Господин моего сердца

      

Париж. Франция. 1202 год

      Колокола Нотр-Дам-де-Шартра — величественного собора в пригороде Парижа — возвещают об окончании церемонии венчания дофина Франции герцога Анжуйского и графини Прованской. Великолепные витражи собора отбрасывают причудливые тени на холодный мрамор, пламя огромных свечей, разбавляющих сумрак кафедры, играет бликами на лицах людей, стоящих рядом, отражаясь в драгоценных камнях их украшений и свадебных нарядов.       Вивьен смотрит на что угодно — капители величественных колонн, барельефы каменных стен, продолговатые ряды нефа позади невесты, — но не на неё саму. Пусть она и прекрасна в своей юной девичьей красоте, с распущенными длинными русыми волосами и нежным цветочным венком на голове, в белоснежном подвенечном платье, но она — чужая для юноши. И, по-видимому, Элеонора это почувствовала за все те месяцы, что была рядом с женихом.       Торжественные слова священника проносятся эхом под сводами собора, когда юная невеста протягивает кольцо и застывает, заметив, что на безымянном пальце уже есть одно, с невероятным нефритом. Элеонора смотрит на Вивьена непонимающе, а тот лишь оттопыривает мизинец правой руки. Невесте ничего не остаётся, кроме как надеть кольцо на его, понимая смысл, вложенный в этот жест, — нежелание обзаводиться семьей.       Говорят, такова участь всех сильных мира сего — брак без любви и по расчёту, и так печально, что и эту пару она не миновала. И жених, и невеста, а теперь уже муж и жена, выглядели, мягко говоря, не самыми счастливыми молодожёнами. Но у родни молодого герцога, да и юной теперь герцогини, самые счастливые лица на свадьбе.       Этьен стоит рядом с женихом, улыбается мягко, поздравляет и желает счастья, а у самого сердце сжимается за друга. Прошло почти три месяца с тех пор, как Рене уехал, и юноше трудно вспоминать тот кошмар, пережитый его другом. Истерика и слёзы сменились такой апатией, что Вивьен отказывался есть, разговаривать, вообще двигаться, лёжа пластом на постели и остекленевшим взглядом смотря в окно. А вокруг — предсвадебная суета: портные, ювелиры, повара… герцогиня Блез, суетящаяся и контролирующая всё, но не обращающая на сына никакого внимания.       — Эти страдания от дьявола, — говорила она Этьену, пытавшемуся уговорить её проявить хоть каплю участия. — Мой сын расплачивается за свои грехи. Божья кара справедливого суда настигла его. Я могу лишь помолиться за его пропащую душу, чтобы Господь наставил его на путь истинный. Эта женитьба не только сделает его королём государства, но и спасёт его душу.       Жестоко слышать такие слова от родной матери. Но чего ожидать от женщины, что после смерти мужа стала так далека от сына, а уж после его «греховного влечения» и вовсе чуть ли не отказалась от него?       Сейчас, находясь рядом с другом в величественном соборе, в такой красивый и торжественный день, когда колокола вокруг звенят, и радостные крики гостей приветствуют молодожёнов, Этьен тоже радуется, надеясь, что с этого дня Вивьен всё же сможет поселить в сердце новые чувства и забыть о мужчине. Но только посмотрев в его печальные глаза цвета тёмного мёда и увидев всю глубину его боли, юноша понимает: не забудет, не сможет выбросить из сердца, ибо это самое сердце всё ещё в руках Рене.

*

      Свадебный пир отшумел. Молодожёнов проводили в опочивальню для первой брачной ночи, высоко держа над ними свечи. Родные и близкие молодой супружеской пары, довольно выпившие и потому разнузданные, позволяли себе похабные шуточки и наставления — что да как делать муженьку. Вивьена воротило от пьяных лиц, и только ясный взгляд друга да жёсткие, цепкие глаза матери позволяли ему сдерживать себя от вновь грозящей нахлынуть истерики.       По традиции родня уложила их на мягкую перину, прикрыв до пояса пуховым одеялом, и с пьяным громким гоготом скрылась за резной дверью, пожелав счастливой и удачной брачной ночи. Едва щеколда захлопнулась, Вивьен отворачивается от супруги.       — Спокойной ночи, — доносится из-под одеяла, обрывая все попытки новоиспечённой жены на дальнейшее общение.       Тишина повисает в супружеской комнате, лишь секундами позже Вивьен слышит тихое «Спокойной ночи, мой господин», кутаясь от этих слов сильнее, чтоб больше не слышать и не видеть её. Никто из них не шелохнулся, словно боялись малейшим шорохом нарушить тишину. Вивьен так и не заснул, смотря как догорает свеча у окна, как в этом самом окне появляются первые лучи рассветного солнца, и думая о том, что за судьба у него такая: смеётся над ним, испытывает его, а он ни на что не решается, не сопротивляется, пустив всё по течению. Где он ошибся? Когда упустил момент, что привёл его к тому, что происходит сейчас? Почему отпустил его, не вцепился зубами и ногтями, не приказал запереть ворота и не выпускать из замка? «О, Рене! О, любовь моя!» — юноша готов выть в подушку, лежа рядом с законной супругой, но думая о мужчине. Он слышит тихий, задушенный всхлип, понимая, что Элеонора тоже плачет, но ни утешить, ни приласкать её он не может… и не хочет.       Вивьен мягко поглаживает нефрит на пальце, прикрывая глаза и вспоминая тот счастливый момент, когда Рене подарил его ему. «С тобой, ангел мой» — слова мужчины столь отчётливо звучат в голове, что Вивьен прокручивает в мыслях снова и снова каждое мгновение того дивного утра его дня рождения. О, как он был счастлив тогда! И в своём нынешнем несчастии ему некого винить: он сам во всём виноват, ему и исправлять всё это.       «Я верну тебя, Рене! Чего бы мне это не стоило, верну тебя, любимый!» — клянётся юноша сам себе в тот момент, крепко сжимая кольцо в руках,

Долина Льежа. Фландрия. 1202 год

      Холодное осеннее солнце светит, но не греет. Александр сильнее кутается в меховую походную мантию, осматривая великолепные пейзажи Фландрии с её пологими холмами, покрытыми густым лесом, величественными снежными вершинами, сверкающими ледниками в лучах утренней зари. Середина осени окрашивает всё вокруг в мягкие золотисто-рыжие цвета, будь то листва деревьев или бескрайние луга, уходящие к горизонту.       Дорога была лёгкой, и путь воинов был продуман так, что продвижение дивизионов было быстрым, без проволочек. Александр знает, что всё это дело рук лишь одного человека — его верного рыцаря. На каждом привале его ждёт шатёр с горячими углями для обогрева воздуха и мягкой постели, вкусная еда и тёплая вода для омовения. (Таких удобств нет ни у одного из знатных вельмож, что возглавляют поход, — большинство из них нередко ночует под открытым небом.) Конрад заботится о нём, зачастую лишая себя и остальных хоть маломальского комфорта. Вот и сейчас, после длительного ночного перехода по долине Льежа, подъезжая к небольшой деревеньке под Хассельтом, король видит огромный шатёр с королевским гербом, разведённые костры и дюжину склонивших голову прислужников. Кай помогает спешиться своему королю, улыбкой приветствуя его. Рядом, припав на одно колено, стоит Киан.       — Мы хотели попрощаться с вами, мой король, — виновато улыбается юноша, пряча погрустневший взгляд за отросшими волосами.       — Ты покидаешь нас, Кай? С лордом Лаутом? Скоро ли вернётесь?       — Я постараюсь вернуться как можно скорее, мой король. Буду молиться о вашем благополучии. — Кай кланяется ещё ниже, давая понять, что большего он не может произнести.       Александр и сам всё понимает: у Белого рыцаря есть своя, тайная игра, которую тот вынужден разыгрывать за спинами всех, и его в том числе. Но король уверен в нём, потому что всё, что делает Конрад, делается лишь для его благополучия.       — Лёгкой дороги тебе, мой друг. Я буду молиться о благополучном исходе твоего дела и ждать тебя.       — Монсеньор Александр, — Киан склоняется перед ним, улыбаясь широко, распахивая полы мехового плаща, несмотря на холод, — я буду молиться о благополучном исходе нашего дела. Сама Судьба даёт мне возможность сделать это в Святая Святых.       — И вам моё почтение, лорд Лаут. Я буду молиться о вашем здравии.       — Лучше выпейте крепкого вина или белого эля, — смеётся ирландец, — тогда ваша молитва точно дойдёт.       — Хорошо, — легко соглашается Александр, — выпью за ваше здоровье, — и улыбается ему самой мягкой улыбкой.       — Мы присоединимся к вам уже в Венеции, мой король. Прощайте! — говорит юноша, кланяется почтительно и смотрит преданно в глаза, прежде чем седлать коня и отбыть с отрядом воинов.       Александр лишь печально глядит им вслед, не торопясь уйти в шатёр, как вдруг краем глаза видит Конрада, спешащего к нему.       — Мой король…       — Позже, я хочу отдохнуть, — не даёт договорить мужчине юноша, сразу же исчезая за пологом шатра.       У рыцаря в который раз разрывается сердце: его не хотят видеть!       С того самого дня в Анжу, когда истосковавшийся король не нашёл отклика у мужчины, Конрад наказан — его лишили милости видеть прекрасные глаза, слушать наедине чарующий голос и прикасаться поцелуем к божественной руке. Сколько раз его не допускали в шатёр к монарху, ссылаясь то на усталость и сон, то на занятость! И так целый месяц.       Того, что творится во влюблённом сердце Белого рыцаря, не знает никто. Его чувство — тайна, охраняемая так бережно, так трепетно… Но прямо сейчас мужчина сходит с ума, он больше не выдержит этого равнодушия! Твёрдой рукой Конрад отодвигает прислужника у входа в шатёр и решительно шагает вслед за королём. Он застаёт его у огня, протягивающим к пламени дрожащие руки, и лицо, прекрасное в своей печали и отрешённости, застывает в усталых чертах. Конрад снова перед ним коленопреклонённый.       — Мой король, через два дня мы будем в Монферратии. У вас будут какие-либо указания?       Александр оборачивается стремительно, и нежный карий взгляд смотрит взволнованно. Он молчит, не хочет говорить о том, что боится.       — Мой король?..       — Мой дом — место, где я хотел бы оказаться меньше всего. Я не уверен, что хочу снова лицезреть всё это.       — Ваш дом встретит вас гостеприимно. Это ваша земля и ваши подданные, они будут встречать своего короля как истинного освободителя.       Александр лишь горько усмехается, понимая, что и «гостеприимный дом» и «радующихся» королю-освободителю подданных обеспечит ему сам Конрад.       — То, что моя мачеха и мой брат скрылись в Ахене под боком императора, оставив эти земли, ещё не значит, что они мои. Увы, я король без королевства.       Горькая усмешка мелькает на красивом лице юноши, и он снова отворачивается от мужчины.       — Это скоро будет исправлено, мой король. Вы — единственный наследник этих земель!       Но Александр слабо отмахивается от его слов, стягивая с плеч дорожный плащ.       — Отдохни, Конрад. Я верю: свой долг в этой священной миссии ты сможешь выполнить. Оставь меня.       Секунды мужчина не шевелится, не спешит уходить, ждёт милости, но король снова отворачивается к огню, показывая, что разговор окончен. Александр слышит, как тихо вздыхает рыцарь за его спиной, чувствует его смятение и некую обречённость. Когда глухо бряцает кольчуга о меч рыцаря, юноша понимает, что мужчина поднялся с колен и уходит. И впервые за долгое время король думает, что лучше бы Конрад не спасал его, не освобождал из той башни, и он, Александр, погиб бы там, зачахнув от одиночества и тоски, но с мыслями, что где-то там есть человек, любящий его. Лучше было бы умереть с этой обманчивой надеждой, чем вот так всю жизнь мучиться от понимания, что его любовь безответна. Лучше бы он никогда не любил.

*

      Огромная долина наполняется воинами, что дисциплинированными отрядами располагаются по корпусам. Главнокомандующий объявляет о двухдневной подготовке к переходу по германским землям, и тут же рассылает гонцов к командующим дивизионами и командирам. Через час в шатре собираются чуть более двух десятков мужчин разных возрастов, титулов и происхождений — французов, британцев, фламандцев, ирландцев и англичан. Конрад смотрит на них пристально, никто и слова не произнесёт, пока он не разрешит. После докладов подчинённых рыцарь явно раздосадован и зол.       — При всей укомплектованности войско пилигримов насчитывает только семнадцать тысяч воинов, из которых пехотинцев — лишь девять тысяч. Где ваши хвалёные отряды кавалерии, что должны были нас ожидать у Бурже? Где табуны боевых лошадей, что должны были быть предоставлены в Сент-Катене?       Все молчат, а некоторые, осознавая свой промах, уже готовятся к наказанию.       — Молчите? А я скажу вам, где! — продолжает мужчина, всё больше повышая голос. — Графы Шомон и Нанси, виконт Альби — все они трусливо поджали хвосты, предпочтя спрятаться в своих норах, лишив войско пилигримов десятой части своих доходов. Но ещё хуже поступили правители Тулузы и Лангедока, что решили выступить в поход обособленно от войска пилигримов и самостоятельно отплыть к берегам Египта. О, они не знают, какой урон получат от своей необдуманной затеи: Египет давно откупился серебром, и ни один корабль не возьмет на борт крестоносцев.       — Мы не можем пополнять войско сверх того, что имеем, — всё же берёт слово один из командующих. — Все, кто принял Крест Папы, прибыли…       — Но этого мало! Нужны ещё люди, лошади, оружие!.. —       Все снова замирают, понимая, что главнокомандующий готов огласить решение.       — Поэтому я как наместник Папы Римского, как предводитель похода крестоносцев, принял решение — мы наберём недостающее войско и оснащение на тех территориях, через которые мы будем проходить. Я даю полную свободу отрядам забирать всё, что посчитают необходимым для нужд войска, будь то золото, серебро, припасы, оружие, кони…       — То есть разбой? Называйте как есть, главнокомандующий.       — Называйте это, как хотите, — цедит сквозь зубы рыцарь, взглядом буравя того, кто заговорил с ним в таком тоне. — Мне всё верно, если оно служит нашей святой миссии и поможет добраться до Святой земли и освобождения Гроба Господня. И запомните все: пятая часть вашей добычи принадлежит лично королю Монферратскому, десятая часть должна пойти в казну войска, всё остальное — ваше. Через два дня выступаем в долину Савои, затем идём через маркграфство Монферратии и Лигурии, далее, за две недели, мы должны обойти север Италии через Дженовию и Эмилию и выйти к Венецианской республике. У нас не более месяца, чтобы увеличить войско и накопить необходимую сумму на корабли. За ослушание и самоуправство всех неминуемо ждёт наказание.       И всё же, большинство восприняли приказ главнокомандующего воодушевлённо. Рыцарь хоть и называется благородно, но в большинстве своём он — всё тот же разбойник, только «голубых кровей».       Генри слушает слова Белого рыцаря, понимая их оправданность. Времена требуют соответствующего выбора, и обвинять их предводителя в принятии решений, лишённых благородства, никто не имеет права. Он остаётся с Конрадом, когда остальные покидают место совещания: ему нужно поговорить с предводителем.       — Ты тоже против «разбоя» благородных рыцарей? — усмехается мужчина, устало стаскивая кольчугу и взъерошивая белые пряди волос.       — Нет. В данной ситуации это правильное решение.       — То есть ты не осуждаешь? — с подозрением спрашивает Конрад, смотря исподлобья.       — Не так много времени прошло с последнего похода крестоносцев, десять лет — не такой уж и большой срок. И, думаю, люди до сих пор помнят опустошающие набеги пилигримов, совершающих это во имя Господа нашего. А ведь тогда войска возглавляли благороднейшие правители мира, в храбрости и доблести которых ни у кого не было сомнений. Но и тогда грабежи были оправданы. Что уж говорить про сейчас?       — Ты меня пытаешься оправдать? — ещё более подозрительно косится Конрад, подзывая слуг для совершения омовения. — Разделишь со мной завтрак? — приглашает он мужчину к столу.       — С удовольствием. И мне нужно обсудить с тобой кое-что.       Конрад знает, о чём будет разговор. Всё это время он видел спокойствие и сосредоточенность графа, понимая, что Генри предпочёл путь наименьшего сопротивления. Чем быстрее он выполнит свой долг в походе, который к чертям ему не нужен, тем быстрее он покинет это место. Вот только отпускать его Белый рыцарь не намерен.       Уже за столом, поедая холодную оленину, свежий рассыпчатый сыр и мёд, запивая его диковинным чаем, Генри всё же озвучил то, что его давно волновало:       — У нас нет столько серебра, Конрад, — говорит он и смотрит спокойно, хотя голос его напряжён. — Двадцать тонн — как ты себе это представляешь? Даже если каждый участвующий в походе дворянин отдаст все свои ценности, даже если мы огнём и мечом пройдёмся по южно-германским территориям, у нас не будет столько денег.       — Не будет, — спокойно соглашается Конрад, пронзительно смотря на собеседника.       — Почему мне кажется, что к решению этой проблемы я буду иметь непосредственное отношение? — чуть тише озвучивает Генри, не сводя с беловолосого взгляда.       — Ты должен поддержать меня в том решении, которое я озвучу, даже когда все будут против. Если ты и твои отряды будут на моей стороне, остальные не посмеют пойти против.       — Киан?.. — спрашивает граф: он уверен, что и его друг не отступится от Белого рыцаря.       Быстрый ответ Конрада уверяет Генри в верности его предположений:       — Он со мной.       — Я поставлю условие…       — Знаю я твоё условие, — тихо смеётся Конрад, видя абсолютное нетерпение мужчины вернуться в Анжу.       — После Венеции, — начинает вкрадчиво Генри, — я оставляю тебе отряды и ухожу. И ты не остановишь меня.       — Хорошо, — после нескольких секунд тишины отвечает беловолосый.       Ложь. Полный обман, а Конрад даже глаз не отводит, ни один мускул не дрогнул на суровом лице. Так что пусть пока и Генри будет обманываться надеждами, которых у него нет.

Анжу. Франция.1202 год

      Тоскливые осенние дни сменились не менее скучными зимними. Этьен не находил успокоения ни в чём — ничто не привлекало его интереса надолго: ни книги, ни стрельба, ни конные прогулки. Всё больше времени юноша проводил в Анжу, но иногда и Вивьен мог заявиться в Блуа, оставив в одиночестве свою супругу. Они находили друг в друге некое успокоение, и глаза Виви, в которых, казалось, боль поселилась навечно, давали понять, что всё это было не сон — этот турнир, признание, Генри…       Когда Этьен понял, что мужчина просто исчез, и его нет в замке, он испугался. Не описать то утро, когда он нашёл сломленного горем друга, что, запинаясь и рыдая, рассказывал обо всём. А после оба узнали, что и Генри, и Рене ещё накануне отбыли в лагерь крестоносцев и не вернулись. То, как стремительно ускакал Вивьен в опустевший лагерь, ту удручающую картину оставленного крестоносцами места Этьен не забудет никогда. Тогда его собственное непонимание и обида померкли на фоне неподдельного горя его друга, что, казалось, потерял саму жизнь, её смысл. Немного позднее Вивьен получил письмо от Генри, и Этьен узнал причины, из-за которых мужчине пришлось покинуть Анжу, но даже это не объясняло того, почему Генри не оставил письма ему.       Обида сменилась злостью — на мужчину, что, по мнению Этьена, просто обманул, поиграл, а может, и посмеялся; и на себя, за то, что дал себя утянуть в пучину непонятных чувств. Но в глубине сердца Этьен понимал: всё это неправда. Генри любил его. Невозможно смотреть такими глазами, не испытывая искренних чувств, шептать слова любви, идущие из самого сердца, целовать так, что ноги от слабости не держали. Так что юноша выдыхал печально и скрепя сердце признавал: меньше всего ему нужно злиться на Генри. Лучше на себя, за то, что слишком глубоко упал в его прекрасное и нежное чувство, за то, что позволил себе влюбиться.       Да, Этьен влюбился. Он признаётся себе в этом, находясь наедине сам с собою, в тишине и сумраке комнаты, когда мелкий снег за окном кружит и луна еле светит в тёмном небе. Тогда, лёжа в мягкой и тёплой постели, юноше показалось, будто всё это — жаркое лето, турнир, бал и торжество, тёплая река, поцелуй и признание — всё это было в какой-то другой жизни, безвозвратно ушедшей. И теперь мысли разрывали его светловолосую голову: к чему всё это было, если судьба развела их друг от друга, если чувства так и остались не озвученными до конца? Может, Генри забыл уже о нём или вспоминает с усмешкой? И что ему делать со своими собственными чувствами, что, кажется, становятся лишь сильнее день ото дня?       В один из зимних холодных дней Этьен пришёл к реке, помутневшей и рябившей под морозным ветром. Он увидел небольшие лодки и вёсельные судна, что проплывали вдалеке, и вспомнил, как они с Генри и Майкли плыли на корабле. Тогда он сильно боялся, но помнит каждый момент, проведённый рядом с мужчиной. «Хочу показать тебе море… вот точно так же, — голос Генри так отчётливо звучит в голове, что юноша жмурится от мурашек по коже и жар протекает по телу, несмотря на холод. — Я бы очень хотел… увезти тебя с собой, показать Ла-Манш, силу его волн, суровость ветра. Ты бы полюбил его так же, как и я люблю».       — Люблю… — тихо шепчет юноша, закрыв лицо руками, и так обидно и горько шептать столь долгожданные слова в пустоту, когда впервые в жизни хочется сказать их одному единственному человеку.       Именно тогда Этьен принял решение, озвучив его в тот же вечер своему другу:       — Я хотел бы поехать в Норфолк, — тихо, но твёрдо говорит он. — Мы можем поехать туда вместе, Вив? Хочу повидать Майкла. Хочу увидеть его дом. Я… хотел бы…       — Увидеть его? Увидеть Генри? — Вивьен затаив дыхание смотрит на своего прекрасного друга, видит столь неприкрытые чувства...       — Очень, — выдыхает Этьен, словно признаётся в своей слабости. — Он говорил, что хотел бы отвезти меня с собой, в свой дом. Он обнимал меня… и шептал, что я обязательно полюбил бы его дом.       — Этьени, о, как мне жаль, что вам пришлось так расстаться. Боюсь даже представить, что пережил Генри из-за вынужденного расставания с тобой, — Вивьен порывисто обнимает друга, сам нуждаясь в утешении.       — Я не знаю, Виви… Столько лет молчал, а потом нахлынул, как ураган, — ворвался в моё сердце, разбередил там всё — и исчез. А я здесь мучаюсь от непонимания и обиды: зачем всё это было, зачем все эти чувства, если теперь так больно? Но я очень хочу к нему домой, даже если его там нет.       Предательские капли стекают по бледным щекам, и юноша пытается спрятать их от друга, стесняясь своей слабости.       — Ты хоть понимаешь, до чего он меня довёл? — усмехается он сквозь слёзы. — Я влюбился в человека, которого боялся и ненавидел каких-то чёртовых полгода назад!       — Я так рад, Этьен, — Вивьен тоже плачет и смеётся.       — Чему ты рад, дурак? — юноша сжимает друга сильнее, и сознание того, что он глубоко счастлив и несчастлив одновременно, заставляет его дрожать.       — Что ты влюбился, — выдыхает Вивьен, — что в твоём сердечке есть тепло и желание, что ты счастлив.       Этьен начинает смеяться, пытаясь кивать головой на плече друга.       — Счастлив, очень счастлив, хотя радоваться нечему: мне кажется, он бросил меня.       — Нет. Здесь что-то не то. Не поверю, что Генри мог не написать тебе. Да я готов поклясться, что он о тебе думает и днём, и ночью, ищет возможности вернуться, в отличие от Рене!       Этьен затихает, осторожно поглядывая на друга.       — Виви, я уверен, что Рене сожалеет о своём поступке и непременно хочет вернуться.       Но Вивьен в ответ говорит такое, что мурашки идут по коже юноши.       — Это я его верну. Чего бы мне это не стоило. Из-за меня он ушёл: я его не удержал, позволил уйти, просто смотрел как он уходит… Я всё жду чего-то, хоть сам не понимаю, чего именно. И мы поедем в Норфолк нынче же. Можешь собираться, проведём там всю зиму.       Когда любовь захватывает сердце, а разум затапливает нежность к одному единственному человеку, все разговоры о нём, все желания и фантазии кажутся реальными, воплотимыми. Не может судьба столкнуть двух людей стремительно, крепко связав чувствами, просто так. Не должно быть так, чтобы любовь, лишь коснувшись сердца, исчезла без следа. И Этьен будет ждать. А то, что судьба их снова сведёт, не вызывало у него никаких сомнений.       — Видимо, это судьба.

Пустыня Эс-Сувейда. Айюбидское царство. 1202 год

      Ночь накрывает барханы Сувейды, превращая их в чёрные холмы. Казалось, в пустыне должна быть полная тишина, но она так многоязычна: в постоянном движении барханов, в сухом шёпоте ветра, тихих перекатах курчавки — давно мёртвого кустарника, разбрасывающего свои семена. Сейчас тишину сувейдской пустоши прорезают звуки мизхара, чей глухой стук задаёт ритм нашаткару и скрипке. Музыка льётся по барханам, услаждая слух юного падишаха. Вокруг стоят шатры, шелестя тканью и знамёнами, ярко горят костры в огромных медных чашах, мягкие ковры расстелены прямо на горячем песке, а на них — разнообразие блюд и напитков.       Тамир сидит на мягких подушках полулёжа, наслаждаясь прохладой ночи. Сегодня, после долгого перехода из Эр-Раха в пустыню, юноша понял одно: он готов скитаться по миру босым и бездомным, если только рядом с ним — с мужчиной, от одного взгляда которого он плавится сильнее, чем от полуденного солнца пустыни.       Они объездили за эти два месяца бок о бок всю долину Идлиба, Хама и Дарья, направляясь через пустыню в Дамаск, а после им нужно направиться на север до Триполи, и Тамир готов повторить этот действительно трудный переход, если Айман всё время будет рядом. Он никогда не был столь долгое время со своим наместником, не разговаривал с ним так много, не сидел рядом, иногда позволяя себе уснуть на его широком плече, не смотрел так волнительно в эти бездонные чёрные омуты.       Айман присаживается рядом, сразу же протягивая молочный шербет и вальяжно располагаясь на подушках, словно большой чёрный кот, вытягивая длинные ноги, опираясь на сильные руки, согнутые в локтях. Он широко улыбается падишаху и открыто любуется юношей, что, несомненно, красив. Тамир снимает чалму, распуская каштановые кудри, оголяет плечи, руки, сняв верхний дишдаш, и сбрасывает сандалии с ног, открывая изящные щиколотки в тонких золотых браслетах. Его яркие, охристого цвета шаровары, вышитые золотыми нитями, струятся по бёдрам, тонкий белый жилет обхватывает узкую талию. Открытая шея и плечи сияют мягким загаром в свете пламени костров. Подведённые сурьмой глаза горят изумрудным огнём, высокие скулы подёрнуты лёгким румянцем, идеальный разлёт тёмных бровей застыл в задумчивости, заставляя маленькую морщинку появиться меж них. Губы блестят от влаги сладкого шербета. В ушах его — длинные золотые серьги, на запястьях — браслеты, тоже из ярко-жёлтого металла, в каштановых кудрях — тонкие золотые нити, и сам он весь сияет звездой.       — Ты прекрасен, Тамир, — срывается с губ мужчины, заставляя вздрогнуть падишаха и посмотреть ему в глаза.       — Что? — непонимающе вскидывает брови юноша.       — О чём ты думаешь в столь дивную ночь, что даже моих слов о твоей красоте не слышишь? — Айман усмехается, как всегда.       — Я… я задумался, Айман. Мне кажется, нам нужно привлечь в союзники северные провинции Мадинат-эт Таурья. Мы можем направить послов в Ракка и Алеппо…       — Тамир, остановись, предоставь всё мне. Ты не должен думать столько об этом.       — Сколько у нас конницы? На севере самые сильные лучники, нам нужно нанять их…       Мужчина цокает недовольно, слегка качая головой, поводит рукой в воздухе, давая знак своим слугам, и те тут же подносят новые блюда, а вокруг костра высыпают гибкие танцовщицы, быстро и под ритм бубна перебирая босыми ногами.       — Не стоит, мой падишах, утруждать себя столькими заботами. Едва вернёмся в столицу, я снаряжу послов в северные провинции, а ты отдохнёшь. Лучше насладись вкусной едой и приятной музыкой, пусть твои дивные глаза усладят прекрасные танцовщицы, — шепчет Айман вкрадчиво, чуть придвинувшись и касаясь мизинцем тонкой щиколотки юноши.       Дрожь проходит по телу падишаха от одного этого прикосновения, а в горле тотчас же пересыхает. Он запивает шербетом волнение, стараясь не смотреть на мужчину, что присел, скрестив ноги, смотря на танцующих девушек.       — Принесите мне Куки, — тихо озвучивает своё желание падишах, и Гела, всё это время стоявший невидимой тенью за спиной юноши, передаёт чуть подросший комочек рыжей с тёмными пятнышками шёрстки.       — Куки, мой котёночек, — прижимает к себе ягуарчика Тамир, — хочешь мяса? Хочешь покушать со мной, мой мальчик? Мой сильный и смелый малыш Куки, — мурлычет юноша.       Гела прыскает со смеху, пряча ладонью улыбку, из-за двусмысленности слов падишаха.       — Куки, ты такой красивый, а вырастешь — будешь опасно красивый. И только мой.       Тамир цепляет длинными тонкими пальцами кусочки жаренного на вертеле мяса, вскармливая зверёныша, а тот, довольный, облизывает шершавым язычком его пальцы, вызывая щекотку и смех у юноши. Падишах на время отвлёкся от всего, играясь с пушистым ягуарчиком, перебирающего лапками в попытке вскарабкаться на плечи хозяина.       Музыка стала ритмичнее, а улюлюканья музыкантов — громче. Языки пламени играют на полуобнажённых телах стройных танцовщиц, что движутся в хаотичном ритме, каждая стараясь привлечь внимание мужчин. Лишь долгие секунды спустя Тамир замечает, что Айман глаз не сводит с танцующих девушек, откровенно любуясь ими, осматривая с ног до головы. Одна из них подходит, грациозно качая бёдрами, улыбается мужчине, привлекая всё его внимание.       Тамира аж молнией прошибает насквозь от осознания, что Айман смотрит… не просто смотрит, любуется кем-то другим, и не просто кем-то, а красивой девушкой. Ревность накрывает юношу удушливой волной, лишая разума и провоцируя на необдуманные действия. С секунду он смотрит, как сияют восхищением глаза халифа, а после взрывается гневом, бросая в танцующих девушек кубок с напитком. Те, с визгом прикрывая лица руками, замирают.       — Пошли все вон! С глаз моих вон!..       Повторять не нужно, и с испугом девушки разбегаются, прячась в шатре гарема, а музыканты поспешно убирают инструменты. От испуга прислужники падают ниц, не смея глаз поднять.       — Мой господин? — взволнованно шепчет Гела, склонившись перед падишахом, а сам       Тамир замирает с искажённым от гнева лицом, тяжело дышит. Он кидает взгляд на Аймана, что смотрит в ответ с усмешкой, гордо вздёрнув подбородок. Падишах не говорит ни слова, лишь, поджав губы, сжимает Куки в руках, пока тот не запищал от боли. Юноша поднимается стремительно, удаляясь в свой шатёр, и Айману показалось, что в изумрудных глазах заблестели слёзы.       Это была самая ужасная ночь в жизни юного падишаха — так он ещё не страдал от собственных чувств. Его выворачивало наизнанку от понимания, что Айман никогда не будет принадлежать ему, что он, Тамир, не имеет права так ревновать. Халиф — сильный и здоровый мужчина, с потребностями, что продиктованы самой природой. Так на что он надеется? Что мужчина выберет не красивую и здоровую девушку, а его — юношу, неспособного дать всего того, что может подарить женщина — страсть, удовольствие, потомство?.. Что он может дать, кроме никому не нужной любви, которую и выразить нельзя, ибо страсть мужчины к мужчине — грех, за который оба сгорят в аду без права на возрождение души.       Судорожный вздох вперемешку с отчаянным всхлипом, что срывается с губ, заставляют юношу дрожать.       — Мой господин, — обращается к нему Гела и смотрит жалостливо, не зная, как помочь своему прекрасному и несчастному падишаху, — не нужно так выдавать себя, выказывая свою ревность…       — Думаешь, он не знает? — ещё отчаянней всхлипывает Тамир, не скрывая слёз. — Знает, прекрасно знает и чувствует, что я… люблю его! Ненавижу!       — Так любите или ненавидите? — по-доброму усмехается синеглазый юноша, мягко обхватывая руку падишаха.       — Люблю, — беззвучно плачет тот, покусывая губы от бессилия. — Ненавижу это чувство: когда безысходность охватывает меня, когда понимаю, что нет надежды, и я никогда… не буду принадлежать ему, как и он мне. Нет хуже чувства, чем то, когда сгораешь от невозможной любви, от понимания, что ничего не будет.       — На всё воля Аллаха. Смиритесь, мой господин, пусть всё идёт своим чередом.       — Ты хочешь сказать, что столь греховное чувство даровано мне Всевышним? — горько усмехается юноша. — Что Он одарил меня своей милостью, внушив влечение к мужчине? Скорее, это чувство от беса, чем от Всевышнего.       — Не говорите так, мой господин, — тихо смеётся Гела, а Тамир по-детски жмётся к груди своего телохранителя, вытапливая слёзы. — Разве может быть от беса столь прекрасное чувство, как любовь? Разве может шайтан внушить нежность и заботу о любимом человеке? А ведь вы делаете именно это — оберегаете его, защищаете, любите.       — Гела, я ревную его ужасно. Я умру, если Айман посмотрит на кого-то другого! Это тоже от Всевышнего? Аллах покарает меня за столь чёрное чувство.       — Ревность — не зависть. Ревность — это беспокойство сердца, влюблённого сердца! А ваше сердце любит без меры, вот и беспокойство столь же… необъятное.       Тамир затихает, откидывая голову на плечо своему телохранителю, что уже давно не просто хранитель тела падишаха, но и верный страж его сердечной тайны, его друг. Он думает о том, что Гела прав. Что его любовь к Айману не может быть от дьявола, что столь нежное чувство есть дар небес. Только сможет ли он его уберечь? Кошмары больше не мучили его в эти месяцы, но где-то в глубине души юноша понимал: это не конец, а лишь начало, и пророчество колдуньи он не забыл.       — Он здесь, — шепчет Гела тихо, отвлекая Тамира от раздумий.       — Что? — непонимающе смотрит падишах, утирая дорожки высыхающих слёз на щеках.       — Айман сидит у вашего шатра, мой господин, и не уходит.       — Ч-что ему нужно?       Но Гела лишь пожимает плечами.       — Не хочу его видеть. Не пускай его сюда.       — Как прикажете, мой господин.       Синие глаза юноши вопрошающе смотрят в изумрудные, но Тамир отворачивается от входа в шатёр и падает на подушки, показывая всем своим видом, что собирается спать.       Гела лишь усмехается тихо: «Сущий ребёнок, хоть и падишах», но присел всё же у входа, пальцем чуть отодвинув полог ткани. Айман сидит не шелохнувшись, в темноте невозможно различить выражение его лица, но чуть сгорбленная фигура и поникшая голова говорят о глубокой печали и раскаянии. Юноше невероятно грустно за обоих, только их любовь вызывает у Гелы лишь сожаление, ибо сколь не была бы она сильна — она невозможна, ни здесь, ни где бы то ни было ещё. Но всё же он верил, что это чувство дано им не просто так, верил, что это действительно благословение Аллаха, иначе бы не сделал того, что делает прямо сейчас.       — Эй… — зовёт он мужчину.       Айман вскидывает взволнованный чёрный взгляд на телохранителя, вот так запросто подзывающего его. Юноша манит его пальцем, и мужчина подчиняется, чуть ли не ползком пододвигаясь к пологу шатра. Гела ничего не говорит, лишь синим взглядом зыркает на лежащего спиной к ним юношу, и мужчина всё понимает, благодарно смотря на телохранителя.       — Не делайте ему больно, господин. Это единственное, о чём я вас попрошу, — шепчет Гела тихо, боясь разбудить уснувшего падишаха, и, получив в ответ благодарный, красноречивый взгляд мужчины, обещающий все блага мира, бесшумно уходит.       Айман замирает на секунды, сидя на коленях перед своим любимым, а после ложится рядом, тихо опускаясь на подушки. Он не может коснуться его сейчас, но прикоснуться словами, окутать своей любовью, накрыть своей нежностью — может.       — Тамир, — шёпот касается юноши совсем легко, не вызывая беспокойства спящего, — прости меня. Я не могу сказать этого, глядя в твоё прекрасное лицо, ни под солнцем, ни под луной, ибо это будет признанием того, что я испытываю к тебе. Прости меня, пока ты спишь, пока мой голос звучит в твоём сне, пока я рядом с тобой так близко и пока никто не видит. Но видит мой Бог, видит и знает, как я тону в тебе. Прости меня и за это. Я же вижу, что я — причина всех твоих волнений, прекраснейшее из творений Всевышнего.       Айман выдыхает слишком громко, так, что от горячего дыхания чуть колышутся каштановые кудри, и мужчина не может отказать себе в слабости коснуться этих прядей, мягко пропуская их меж пальцев, но тут же убирает руки.       — Тамир… — снова раздаётся хриплый шёпот, и столько отчаяния в голосе мужчины, что ему самому становится невыносимо жаль невысказанных слов, не озвученных до конца чувств. — Я буду рядом с тобой до конца моих дней, сколько бы мне не отвёл Всевышний на этом свете, я буду рядом.       Пусть тишина льётся меж них сейчас, лишь сердце халифа отбивает ритм сладостного чувства и лёгкий стрекот пламени от углей в медных чашах прорезает молчание. Да душа всё не умолкает — всё шепчет и шепчет слова признаний другой душе, переплетаясь с ней крепко. Век бы так лежать рядом, забывая обо всём на свете, встречать рассветы и закаты, слушать голос и самому шептать…       Гела мягко касается плеча халифа, лёгкой улыбкой и виноватым взглядом показывая, что время вышло, и Айман подчиняется: едва шелестя шёлковыми одеждами, выходит из шатра падишаха.       Долгие секунды спустя Тамир медленно оборачивается, смотря на своего прекрасного друга сияющими счастьем глазами. Губы юноши дрожат, и сам он весь дрожит от невероятного ощущения.       — Не знаю казнить мне тебя или наградить. Ты пропустил его ко мне, нарушив мой приказ, и сделал меня самым счастливым на земле. Я думал, что умру, захлебнусь от его голоса, от его теплоты и чувства… я так счастлив, Гела!       Сбивчивое признание падишаха смешит синеглазого юношу, сидящего перед своим повелителем с сияющими от радости глазами.       — Мой господин, всё ради вашего блага, — кланяется он.       — Когда-нибудь я отблагодарю тебя, Гела, подарив такое же счастье.       — Я уже счастлив, находясь рядом с вами, мой господин. Большего не надо.       Говорят, ангелам дано право делать счастливыми людей — дарить тепло, давать надежду, обещать блаженство. И в этот момент Тамиру показалось, что перед ним действительно сидит ангел. Как иначе назвать этого прекрасного юношу, вернувшего ему, казалось, саму жизнь? Айман любит его! Пусть он это не сказал прямо, но по-другому не может и быть.       Рассвет над пустыней в то утро был невероятно алый, что вызвало изумлённые возгласы караванщиков. Ясное небо, словно розовый шёлк, расстилалось над ними, а барханы стали охристыми и белыми, превращая пустыню в сказочную картину.       Тамир, весь в белом, закрывает лицо краем чалмы, пряча под тканью яркую улыбку, а под ресницами — сияющие счастьем глаза. И если это не любовь, тогда что? Что ещё может быть столь очевидным, сколько не прячь? Что ещё может быть столь сильным, сколько не сопротивляйся?