принца с первого взгляда. Да и как не влюбиться в этот нежный янтарный взгляд, в эту мягкую улыбку? Сколько лет он боялся дышать в его сторону… Всё смотрел, любовался издали, пока Александр не потянулся к нему сам. Из года в год их дружба крепла, расцветая в юношеском веселье, в азарте молодости, но рыцарь всегда помнил своё место, знал кто из них господин, а кто слуга, хоть Александр и не ставил никаких рамок. — Твои волосы — белые как снег, — часто повторял принц, позволяя себе трогать светлые пряди рыцаря. — Ты сам — как этот снег, чистый душой и сердцем. Ты мой Белый рыцарь! — А вы — мой господин. — Я твой друг, Конрад! — звонко смеялся принц и точно чувствовал, как бьётся сердце его рыцаря от чувств, совсем не дружеских. Десять лет они были рядом. И Конрад видел многое… Но то, что герцогиня со временем становится всё нетерпеливее и вспыльчивее, заметили все. А то, что большая часть её вспыльчивости падает на юного пасынка, замечал, почему-то, только Конрад. Мужчина кривит лицо от тяжёлых воспоминаний, и ярость накатывает по новой, стоит только увидеть в сознании наказанного принца. Александра лишали всего — лучших покоев, выездов, присутствия на парадах как наследника — всё больше и больше делая узником собственного замка. А рыцарь был заложником правил, не смея вмешиваться в дела правителей. Но стерпеть то, как унижают и оскорбляют любимого, как лишают его общения с единственным родным человеком — матерью, он не смог. Апогеем ненависти и алчности герцогини стал тот момент, когда после рождения сына она прибрала всю власть к рукам, фактически управляя страной вместо больного мужа. Александр был заточён в башню, и рыцарь решился на отчаянный шаг… — Господин? — прерывает воспоминания слуга, почтительно склонившись. — В лагерь прибыл монсеньор Монферратский, Его Величество Александр. Конрад стремительно поднимается и идёт навстречу королю. Он видит его на великолепном скакуне, в окружении свиты, в роскошном королевском одеянии — расшитой золотыми нитями пурпурной мантии с тонким белым мехом воротника поверх тончайшей серебряной кольчуги. Пышные рукава рубахи молочного цвета украшены жемчугом, высокие сапоги из тонкой кожи блестят узорами и драгоценными камнями. В тёмных длинных волосах поблёскивает обруч короны с рубинами и жемчугами, а тонкие изящные пальцы унизаны кольцами. Но весь этот блеск меркнет перед невероятной красотой юноши, счастливого от того, что наконец может видеть своего рыцаря. Один взгляд главнокомандующего на слугу, и все кидаются готовить походный шатёр к приезду короля. Воины и рыцари преклоняют колено перед монархом, неспешно подъезжающего к плацу перед шатром главнокомандующего. — Да здравствует Его Величество Король Монферратский! Слава королю Александру! — громогласным эхом проносится по выстроившимся рядам пилигримов. Около Конрада уже стоят в почтительном поклоне командующие дивизионами, но рыцарю этого мало. — На колени, — рявкает германец через плечо. И все неукоснительно слушаются — бряцая оружием и доспехами, опускаются на колени перед Александром. С яркой улыбкой, в окружении своих пажей и слуг, король подходит и знаком изящной руки позволяет подняться. Он слышит приветственные речи, видит улыбки, поклоны, но всё это где-то на фоне, на периферии, ибо всё его внимание сосредоточено только на Белом рыцаре. — Добро пожаловать! Король улавливает волнение в любимом голосе — значит, тоже скучал. — Благодарю. Секунды спустя король направляется в шатёр, вслед за ним идёт главнокомандующий. — Оставьте, — Александр нетерпеливо поводит рукой, отсылая слуг, и едва последний из них скрывается за пологом шатра, мгновенно подходит к мужчине, прижимаясь к его широкой груди, обнимая опешившего рыцаря поперёк спины. — Я так тосковал по тебе, — выдыхает юноша, сжимает сильнее, но не чувствует ответных объятий. — Мне плохо без тебя. Мне страшно. Я не привык и уже больше не привыкну к тому, что тебя нет рядом. — Мой король, я… рад видеть вас в здравии. — Обними, — снова судорожно выдыхает Александр, не отстраняясь от мужчины. — Просто обними. И рыцарь сдаётся: робким полукольцом обхватывает талию юноши, укладывая лицо в изгиб шеи любимого. — Вернись со мной в замок, прошу. Я умираю без тебя! Это откровенное признание кружит мужчине голову. Он начинает задыхаться от нахлынувшего жара, а Александр обнимает лишь сильнее. — Уедем со мной, прошу. — Мой король, я… Мне… Через неделю нужно отправить авангард, сформировать пехоту, подготовить осадные орудия… — Не хочу ничего слышать. Если не согласишься на мою просьбу, то я просто прикажу тебе. — Я выполню любое ваше повеление, мой король, — обречённо отвечает рыцарь, всё ещё не смея обнять юношу. Александр замирает, ослабляя хватку, а после и вовсе отходит от мужчины, не смотря ему в лицо. Юноша слабо усмехается, выдыхая всё своё волнение. Он так спешил сюда, так тосковал по своему рыцарю, что просто наплевал на всё и покинул замок, горя лишь одним желанием — увидеть его хоть раз! Но, видимо, ему не рады. Видимо, по нему не тоскуют, не думают о нём и днём, и ночью, не видят во снах, пробуждаясь от нестерпимого жара желания. — Не нужно, — выдыхает король, и столько тоски в его голосе, что у рыцаря сердце падает. — Долг важнее моих глупых желаний. Я уверен, у тебя всё подготовлено и поход будет успешным. Я… Я осмотрю лагерь и войско, хотя у меня нет сомнений, что всё в порядке, а завтра к утру покину расположение. Ты… — Александр всё же смотрит на мужчину, замечает его опущенный, хмурый взгляд. — В конце месяца король Франкии прибудет в Анжу. Ты приедешь к тому времени со своими командующими? — Да, мой король. Позвольте откланяться. Я жду вас к началу осмотра. Располагайтесь. Мужчина покидает шатёр, а у самого сердце стучит под горлом. Сколько он ещё выдержит, как долго сможет сдерживать чувства, что разрывают изнутри? Невыносимо, немыслимо так любить! Но как переступить черту, как объяснить сердцу, что нельзя?.. Невозможно. Конрад смотрит на свои дрожащие руки — грубые, мозолистые руки воина, сотни раз убивавшего и умывающегося кровью мертвецов. Король так же недосягаем, каким был всегда. Никакая слабость не должна помешать выполнению его долга! Пока слова клятвы не будут воплощены его же собственными руками, он не имеет права на чувства.*
Полотно паруса, набитое ветром, облаком висит над палубой корабля. Перед трапом стоит застывший граф Блуа. Едва он приехал в Анжу и увидел сияющее счастьем лицо Вивьена, его немножко покоробило от мысли: не выглядит ли он сам сейчас, как его друг? Это слегка остудило порыв непонятных чувств у юноши и заставило взглянуть на графа Райли настороженно. И всё же… Он сейчас стоит в устье Луары, раскинувшейся широким спокойным рукавом по всей долине, и изумлёнными глазами смотрит на корабль. — Это когг, — слышит он глубокий голос Генри за спиной и кивает заторможено, словно знает, о чём говорит мужчина. — Длина — шестьдесят футов, ширина — шесть с половиной, высота борта — шестнадцать футов. Здесь одна мачта, один парус и восемьдесят вёсел. Генри становится рядом, смотрит на дивное лицо, широко распахнутые голубые глаза и на мгновение замирает взглядом на желанных губах. Рядом снова носится Майкл, восторженно приветствуя капитана и моряков. — Пойдём, — обхватывает руку юноши граф, — смелее. Не бойся, я всё время буду рядом. Это абсолютно не утешило и не вдохновило Этьена. С тихой молитвой он ступает на трап, понимая, что близость мужчины — то ещё испытание. — Хочешь раскрыть парус? — тихо шепчет Генри на ушко любимому. — А разве он не раскрыт? — чуть вздрагивает юноша, отступая на полшага. — Он ещё подвязан. Нужно только потянуть, чтоб ветер надул его полностью. — Отец, и я хочу! — Майкл птичкой порхает около них, никак не желая угомониться. — Тогда ты — с противоположного борта, — кивает граф, давая знак моряку проследить за сыном. Волнительно — это не то слово, которым можно описать состояние юноши. У него колени трясутся, когда Генри обхватывает его в объятия со спины и сплетает свои пальцы с пальцами Этьена, обхватывающими канат. Вокруг суетятся моряки — поднимают якорь, убирают трап и отвязывают швартовые концы с берега. Под их ногами трюм, откуда доносятся окрики и глухие постукивания дерева о дерево. Со скрипом из отверстий фальшборта выезжают огромные лопасти вёсел, и капитан что-то зычно командует. Этьен слышит лишь: «Тяни!», и собрав все силы, тянет канат вниз, во все глаза наблюдая, как с шумом распахивается огромное полотно с чёрным волком, стоящим на задних лапах. Корабль медленно, со скрипом и шелестом, отплывает от берега, а юноша всё ещё не может прийти в себя. — Не бойся, — шепчет Генри, нежно смотря на юного графа. Майкл носится от одного борта к другому, крича: «Мы плывём! Щиты к борту!». Этьен не может сдержать улыбки, глядя на него. Граф незаметно кивает капитану, и Майклу тут же нашли дело, сделав его ответственным за уровень киля, что никак не повлияло на восторженный писк и улыбку до ушей. Молодой граф Блуа немного устыдился своей боязни, выдыхая судорожно, пытаясь осмотреться вокруг. Впервые Этьен видит водную гладь не с берега, а с палубы корабля. Едва он делает шаг — палуба уходит из-под ног, а небольшая качка заставляет споткнуться. Генри вовремя обхватил талию юноши, не давая упасть лицом вниз, и засмеялся. — Ох, не смейтесь надо мной, граф. Я вам отомщу! Заставлю вас… Не знаю… Танцевать до упаду! — С тобой — всё что угодно, Этьен! — ещё громче смеётся мужчина, утягивая юношу за собой. — Пойдём, я покажу тебе самое важное место корабля — место, где крепится руль. Они идут вдоль борта, поднимаясь по короткой лесенке на широкий выступ, с которого всё видно как на ладони. Этьен замечает, что внешние края бортов закрыты щитами. — Так вот что значит «выставить щиты»? Это что-то обозначает? — В ранние времена это означало бы, что корабль военный и вышел в поход, за добычей. А сейчас щиты — просто распознаватели, указывающие, какому из родов принадлежит судно. Генри невероятно нравится любопытство юноши, и он готов часами рассказывать любимому истории. — А волк на парусе тоже что-то означает, или это для устрашения? — улыбается юноша, смотря на парус над их головами. — Волк — часть герба лордов Норфолк. Мои предки были из племени ицены, населявшего весь юго-восток Британии, и в язычестве их тотемным животным был чёрный волк — «хор вулк» — на британском диалекте ставшим «норфолк». — Так вот почему вас называют Чёрным рыцарем? — ещё шире улыбается Этьен. — На гербе Блуа тоже волк, но он держит в зубах королевскую лилию. Юноша радуется, что тоже может рассказать что-то занимательное мужчине. Отчего-то он горит желанием понравиться мужчине, удивить его чем-то... — Ещё при Гуго Капетинге мой предок спас одного из сыновей короля во время охоты, чем и заслужил лилию на гербе. — Но среди твоих предков, я так понимаю, не было моряков? — спрашивает Генри, пытаясь скрыть свою усмешку. — Нет, никого. — Этьен смотрит с прищуром, хоть и улыбается. — Я предупредил, граф, смеяться надо мной — вам же хуже! — Упаси Боже, и в мыслях не было, — широко улыбается мужчина. — Только скажи: тебе действительно страшно? Я велю пришвартовать корабль. — Не нужно. Не хочу лишать Майкла такой радости. Я привыкну. — Идём со мной, — чуть серьёзно говорит мужчина, обхватывая руку юноши. Он уводит его на нос корабля, огибая широкий парус и проводя по скрипучему борту. Здесь, у причудливо изогнутого форштевня в виде вытянутой морды собаки, граф забирается на выступающие лесенки, становясь на самый край борта, и протягивает руку юноше. — Смелее. Я не отпущу тебя, не бойся. Этьен боится, сам не понимая, чего более: пугающей высоты над водной гладью или столь явной близости мужчины. Но не отступает — сжимает протянутую руку, взбираясь на борт. Он думал, что будет стоять за Генри, но мужчина сразу выставляет его вперёд, а сам встаёт сзади, крепко обхватывая за тонкую талию. Дрожь проходит по телу юноши, и глаза сами собой закрываются от страха. Голос мужчины хрипит над розовым ушком, дыханием щекоча скулу: — Открой глаза, взгляни на реку. Тебе понравится, мой прекрасный. И Этьен смотрит. Дух захватывает в тот же миг, когда он открывает глаза. Корабль почти не качает из-за большой скорости, набираемой с каждым сильным, широким взмахом вёсел, и юноше кажется, что они просто летят над речной гладью. — Генри!.. — восторженно выдыхает юноша и жмётся ближе, трепетно обхватывая мужчину ладонями. — Что, мой прекрасный? — Это невероятно! Меня как будто ветер щекочет и река сама несёт! — Ты не представляешь, как это волнительно бывает в море. Я бы очень хотел… увезти тебя с собой, показать Ла-Манш, силу его волн, суровость ветра. Ты бы полюбил его так же, как и я люблю. Море просто невероятно! — Так вы меня любите или какие-то там волны? — смеётся Этьен, наигранно дуясь, и смотрит на мужчину через плечо. Генри смущённо свешивает голову. — Тебя. Так просто и коротко, а у Этьена сердце ёкает и падает куда-то вниз, будя стайку каких-то насекомых, что крыльями царапают и щекочут всё нутро. Вмиг становится жарко, хоть прохладный ветер реки овевает лицо и тело. С затаенным страхом Этьен понимает, что он счастлив — прямо сейчас и здесь счастлив! И от этого ощущения его накрывает такая нега, что он позволяет себе откинуть голову на плечо мужчины и накрыть руки, обнимающие его, своими руками. Он смотрит на реку, что искрится под летним солнцем, видит красоту природы вокруг, сотни раз наблюдаемую им, и всё сейчас абсолютно по-другому, словно в первый раз. — Хочу показать тебе море… вот точно так же, — шепчет мужчина, сильнее сжимая юношу. — О, граф! Вот так я бы не смог стоять. Там, наверное, ещё страшнее. Я совсем-совсем несмелый, — вздыхает Этьен, щекоча своими светлыми прядями щёку мужчины. — Ты очень смелый, — шепчет Генри, доводя до мурашек своим глубоким хриплым голосом, потираясь мягко о скулу любимого. — В тебе столько затаённой смелости, что ты и сам ещё не знаешь. Граф чувствует, как улыбается юноша, как напрягаются его упругие щёчки, и тихий хрип усмешки срывается с божественных губ. — Откуда вы знаете? — Знаю, — уверенно шепчет в ответ Генри. — Настанет день, и ты всех удивишь своей смелостью, приняв решение, которое изменит твою жизнь. И твоя решимость поразит многих, в том числе и тебя самого. Слова мужчины врезались в сознание юноши, но прямо сейчас, находясь в эйфории невероятной свободы и рук Чёрного рыцаря, Этьен не хочет думать о них. И не хотел до того самого дня.*
Печальный взгляд красивых глаз устремлён на реку, где белый парус с чёрным волком, катится по водной глади. Даже отсюда, со сторожевой башни Анжу, видно, сколь весело и волнительно тем, кто там находится. Александр замечает светловолосую макушку графа Блуа и неизменно следующего за ним темноволосого графа Райли. Радостные восклицания затихающим эхом доносятся до короля, что стал невольным свидетелем речной прогулки двух… Влюблённых? То, что граф Райли безумно влюблён, он почувствовал сразу, но было ли его чувство ответным — Александр не смог бы ответить однозначно. Однако быстро мелькающая по палубе тонкая фигура и звонкий смех юноши говорили о том, что ему сейчас с мужчиной однозначно хорошо. Вивьен стоит чуть позади короля, тоже любуясь картиной прекрасного летнего заката, и боится дышать от счастья за то, что у Генри с Этьеном всё хорошо. Да и сам он светится: от герцога за милю разит любовью, а нефритовое кольцо греет руку и сердце, подаренные любимому мужчине. О, Рене! Мужчина, без которого он больше не мыслит ни дня своей жизни! Сейчас он в лагере пилигримов — лорд Лаут всё время заманивает его туда тренировочными боями, военными смотрами, — и это немного беспокоит Вивьена. Но успокаивает то, что каждый вечер Рене возвращается в замок, в его объятия, в их постель, к его поцелуям. — Ваш друг верно счастлив сейчас? — тихо спрашивает король, чуть кивая на подплывающий к берегу корабль. Его невольно сорвавшийся горестный вздох немного волнует герцога, подметившего грусть и тоску в красивых глазах монарха. — Я бы очень хотел, чтобы так и было на самом деле. Генри… граф Райли не только мой кузен, но и замечательный друг. Он заслуживает счастья. — Я имел в виду графа Блуа, — поправляет Александр. — Он ведь тоже ваш друг? — Он мой лучший друг. Самый светлый и прекрасный человек, которого я знаю. Вот только не могу уверенно ответить на ваш вопрос, Ваше Величество. — Давайте оставим церемониал, прошу вас, просто Александр. Здесь никого нет, и за всё время нашего знакомства я очень привязался к вам как к хорошему другу. — Хорошо, — улыбается молодой герцог. — Тогда и вы называйте меня просто — Вивьен. — Так почему вы считаете, что граф Блуа не может быть однозначно счастлив, как и граф Райли? Поступок графа на турнире вдохновил меня. Я посчитал его выбор признанием истинных чувств, а не шуткой. Я прав, Вивьен? — Да, вы правы, Генри действительно любит Этьена. Вот только… — Юному графу претят такие чувства мужчины, — договаривает за него король, — это я тоже почувствовал. Но с тех пор прошло время, и сейчас, глядя на них, я не могу сказать, что граф так уж противится чувствам рыцаря, — мягко улыбается Александр, наблюдая за тем, как Генри на руках уносит юношу с корабля по трапу. — О, боже! Лишь бы всё сложилось! Боже милостивый, молю тебя! — Вивьен шепчет молитву, не веря собственным глазам. — Так волнуетесь за них? — смеётся Александр тихо, смотря на герцога, прикрывшего в молитве глаза. — Очень. Генри так долго скрывал, так любил отчаянно, но безнадёжно. Я был свидетелем его мук, которых он категорически не позволял облегчить, открыв глаза Этьену на его чувства. — Вот как? Давно? Безнадёжно? — король заметно призадумался, падая в свои собственные воспоминания, а секунды спустя продолжает совсем тихо: — Я тоже… знаю одного человека, который скрывает свои чувства. Вернее, не может быть уверенным в ответном чувстве и молчит, боится уже давно. Вивьен почему-то сразу понимает, о ком говорит король — о себе самом. Не замечать нежных взглядов монарха, которыми он ласкает Белого рыцаря, не видеть его тоски в отсутствии последнего, не слышать печальных вздохов, что слетают с уст Александра, невозможно. Король влюблён и, как становится понятно, уже давно. — А он… этот человек, о ком вы говорите, никогда не пытался признаться, хоть намекнуть? Может, тот, кого он любит, ждёт этого и тоже боится? — Я пытался, — выпаливает король, но быстро прикусывает язык, — то есть… он, тот, другой, пытался и даже чувствует в ответ тёплое и волнующее. Но ни слова, ни порыва в ответ не получает, и от этого так больно... Александр совсем сникает, жмурится, боясь появления слёз, кусает губы, чтоб не дрожали, и весь его измученный любовью вид столь несчастен, что Вивьен не выдерживает — подходит, мягко касается руки монарха, сжимая в знак поддержки, и шепчет тихо: — Если бы я встретил того, о ком вы говорите, Александр, того, кто так страдает от невысказанной любви, я бы сказал ему: «Признайся». Не нужно более ждать и терзать своё сердце. Уверен, что и тот, кого он любит, испытывает те же чувства, но что-то мешает ему — долг, иерархия, нерешительность, в конце концов. Нужно сделать так, как поступил Генри: признаться сразу, в открытую, чтоб не отвертелся. Может, он даже этого и ждёт — первого шага. — Вы правда так думаете? — Александр смотрит удивлённо, даже изумлённо. Как же он сам до этого не додумался? — Признаться самому? Может, и правда, если он узнает, как я… — король умолкает, робкая улыбка расцветает на его красивом лице, и пальцы, чуть дрожащие, сжимают в ответ руку герцога. — Спасибо. — Ох, что вы, монсеньор, — так же мягко улыбается Вивьен. — Я буду ещё более счастлив, если вокруг меня будет как можно больше счастливых людей. Я бы очень хотел, чтобы и вы были счастливы, Александр. — И я хочу, — окончательно смущается король. Их отвлекают звонкий смех юноши и радостные визги мальчика у ворот замка. — Вернулись. Без улыбки смотреть на них невозможно, — замечает Вивьен. Сердце его прыгает от радости за них, за Генри. — Они похожи на семью, — улыбается Александр, глядя на заезжающих в ворота замка. А герцог снова возносит молитву за то, чтобы они действительно стали таковыми друг другу.*
Дни летели сумасшедшим ярким калейдоскопом, и Этьен позволил себе отпустить всё и просто наслаждаться тем сумасшествием, что творится вокруг него. Каждый день рядом с Генри — новое открытие. Мужчина отменил свою поездку в Нормандию и не помышлял о возвращении в Британию. Когда-нибудь граф Райли вернулся бы домой, но не сейчас и не один: он испытывал не менее яркие эмоции от того, что происходило меж ним и Этьеном. Вся та нежность, вся забота, которой он хотел окружить своего возлюбленного, вырывались огромными тёплыми волнами, затопляющими всё вокруг. Не замечать чувств мужчины к юноше было невозможно — да он их и не скрывал! — но и выставлять любовь напоказ, делать из таких хрупких, нежных чувств представление, Генри не желал никоим образом. Его тихие, проникновенные признания находили благодатный отклик в юном, трепещущем от такого внимания сердечке юноши. Этьен не отталкивал, но и не проявлял никаких чувств, напоминающих ответную любовь. Всё, что он мог выразить, — это смущение, азарт и дикое волнение из смеси страха и желания. Генри не спешил, но и времени у него не было: рано или поздно он вынужден будет вернуться в Норфолк, а оставить любимого, не будучи уверенным в том, что в его сердце зародилась хоть крохотная искра любви, он не может. Поэтому, наверное, всё чаще в последние дни Этьен чувствовал со стороны графа некий напор, что выражался в более пылких признаниях, слишком близком контакте, красноречивых взглядах и касаниях. Это настораживало, но и было забавным. Порой юноша подыгрывал — томно поглядывал, ненароком касался, вздыхал тихо, когда мужчина в очередной раз шептал красивые признания, — а потом сгибался в безудержном хохоте, превращая всё в шутку и веселье. Вот только Генри потом становилось никак не весело. Внутри него копилось тяжёлое давящее чувство оскорблённого мужчины, чьи чувства не воспринимают всерьёз. Это было больно. И невероятно заводило. Однажды, после конной прогулки у побережья Луары, они поднимались по каменной лестнице, ведущей к покоям. Весь день молодой граф мучил Генри, доводя до позорного головокружения своей красотой. Этьен сиял в лучах закатного солнца, сводя с ума блеском льдисто-голубых глаз, в которых играли лукавство и озорство. Пухлые губы то и дело расплывались в яркой улыбке, графу Райли так и хотелось её поцеловать. Чуть загорелое нежное лицо сияло внутренним светом, а волосы в лучах закатного солнца отливали красным золотом, тяжёлыми мягкими прядями облеплявшими невыразимо красивое лицо. Чёрный агат серёжки поблёскивал в правом ушке, шёлковая рубашка со шнуровкой, под нежным голубым суконным жилетом, была распахнута до середины груди из-за жары, и сияние золотистой кожи, мелькавшей меж шёлка, буквально доводило мужчину до дрожи в коленях. — Ты сводишь меня с ума… — сорвалось с губ мужчины, и не различить тягучей страсти и томления в его голосе было невозможно. Этьен замер на мгновение, и мужчина заметил, как дрогнули ресницы юноши, а золотистая кожа стала чуть розовой от смущения. В следующее мгновение молодой граф засмеялся: — А давайте проверим, может, не только у вас такая реакция? Предлагаю так же подшутить над каким-нибудь… не знаю, прислужником например. Вот будет смеху… Но юноша не успел договорить — внезапно почувствовал затылком каменную стену, о которую его здорово стукнули. Генри крепко прижал его всем телом, захватив руки и зажав их над головой. Испуганные глаза столкнулись с тяжёлым, потемневшим взглядом мужчины. Этьен трепыхался, пытался вырваться из тисков рук, но Генри лишь сильнее зажал его, чуть толкнув бёдрами в пах. Юноша замер, пряча испуганный взгляд. — Вылюбить бы тебя прямо сейчас… у этой стены, — прохрипел мужчина, прикусив Этьена за щёку. — Может, тогда бы ты понял, как я умираю от желания обладать тобой. Граф выдыхает судорожно, но не может и слова вымолвить — лишь дрожит в руках мужчины. Но тот ослабляет хватку, отпуская руки и отходя от стены на полшага. Да только юноше не дают прийти в себя: широкие ладони мужчины обхватывают лицо любимого, так трепетно, мягко, заставляя смотреть в глаза. — Мои чувства — не шутка и не то, над чем следует смеяться. Не заставляй меня, любовь моя, показывать всю силу моей страсти, которую я сдерживаю из последних сил. Ибо близость с тобой — это испытание, которое я не пожелаю и врагу. Гореть и не сметь касаться, любить и не получать ответного чувства, — нет страшнее наказания для любящего сердца. А ты превращаешь всё в шутку. Может быть, моя любовь — грех для кого-то, но для меня она — самое прекрасное, что я испытывал когда-либо. Не смейся над моими чувствами, Этьен. Более юноша не смел играть с мужчиной, чью скрытую страсть успел ощутить на себе. Он стал осторожен, но в то же время внутри него всё клокотало от ощущения власти над мужчиной. Что будет, если он поманит, завлечёт?.. Хотя это не более чем бесовские нашёптывания, от которых Этьен старательно отмахивался. И всё же… порой он не мог вовремя спрятать лукавый взгляд, и мужчина ловил его. И чёрт с ним!*
Рене хоть и устал так, что мышцы ныли от долгих упражнений и ноги гудели от скачек на резвом скакуне, но был в приподнятом настроении. Очередной день в лагере крестоносцев был насыщенным. Киан был абсолютно прав: барон Тироли — лучший стратег и военачальник, которого ему когда-либо пришлось знать. Рыцаря влекло отнюдь не к показательным, а настоящим тренировкам, и вся эта атмосфера праздника мужской силы и доблести, дающая ощущение масштабности и грандиозности предстоящего похода, будоражила мужчину. Сейчас рядом с ним вышагивает Киан, и они почти не умолкая обговаривают следующие тренировки, какие-то моменты предстоящего похода. Внезапно ирландец не выдерживает и выпаливает: — Так жаль, что тебя не будет с нами в этом походе. Твоя сила и доблесть нашли бы достойное применение в сражениях! А ты вынужден чахнуть в замке под боком юного герцога… — Он мой возлюбленный, и быть рядом с ним — истинное счастье для меня, — непонимающе отвечает Рене, глядя на друга. — Но, признай положа руку на сердце, ты бы предпочёл уйти вместе со мной вслед за Белым рыцарем тому, чтобы остаться непонятно кем наследному герцогу, которого рано или поздно женят? Тебя в лучшем случае отошлют в гарнизон, дослуживать свой век вассальным рыцарем… Но Рене не дали ответить: раздался тонкий мягкий говор герцога Анжуйского, от чего сердце сероглазого рыцаря замерло. — Так вы думаете обо мне, лорд Лаут? Что я способен оставить любимых мной людей, попросту удалив их с глаз долой? — Виви, ты не так всё понял… — начал было оправдывать друга Рене, но Киан не дал договорить. — Мне жаль, герцог Блез, что вы стали свидетелем нашего разговора, но я могу повторить его и в вашем присутствии. Только запомните, что моё высказывание не касается лично вас, оно было общим. — И всё же, вы предполагаете, что у Рене будет именно такая участь, не так ли? — голос юноши холоден, а медовые глаза мечут молнии. — Это участь всех тех, для кого любовь… невозможна. Но я буду молиться, чтобы она обошла моего друга стороной. — И вы по доброте душевной завлекаете моего возлюбленного в поход, дабы миновала его злая судьба быть любимым мной? — выходит из себя Вивьен, всё меньше и меньше контролируя эмоции. — Вив? — Рене смотрит предостерегающе. — Успокойся, всё совсем не так. — Нет, мой друг, всё так. И вам, милорд, при всей вашей власти, не удастся удержать смелого духом рыцаря, если он всё же решится отправиться в Святые земли! Вивьен сникает. Чуть дрогнувшие плечи опускаются, а взгляд подозрительно блестит выступившей влагой. Слуги, что стали невольными свидетелями их разговора, не смеют и глаз поднять, прячась за гобеленами драпировок или ретируясь в проходах замка. У Рене сердце падает от вида возлюбленного. Он быстро подходит к нему, обхватывая руку, и обращается к своему другу: — Киан, ты не представляешь, насколько ошибаешься. Виви не нужно удерживать меня силой власти, он держит моё сердце силой своей любви. Если и суждено мне отправиться в далёкие края — неважно, с какой целью, — то только рядом с моим любимым, не иначе. — Я рад. — Киан выглядит абсолютно неубеждённым словами друга. — Позвольте откланяться, — и удаляется. — Оставь, Рене. Что скрывать? Твой друг прав: я заставляю тебя быть рядом со мной. — Ты сам знаешь, что это неправда. — Прости, прости, любимый. Я просто ревную… и злюсь. Ты всё время там, с ними, тебе там хорошо, лучше, чем со мной. — Ты знаешь, что и это неправда, — мужчина пытается обнять Вивьена, понимает, что их могут увидеть, но желание утешить сильнее. — Мне нигде не будет хорошо так, как рядом с тобой, ангел мой. Виви, не стоит ревновать и злиться из-за этого. Крестоносцы скоро покинут нас… — А если тебя заманят рассказами о славе и доблести во имя Господа, о далёких берегах, где Царствие небесное? Если ты уйдёшь с ними, оставишь меня… я не переживу. Тихий смех мужчины, что всё же притянул юношу к груди, заканчивается нежными поцелуями в щёку и в висок. Он шепчет, мягко обволакивая голосом, признания в любви и уверения в преданности, которым Вивьен, конечно, безоговорочно верит. Но зерно страха и сомнения уже закралось в его сердце. В сотый раз юноша жалеет, что поддался соблазну и пригласил короля Александра в Анжу, сделав свой замок его временной резиденцией. Бедное любящее сердечко сжимается от затаённого страха, что этим поступком он подписал себе приговор, лишающий его единственной любви, счастья. О, если бы знал юный герцог, что тот самый «приговор», где чёрным по белому записано имя наследника престола, прямо сейчас подписывается французским королём! О, если бы знал прекрасный юноша с медовыми глазами, что прямо сейчас из далёкого Прованса выехала пышная делегация, что везёт для него юную невесту! Но он не знает. И думать ни о чём подобном не хочет, заглушая непонятную тревогу страстными поцелуями и пылкими ласками, закрывая от всего мира свою любовь — пусть и совсем ненадолго — в спальне.
