Господин моего сердца

             Вокруг такая тишина, что уши режет безмолвием, или Александр совсем оглох. Ведь так не бывает: зимний лес должен шуметь, ручей подо льдом — журчать, холодный ветер — подвывать, да и сотни людей вокруг не издают ни звука — ни разговоров, ни бряцания оружия, ни ржания коней не слышно. Александр понимает, почему это безмолвие давит, почему ему заложило уши немым молчанием, — он дома! В самом ненавистном и пугающем месте для него на земле. Кто сказал, что родной дом — это тепло, уют, забота, любовь? Если дом действительно место, где должны обитать эти чувства, то у Александра никогда его и не было.       Принц никогда не был счастлив здесь — ни в детстве, ни в юности. Он не видел любви между родителями, как и любви от родителей. Отец ненавидел его мать, а мать отвечала ему тем же. Ненужный ребёнок, вынужденный ребёнок, рождённый постольку поскольку — так должно было стать — зачатый в насилии, произведённый на свет в дикой боли женщины и пьяном хохоте мужчины. Удивительно красивый ребёнок, словно цветок — нежный, мягкий, ласковый — будто абсолютный противовес той жестокости, в которой родился. Его выходила кормилица, пеленала прислужница, учил ходить престарелый стражник в замке, а он отвечал им детской любовью, простой и бесхитростной. Он и родителей любил, улыбался им, даже когда получал оплеухи и тычки ногами, прогонявшие его прочь.       Отец не перестал бить его, даже когда наконец развёлся с женой, удалив её из замка. Александру тогда было уже десять лет. Через год король женился снова, на очень миловидной и ласковой женщине почти вдвое моложе него, и отец попросту забыл о сыне. И что было хуже для сердца мальчика: пусть жестокое, но всё же внимание родителя, или полное забвение — Александр не знал. Даже сейчас, в возрасте двадцати четырёх лет, он тосковал по умершим родителям.       Оба умерли от своих же грехов: отец — от пьянства и последующей за ним подагры, мать — от бессильной злобы и вечного самоедства. Только в последний год жившая в одиночестве мать, видимо, желая облегчить перед смертью свою душу, попросила прощения у сына, каясь в жестоком равнодушии. Александр простил, но ребёнок внутри него всё ещё сжимался и плакал от обиды, прощаясь с матерью.       — Мой король? — глубокий, обеспокоенный голос Белого рыцаря, заставляет юношу очнуться от своих мыслей, и в тот же миг все звуки мира возвращаются к нему. Конрад знает, о чём думает его король, что именно вспоминает его любимый, но он не хочет, чтобы тени прошлого накрыли прекрасное лицо. — Посмотрите, мой король, — долина Монферратии и крепость Казале… Ваш дом.       Всадники поднимаются на пологий холм, замирая на возвышенности. Вокруг на поднятых пиках развеваются знамёна, доспехи сияют под зимним солнцем, — Александра окружают сотни и тысячи воинов. На голове у него корона, рубиновое свечение которой слепит глаза, а справа стоит верный рыцарь — и этого более чем достаточно, чтобы гордо поднять голову, расправить плечи и выступить навстречу демонам прошлого. Здравствуй, дом!

*

      Генри, возможно, заметил это ещё в Анжу, но, ослеплённый чувствами к своему возлюбленному, не мог смотреть по сторонам, а если и видел что-то, то в его сознании, полностью занятом юным графом Блуа, не было места для обдумывания чужих поступков, слов, взглядов. Теперь же, два месяца находясь бок о бок с Конрадом, он видит, как горит чёрный взгляд Белого рыцаря, блуждающий по лицу короля Александра, чувствует, как прерывается дыхание мужчины, когда он преклоняется перед ним. С каждым днём граф видит трепет барона, его неподдельное беспокойство, заботу о безопасности и комфорте своего короля. Он не может не замечать, что на столе у монарха всегда свежая и изысканная еда, фрукты и овощи, непонятно откуда доставаемые в этих глухих и малолюдных местах. Шатёр короля уже стоит обустроенным на каждой их остановке, а в нём — самая настоящая кровать, которую собирают и разбирают каждый раз. Вокруг Монферратского всегда десятки слуг, в то время как любой благородный рыцарь дворянского происхождения имеет не более трёх. И неважно, что на военном походе комфорт — это последнее, о чём должен беспокоиться пилигрим. Конрад заботился о своём господине.       Лишь позже Генри сопоставляет факты и поступки Белого рыцаря. Ему не составляет труда соотнести турнир в Анжу, договор с Людовиком и привлечения войска во Фландрии. И теперь он желает узнать, каким образом Белый рыцарь стал наместником Папы Римского, предводителем похода. Да, он слышал о видении и Божьем гласе в нём, но как ему удалось дойти до самого Ватикана, не прослыв блаженным или просто сумасшедшим? Ведь Папа не просто поверил ему, а одарил Крестом, снабдил серебром и отрядами воинов-священнослужителей. Догадаться об истинной цели священной войны — дело несложное. Примеры былых крестовых походов, окончившихся образованием отдельных независимых государств крестоносцев в Триполи, Антиохии и Эдессы, известны всем. И, видимо, Белому рыцарю столь же приземлённые цели не чужды. Его король безземелен, изгнан, лишён наследных земель, значит, его рыцарь задался целью раздобыть для него королевство.       — Король Александр взволнован, — начинает Генри осторожно во время спуска в долину Казале, где очертания разрушенной башни чернеют на горизонте. — Видимо, возвращение в родную крепость сказалось на его состоянии.       Конрад усмехается, кривя уголки губ, и опускает взгляд на свои руки, но сразу же поднимает его обратно, чтобы взглянуть на точёный профиль короля.       — Я знаю, зачем ты завёл этот разговор, — не спеша начинает Конрад, — и признаюсь, ждал того момента, когда начнёшь задавать вопросы.       Генри опешил на доли секунды, удивляясь, как быстро его раскусили. Но нечему удивляться: Белый рыцарь — самый загадочный и сильный рыцарь, которого он когда-либо знал. Ненависть, что охватила графа в первые дни после «пленения», не исчезла, лишь превратилась в некое подобие уважения, признания силы, и Генри опустил кулаки, понимая, что его время придёт.       — Ради чего всё это, Конрад? — тихо спрашивает он, и оба понимают, что имеется в виду под словом «это».       — Я тебе отвечу сейчас, а ты потом задашь свой вопрос ещё раз.       Генри смотрит ещё удивлённее, словно ему раскроют сейчас тысячелетнюю загадку Сфинкса.       — Я не открою тебе тайны мира, если скажу, что наш мир порождён жестокостью. Она сплошь и рядом живёт в каждом человеке, будь то родной родитель твой, брат, друг… И ты с ней смиряешься, допускаешь её в свою жизнь, позволяешь этой жестокости быть. И всё становится обыденным — ложь, предательство, убийство. И даже неважно, кого проткнёт твой меч: пьяного трактирщика или рыцаря-бродягу. Чужая жестокость больше не трогает тебя, не волнует, когда кого-то бьют, насилуют, режут горло… — Конрад умолкает на секунды, и Генри понимает, что всё сказанное только что — это жизнь рыцаря, уложенная в нескольких коротких предложениях. — Но в один день… в какой-то момент, ты видишь кого-то, и твой мир переворачивается.       У Генри сердце ухает вниз от понимания… мгновенного понимания — Конрад влюблён! Ещё никогда он не слушал так внимательно — ни наставлений своего покойного отца, ни сказок от матушки, ни песенок от младших сестриц, ни приказы своего короля — так, как слушал этого Белого рыцаря.       — Что случилось в тот день? — тихо спрашивает Генри у мужчины, что даже не смотрит на него — только вперёд, на приближающиеся очертания крепости.       — Я приехал в Казале, — начинает рыцарь и снова умолкает, ибо воспоминания нахлынули с такой силой, что мужчина громко выдыхает, прогоняя их. — Это был самый прекрасный день весны, что я когда-либо видел в своей жизни. Крепость казалась мне, семнадцатилетнему юнцу, местом доблестных и благородных людей, а невеста, в свите которой я был, — самой прелестной и доброй девушкой во всём мире. Но всё померкло перед истинной красотой, что я увидел в тот день. И не столько внешнее совершенство покорило меня, но сияние изнутри, словно ангел спустился с неба. — Конрад снова усмехается, опуская взгляд. — Знаю, звучит слишком уж сопливо, приторно, но это было так. Я и сейчас думаю так же. Но всё же я ошибся: это был не ангел, а само божество!       — Вот как?! — Генри позволяет себе улыбнуться, ведь и ему знакомо это чувство: его юный граф Блуа, его совершенный мальчик — ангел во плоти!       — Но когда я увидел, как это воплощение доброты и мягкости бьют по лицу, оставляя багровые отпечатки, как этого нежного ангела пинают ногой, как собаку, прогоняя с кресла, выволакивают за волосы из-за стола, а его хрустальные слёзы не останавливают той жестокости, что проявляют к нему самые близкие люди, тогда я понял: весь мир может безжалостно потонуть в несправедливости, но вокруг него бессердечия не будет. Ты не представляешь, каким это было мучением, когда я не мог защитить его от жестокосердия отца, когда видел, как лишают его еды и питья из-за каких-то надуманных проступков и бьют просто из-за того, что так кому-то хочется.       Генри слушает и понимает, что разгорячённое признанием рыцаря сознание пропускает одну важную деталь — местоимение «он», а не «она». Взгляд его тут же мечется к Монферратскому, но быть уверенным он ещё не может.       — Я помню день, когда впервые заслонил его от удара. Помню, как был счастлив, получая кнутом по спине за это: я смог защитить его, и это было высшим блаженством. Я повзрослел, и моё умение и выносливость оценили, назначив главным стражем крепости, но по сути я стал его стражем. Я смог уберечь его от последующей жестокости и несправедливости, но на смену его немощному отцу пришла не менее коварная и беспощадная мачеха. Герцогиня Веронская подписывала королевские указы и творила беззаконие, а три года назад заточила его в башню, лишая всего — титула, имени, будущего…       — И ты?.. — Генри знает, на что может пойти бесконечно влюблённое сердце рыцаря, и, слыша ответ, понимает, что не ошибся.       — Я попытался совершить переворот — сместить немощного короля с престола и возвести его сына. — Конрад снова умолкает на долгие секунды, видимо, события той далёкой ночи промелькнули у него перед глазами. — Я не всё просчитал, не обо всём подумал, и в этом была моя ошибка. Большая часть гарнизона осталась верной королю, я не смог продвинуться к башне, нас окружили… Мой отряд… Двести верных мне рыцарей и оруженосцев были повешены, как собаки, на крепостной стене, — голос мужчины ломается сталью, когда говорит об этом, — и я ждал той же участи. Но со мной обошлись хуже, — усмехается Конрад, всё так же смотря только вперёд. — Меня оставили в живых, отдали мой меч и изгнали из крепости. Полгода я жил как нищий бродяга, питаясь чем попало, засыпая на деревьях и сеновалах, пока не нашёл Вульфа. (Один раз я спас его — помог бежать, с тех пор он верен мне больше, чем кто-либо.) Но хуже лишений и скитаний было чувство, что я не смог защитить Александра, не смог спасти из когтей той жестокости и беззакония, что сделал только хуже. Нет ничего более разъедающего и разрывающего изнутри, чем бессилие, и оно съедало меня, раз за разом, день за днём, размывая границы оставшейся во мне человечности. Ради своей цели… своей произнесённой перед ним клятвы, я не останавливался ни перед чем: грабил и убивал — и, поверь мне, далеко не всех, кто был равен мне по силе — не гнушался ложью, обманом, подлогом… Я это признаю. И, видимо, ты уже понял, что я делаю это до сих пор, — Конрад смотрит в упор на Генри. — Ты готов перефразировать свой вопрос?       — Ради кого всё это, Конрад? — тихо спрашивает Генри, хоть уже знает ответ.       Конрад снова поворачивает голову туда, где блики зимнего солнца играют красными лучами в рубиновых камнях золотой короны и подсвечивают, словно божественный лик, идеальный профиль с нежными чертами.       — Посмотри на него, Генри, — голос Белого рыцаря совсем другой, столь же хриплый и глубокий, но нежности в нём без меры. — Посмотри и скажи, разве возможно не боготворить его? Разве можно не приносить ему жертвы раз за разом, складывая их к его ногам? Пусть порой дары пахнут кровью и омыты слезами, но ради него… ради моего божества я переверну небо и землю. Весь мир умоется кровью и сгорит в огне, но я зубами выгрызу для него королевство!       Генри не сомневается в словах мужчины, и он не завидует миру, на который обрушится меч Белого рыцаря.

*

      Стены крепости возникли перед ними во всей своей устрашающей красоте. С западной стороны зияет неумело заделанная брешь, но ворота открыты настежь — в крепости ждут возвращения «своего короля». Низко заломанные шапки челяди и поклоны стражников говорят о почтении или о страхе, но Генри не придаёт этому значения, а когда видит разрушенную башню, которую никто и не собирался возводить заново, снова вспоминает исповедь Белого рыцаря. Уродливые обломки, осыпавшиеся со временем, обугленные тем далёким пожаром, служат теперь напоминанием о страхе и беспомощности юного принца, каким тогда был Александр. Генри смотрит на короля, на его растерянное бледное лицо и понимает, что в нём до сих пор живёт тот маленький мальчик, ищущий тепла и ласки.       Александру помогают спешиться, как и положено монарху, но стоит слугам отойти, как король теряется ещё больше — взгляд бегает по земле, одна рука сжимает рукоять небольшого кинжала на поясе, а вторая ищет что-то в пустоте вокруг, словно опору. И он её находит, обхватывая пальцы мужчины за его спиной, возвышающегося над ним. Конрад закрывает от всего и всех, словно стена, за которой ничего не страшно. Генри видит это, видит самое прекрасное, что может быть между людьми, что может быть вообще на земле, — любовь! И его собственное сердце сжимается в тот миг от невыразимой тоски. О, он всё бы отдал сейчас, только бы увидеть своего прекрасного ангела, коснуться его волос, поцеловать нежную улыбку… Этьен! Имя растекается по телу мужчины слабостью, оседая в сердце сладкой болью. Нет, он не имеет права осуждать Конрада, не имеет права упрекать за жестокость, корить за обман, ибо понимает: он бы сделал то же самое, а может, и больше.

*

      Широкая и длинная зала в главном донжоне крепости, с тёмными балками и откидными ставнями в окнах под самым потолком, вместила в себя почти полторы сотни воинов: командующих дивизионами, командиров, приближённых к королю рыцарей. Сегодня гостеприимный король Монферратский даёт для благородных господ и рыцарей пир.       Длинные столы ровными рядами тянутся вдоль стен, заставленные ароматными блюдами и крепкими напитками. Пир проходит шумно — короткие тосты за здравие короля, за истинную веру и благополучный исход, провозглашаются один за другим, а Александр пьёт до дна. Глаза его блестят хмельным огнём, но в них нет весёлого задора и искры — весь облик его печален, хоть и сидит король с прямой спиной и высоко поднятым подбородком… иначе корона падает. Ненавистная корона, которую ему возложили на голову и которую он должен держать высоко, когда ему невыносимо хочется прильнуть к плечу мужчины, опереться на его руку, прижаться к его груди и просто жить с ним долго и счастливо. Но вместо ожидаемых тепла и любви, ему подарили пьедестал, с которого и падать-то больно. Больными глазами он смотрит на сидящих вокруг, беззаботно пирующих мужчин. Видит обеспокоенный взгляд графа Норфолка, что сидит рядом с понурым Рене, слегка кивает им — он рад этим гостям, хоть и не рад тому месту, где они находятся, — и вновь припадает к кубку с вином.       — Мой король, — голос Конрада тих и сквозит волнением.       — Оставь меня. Не хочу тебя слышать… — Александр отворачивается, словно от горькой настойки отмахивается.       — Вино слишком крепкое для вас, лучше выпейте мёд…       — Да? — слабо усмехается юноша, вполоборота смотря на мужчину из-под полуопущенных ресниц. — Просто мне сказали, что пьяные молитвы доходят быстрее, а я устал возносить их в пустоту. Может, хотя бы теперь меня услышат?       Музыка, зазвучавшая в глубине зала, отвлекает его. Менестрели играют на лютнях и бубнах, рожок поёт незамысловатый мотив, делая вечер для присутствующих рыцарей ещё приятнее. Голоса становятся всё громче и задорнее, и вино разливается чаще и быстрее.       Перед королём кланяются его подданные — мэры и старшины городков, главные мастера ремесленных цехов, что прибыли почти со всех округов Монферратии, — преподнося дары один за другим: великолепные ткани, украшения, меха, огромное количество корзин, бочек, мешков с провиантом… И всё кланяются и кланяются, превознося имя короля. А Александру смеяться хочется с этого представления. Он знает: всех этих людей согнал его верный рыцарь, и все их щедрые дары сделаны под угрозой клинка меча. Александр улыбается, милостиво кивая головой, принимая их подарки и клятвы верности, хоть знает: приди сюда на следующий день его малолетний брат — они и ему будут так же кланяться и клясться в верности. Снова кислое вино заливает горечь юноши, а Конрад тянется к его руке.       — Не трогай… — таким строгим и одновременно беспомощным голос юноши ещё не звучал, и сердце мужчины падает в бездну.       Он чувствует, знает: его любимому плохо… Плохо, страшно и одиноко. Конрад сотню раз пожалел, что проложил маршрут по этим землям, что вновь заставил своё божество вернуться в этот ад, окунуться в эти воспоминания.       Перед поникшим королём склоняется молодой и красивый юноша, чистым и высоким голосом приветствуя его. Александр отвлекается на него и понимает, что это один из менестрелей. Его голос с легким тосканским акцентом зачаровывает, и улыбка скользит по тонким губам.       — Как тебя зовут, трубадур? — король смотрит на юношу так, словно хочет спросить о чём-то ещё…       — Бернар де Вентадорн, Ваше Величество.       — Может, ты знаешь песню о любви-обещании? Её часто пели в здешних краях много лет назад.       — «Ради тебя», мой господин. Я знаю её и, если вы пожелаете, спою её для вас.       — Желаю, — быстро выдыхает юноша, сильнее сжимая пальцы и сам сжимаясь как-то беспомощно. ♫ «Per te» (Josh Groban)       Трубадур кланяется, берёт в руки семнадцатиструнную лютню, садясь прямо на ступени перед столом короля. Первые аккорды совсем тихие, но даже этого хватает, чтобы все затихли. Голос, невероятно чистый и высокий, проносится по залу, и с первых слов трубадура у Александра наворачиваются слёзы. Он поспешно прячет глаза, устремляя взгляд на свои дрожащие руки.       О, сколько воспоминаний нахлынули разом на юношу! Сколько раз он просил придворного музыканта исполнить для него эту песню, сколько раз он сам пел её тихо ночами, сжимая подушку, смотря на тусклую луну, и молился, чтобы эти слова хоть раз дошли до того, о ком так плакало сердце и к кому так рвалась душа.

Чувствую в воздухе твой аромат, Маленькие пережитые со мной мечты. Сейчас я знаю, Что не хочу потерять тебя.

С тобой, с тобой буду иметь Тысячу дней счастья, Тысячу ночей спокойствия, Сделаю то, что ты меня попросишь, Пойду всегда туда, куда бы ты ни пошёл, Дам всю любовь, что у меня есть, для тебя.

Скажи мне, что ты уже знаешь будущее, Скажи мне, что это никогда не закончится, Без тебя не хочу жить.

Я не должен говорить тебе этого, Теперь ты это уже знаешь, Что я умер бы без тебя.

      Мелодия затихла, и нежный голос умолк, а отголоски щемящей тоски настолько засели в сердце, что оно уже готово было разорваться. Может ли юное, любящее сердце справиться с таким сильным и необъятным чувством? Долго ли оно выдержит любовь в одиночестве? Шептать каждый раз, и не слышать ответа…       Слёзы текут по щекам, сияя в пламени свечей. Король плачет — как глупо это звучит, но как больно! И нет больше сил — Александр уходит с пира.       В королевских покоях с огромной кроватью и пышной периной свечи горят золотыми бликами по комнате, большой камин греет жарким огнём, и балдахин постели обещает уединение и покой. Но не это нужно юноше. Александр снимает корону, вновь усталым жестом оставляя её на столе, и уходит. Если не сейчас, когда чувство на пределе и кажется, что до утра не доживёшь без ласки любимого, без слова признания, то когда? Если не здесь, в том месте, где они впервые увидели друг друга, впервые почувствовали, как сердце может биться по-другому, впервые шепнули в пустоту «люблю», то где?       В самом конце галереи есть комнатка — место, о котором юноша тайно грезил всё это время, обитель его желаний и чувств; крохотная каморка, где жил его верный рыцарь. Александр знает: он и сейчас там. Дверь даже не скрипнула, удивляя не проржавевшими за столько лет петлями. Мужчина сидит в темноте на небольшой постели, лишь огонь камина пылает, красной тенью падая ему на спину. Александр присаживается, обнимает эту широкую спину, руками обхватывая крепкую грудь поперёк, щекой прижимаясь между лопаток.       — Не оборачивайся… и не перебивай меня, прошу. Иначе я не смогу… сказать того, что собираюсь.       Конрад замирает и, кажется, не дышит, лишь обхватывает обнимающие его руки.       — Знаю, тебе это не нужно, хоть твой взгляд порой ласкает меня. А мне нужно… ибо без тебя ничего не мило: ни жизнь, ни весь белый свет, — ничего. Потому что всё это только ради тебя. И моя жизнь тоже. Я жил всё это время: дышал, мечтал, надеялся, — только ради тебя. Сколько раз я мог спрыгнуть с этой проклятой башни и оборвать мою никчёмную жизнь, облегчить мою судьбу и судьбу моей мачехи. Наверное, окно не заколачивали поэтому — давали мне этот выбор, но я выбирал тебя. Я жил ради тебя, мой рыцарь!       Руки сжимают сильнее. Под пальцами юноши бешено бьётся сердце мужчины. Он утыкается лицом в плечо, пропитывая ткань рубахи слезами.       — Я помню день, что подарил мне тебя. Помню твой взгляд, твою робкую улыбку. Уже тогда я знал, что больше не смогу без тебя жить. Ты служил мне верой и правдой, порой делая то, о чём я тебя не просил. Но, молю тебя, хоть раз исполни моё самое сокровенное желание — назови меня по имени, прижми к своей груди и скажи, что всё это не зря: мои мечты, моё томление и страсть, моя любовь, потому что и это только ради тебя!       Конрад оборачивается стремительно, разрывая крепкие объятия, чтобы вновь прижать к груди.       — Алекс!.. Мой ангел, любовь моя!       — О, Боже, Конрад, я умру сейчас!       Короткие поцелуи мужчины, осыпают самое красивое лицо на земле, сухими, обветренными губами собирая влагу с бледной кожи, шепча… умоляя, чтобы простили его.       — Конрад, молю, скажи мне это сейчас…       — Люблю!.. Бесконечно и безгранично люблю!       Александр плачет навзрыд, сквозь слёзы пытаясь шептать ответное признание. Он забирается к нему на колени, прижимаясь так крепко, будто хочет срастись с ним, своими коленями обнимая бёдра мужчины. Он падает на спину, увлекая мужчину на постель, и его целуют… впервые в жизни целуют крепко и сладко самые желанные губы на свете.       Они лежат на этой узкой и жёсткой постели, что совсем не предназначена для двоих, но тем сильнее прижимаются, целуясь безгранично, руками лаская друг друга. Сладость поцелуя кружит голову, заставляя тереться друг о друга, желать большего, судорожно проводить по оголённой коже под одеждой. Первый раз касаться так, как желает сердце, дрожащими пальцами вытаскивая шнуровку из одежды, обнажая нежные плечи, округлую грудь, тонкую талию, линию бёдер. Первый раз ласкать так, как желает тело, дрожа от поцелуев и вздрагивая от касаний к нежной коже бёдер. Александр смело и бесстыдно разводит колени, желая наконец ощутить прикосновение мужчины так, как он хотел — полное, кожа к коже, чтобы горячей волной судорога прошла по телу от соприкосновения плоти. В первый раз шёпот мужчины доводит до полного безумства, и руки его погружают в эйфорию, когда движения пальцев на ноющем члене и губы на губах заставляют излиться с хриплым стоном. О, первый раз блаженного пробуждения от пережитого экстаза, когда его крепко прижимают к сильному и влажному телу мужчины, шепча безостановочно «люблю»…       — Мой прекрасный король, если я скажу, что всё это тоже ради тебя, поверишь ли? Примешь ли такого как я — грубого и неотёсанного рыцаря, что кроме бога войны никакого божества и не признавал и кроме как своему мечу в любви не признавался?       — Приму, — шепчет юноша ему в губы, — Ты и сам не можешь понять, что ты значишь в моей жизни. — Александр ласкает пальцами скуластое лицо, смотря проникновенно в чёрные глаза, зарываясь в белые пряди волос. — Ты — моё всё, Конрад! Я люблю тебя и хочу быть твоим, — тихо, но требовательно шепчет юноша, чувствуя кожей живота разбрызганное семя любимого, приходя от этого в ещё большее безумство. — Сделай меня своим сейчас… всего.       — Это больно. Я не смогу…       — Не больнее сжигающей меня тоски по тебе. Я хочу этого невероятно… И ты хочешь, я знаю. Люби меня так, как мы оба желаем, мой рыцарь, мой мужчина.       Разве можно стыдиться той страсти, что разрывает изнутри и заставляет прогибаться сильнее, цепляясь за деревянное изголовье узкой кровати, дрожа от медленных поглаживаний рук? Конрад с нажимом опускает поясницу юноши на жёсткую постель, заставляя поджать колени. Он переворачивает незажженный фитиль лампы, и густой аромат конопляного масла струится по воздуху, смешиваясь с терпким запахом пережитых любовных игр. Густая капля стекает с пальцев мужчины на копчик юноши, заставляя того вздрогнуть от контраста холодного тягучего масла с горячей кожей, вынуждая напряжение в теле дойти до предела. Но когда палец мужчины мягко размазывает ее у входа в нутро, Александр весь дрожит.       — Конрад, умоляю тебя…       — Нет, терпи, — голос мужчины глубок и твёрд, словно это говорит не он, а голодный зверь внутри него.       Терпеть — это жестоко, это больно, это муки ожидания. Когда пальцы мужчины растягивают так долго и медленно, что хочется выть. И Александр ещё раз просит:       — Пожалуйста, Конрад…       Его не слушают, настойчиво вторгаясь в нутро двумя пальцами. От масла, что стекает по внутренней стороне бёдер, всё жжёт, и воздуха всё больше не хватает. Конрад говорил, что будет больно, но Александр понятия не имел, о какой боли идёт речь. Его медленно переворачивают на спину, поднимая на плечи мужчины покрасневшие от долгого стояния на жёсткой постели колени. Меж ног ноет, пульсирует. И липко от масла. Когда твёрдый как камень член мужчины в него, Александр не кричит, лишь распахивает глаза широко, судорожно выдыхая, до скрипа сжимая всё то же несчастное изголовье, передавая хлипкому дереву всю свою боль, разрывающую его изнутри.       Теперь Конрад не медлит — плавно проскальзывает до конца, чувствуя, как расходится ткань нутра, ощущая сильное напряжение нежной кожи. Он смотрит на дрожащего под ним юношу, что слова не может выдохнуть от боли, и ждёт… Склоняется к нему, нежно обхватывая лицо ладонями, смотрит тёмным взглядом, словно в душу глядит.       — Я люблю тебя безумно, — и мужчина делает первый толчок. — Ты так глубоко в моём сердце, — снова толчок, от которого Александр содрогается, — что я готов привязать тебя к себе навсегда, навечно! — на каждом слове, что мужчина произносит с нажимом, изголовье бьётся о стену, а пальцы стонущего юноши сжимают плечи мужчины.       От хриплого голоса над собой Александр ломается, трескается, рассыпается, выдыхая вмиг, расслабляя тело. Он ещё на грани боли и удовольствия, ногами оплетает бёдра мужчины, длинными ногтями раздирая кожу спины до красных борозд, не сдерживая себя в стонах.       Конрад целует его жадно, пальцами сжимая за волосы и толкаясь глубоко от силы страсти. То, что сдерживалось столько лет, вырвалось наружу, срываясь с цепей воздержания, снимая маску смущения, разрывая путы сомнения — выходит на свободу абсолютная страсть, подчиняющая себе разум, заставляющая двигаться в древнем, как мир, ритме сплетения двух тел.       Узкая кровать нещадно скрипит, а несчастное изголовье подозрительно косится, но эта постель кажется им самым мягким и прекрасным ложем на всей земле. Эта каморка, где Конрад жил мечтами о любимом, видит воплощение их страсти, видит любовь, а стены впитывают каждый вздох, стон, сладкий крик, полузадушенный шёпот, каждое слово о любви. Так где, если не здесь — в месте, ставшем для юноши обителью не только кошмаров и жестокости, но и местом, где зародилась его любовь, — должна была воплотиться истинная страсть и расцвести волшебным цветком любовь? Его родной дом, прямо сейчас воплощающий в себе совсем другой смысл, наконец-то стал местом, где живёт их любовь!       Александр придавлен сильным телом мужчины, приходящего в себя после невероятного оргазма, а сам юноша ещё чувствует тёплые волны эйфории, пробегающие по телу. Между ног до неприличия мокро и липко, а на животе и груди размазаны капли смешавшегося семени. Юноша тихо смеётся, слабо сотрясаясь, крепко обнимая Конрада, тут же получая нежный поцелуй во влажный лоб.       — Я люблю тебя, — шепчет рыцарь.       И Александр смеётся, ещё больше уткнувшись в плечо любимого, понимая, что готов пережить сотню своих прежних жизней, ради одного этого момента, где он грязный, потный, обессиленный лежит в объятиях своего мужчины.

*

      Ещё два дня и две ночи они провели в крепости. Александр тихо бродил по знакомым уголкам, оживающим в его памяти тревожными воспоминаниями. Но теперь всё будто по-другому. Конрад всё время рядом, не оставляет ни на минуту наедине со страшными призраками прошлого. И всё шепчет слова любви и признаний, обнимая крепко, целуя нежно, даря новые эмоции и чувства, оставляя любимому совсем другие воспоминания.       Каждую ночь они прижимаются друг к другу на узкой кровати, оставляя пышное королевское ложе пустым. Каждое их мгновение наполнено любовью. Умело скрываясь от других, они целуются до одури, беспомощно припадая лбами друг к другу. Свою бешеную страсть в постели Конрад возмещает нежностью, становясь невероятно ласковым и заботливым после любовной схватки, целуя его и обнимая, шепча о любви, пока измотанный Александр не засыпает у него на руках.       Слово «дом» для юноши теперь имеет совсем другой смысл: теперь это место, где есть любовь, это обитель теплоты и ласки, где родной человек обнимет и подарит блаженство… место, где Конрад стал для него самым родным человеком.       Они покидают Казале такой же стройной человеческой рекой, какой пришли, и, оглядываясь назад, Александр теперь улыбался, мечтая вернуться сюда с любимым.

*

      Странное чувство охватывает юношу, когда он ступает на борт корабля — дежавю — он здесь и одновременно там, на другом судне. И он не один — рядом с ним Генри: смотрит, улыбается, подшучивает над ним.       Вивьен сходит вниз, прячась от пронизывающего холодного ветра, оставляя юношу одного. Этьен зябко кутается в мех воротника и растерянно осматривается: вокруг — моряки, британский и французский говор вперемешку с нормандским диалектом. «Не бойся, я всё время буду рядом», — голос звучит так, словно он действительно совсем рядом, и юноша делает первый несмелый шаг.       Вдоль борта — щиты, канаты свисают с верхней реи, у руля несколько моряков и капитан. Все смотрят на прекрасного юношу, что тихо бродит по палубе, но он ни на кого не обращает внимания, словно он не здесь. «Хочешь раскрыть парус?» — звучит, словно продолжение безумия, а юный матрос у мачты смотрит удивлённо, когда Этьен с улыбкой обхватывает канат и тянет его вниз под зычную команду капитана. Юноша смеётся, понимая, что выглядит, как сумасшедший, но с тех пор как они выехали из Анжу, до самого Гавра, он места себе не находит. Ожидание бурлит в нём, не даёт спать, есть, сидеть спокойно, и чувство, что Генри ждёт его там, за Ла-Маншем, мурашками бегает по коже.       — Этьени, идём вниз. Здесь холодно. — Вивьен бледный, с синими губами, кутается в серый мех соболя, натягивая капюшон поглубже на голову. — Простудишься, замёрзнешь.       — Нет, ты иди, Виви. Я… я должен кое-что сделать, — юноша застывшим взглядом смотрит на нос корабля, делая небольшой шаг в его сторону.       «Не бойся», — снова этот глубокий голос заставляет вздрогнуть юношу, а Вивьен заметно напрягается.       — Этьен? — но он остаётся проигнорированным, а протянутая рука — пустой.       Этьен всё же идет туда, медленно поднимаясь по лесенкам на верхнюю палубу, хоть ноги дрожат и руки, крепко цепляющиеся за борт, подрагивают. Перед ним — морской пролив. Тёмная, без намёка на синеву вода огромными гибкими пластами набегает одна на другую и разбивается о борт корабля. Этьен смотрит вниз — это страшнее, чем перед грозой и молниями, а что его ждёт на самом носу — представить невозможно. Он снова слышит голос, что подначивает его, подшучивает над его страхом, намекая, что в его роду не было моряков, и шепчет в ответ:       — Ох, не смейтесь надо мной, граф. Я вам отомщу… — и на дрожащих ногах идёт вперёд.       Теперь нет выбора — нужно смотреть только вперёд, на это бушующее море, в этот туманный горизонт. Ветер натягивает парус, наполняя его холодным потоком. Этьен спиной чувствует его силу, толкающую его к самому форштевню, и он идёт, руками цепляясь за носовое украшение.       — Ох, чёрт! Ох, граф Райли Генри! Ты только попадись мне снова… Чёрт, страшно-то как!       Этьен дышит тяжело, губами глотая солёный воздух, и чувствует, как холод страха сменяется жаром невероятного щекочущего удовольствия, восторга, хоть ноги подкашиваются и руки дрожат. «Смелее. Я не отпущу тебя, не бойся…»       — Не отпускай, Генри, — и юноша вытягивается во весь рост, поднимая голову, расправляя плечи, руки разводя в стороны. Он дышит загнанно и улыбается широко, боится, но всё же смеётся тихо. — Генри, это невероятно! Мой бог, это потрясающе!       Все смотрят на странного юношу, что и плачет, и смеётся, и шепчет что-то тихо, словно блаженный, но он так красив в своём невероятном восторге от расстилающегося перед ним бескрайнего моря… Этьен готов руками его обнимать, вдыхать соль каждой клеточкой своего тела, смотреть до боли и слёз в голубых глазах на эту сизую темноту волн. И море словно само принимает его: всё выше поднимает волны к борту, касаясь солёной холодной влагой его сапог и полы плаща, порой окатывая брызгами руки и улыбающееся лицо. И даже нет сожаления, что любимого нет рядом: Генри везде, вокруг, будто море — невероятное, волнующее, глубокое — это и есть он. Глаза его чёрные смотрят глубинами вод, а руки — обнимают с ветром.       «Ты не представляешь, как волнительно бывает в море… Ты бы полюбил его так же, как и я люблю».       — И я люблю, Генри, очень люблю!..

*

      Майкл бежит к ним, словно они не виделись год, и бросается в объятия к Этьену, будто ищет в нём спасения. А у самого юноши ноги подкашиваются, когда он переступает порог замка — такое волнение на него накатывает и дрожь бьёт по телу. Но всё отступает, когда юный граф видит маму Генри — графиню Норфолк. Маленькая тонкая темноволосая женщина с чуть заметными седыми прядками в роскошных волосах, с теми же глазами, что и у сына… Этьен чуть не плачет, когда она обнимает его, говорит с ним тихо, тянет за руку вглубь зала, мягко усаживая в кресло, и смотрит… смотрит, как на самого родного человека. Что почувствовало материнское сердце, увидев столь дивного юношу, и как она могла себе объяснить, что Этьен так близок её сыну? Вряд ли Этьен это поймёт, но он так же потянулся к ней, глядя на неё своими лучистыми голубыми глазами.       — Я безгранично рада вам, мои дорогие, — женщина улыбается обоим юношам, рассматривая их, подмечая черты, детали, радуясь им искренне. — И Майкл по вам очень скучал. Мой сын был бы рад, узнай он, что вы здесь, — она говорит это обоим, но смотрит только на Этьена, у которого ресницы подрагивают от волнения.       — И мы вам рады, тётушка. Я давно хотел навестить вас, да всё случая не было. А тут Этьен загорелся желанием посетить поместье моего кузена… кхм, я просто не мог отказать, — Вивьен улыбается, хитро посматривая на стремительно краснеющего друга.       — Правда? Юный граф так пожелал? Я очень рада, — улыбается женщина и тепло, благодарно смотрит на Этьена. — Вам понравится здесь, вот увидите.       — Я… скучал по Майклу, — выдыхает юноша, ловя детский восторженный взгляд, — хотел увидеть море и вотчину Норфолк. Граф Райли много рассказывал о них… и вот я захотел увидеть, — сбивчиво объясняет он и умолкает.       — Надеюсь, что вы будете чувствовать себя как дома. Генри… был бы счастлив этому, — и снова графиня смотрит взволнованными глазами на Этьена, разглядывая его прекрасное лицо. — Он бы хотел этого.       Этьена лихорадит от ощущений, охвативших его в доме любимого. Он то не может поднять глаз, то впивается взглядом во всё, что его окружает. После всех церемоний и приветствий их приглашают к великолепно накрытому столу. У юноши кусок в горло не лезет от волнения, а Вивьен уплетает за двоих, чувствуя себя прекрасно вдали от раздражающей супруги. Но настоящее смятение накрывает Этьена, когда неожиданно приезжают сёстры Генри — две такие же маленькие, стройные девушки, как и их мама, чуть старше самого юноши. Их визит стал неожиданностью даже для самой графини, что, конечно, обрадовалась, но смотрела удивлённо.       — Нам сообщили, что в Норфолк пожаловали гости, — отвечает старшая, чуть ближе подходя к Этьену, глядя на него с улыбкой, но немного настороженно. — Мы подумали, что будет невежливо не поприветствовать своего дорогого кузена и его прекрасного друга, — добавляет она и рассматривает теперь светловолосого юношу не скрываясь.       — И я вам рад, мои дорогие кузины, — искренне улыбается Вивьен, целуя руки девушкам. — Надеюсь, вы окружите своим вниманием и заботой моего друга, графа Блуа.       — Я Юджина, — старшая протягивает руку Этьену, — а это Хелена, моя сестра.       Этьен кланяется им, шепча взволнованно, что очень рад. А потом начинается настоящее испытание для юноши — женщины, щебеча о чём-то несерьёзном, усаживают его перед собой в кресло и садятся с двух сторон, рассматривая во все глаза. Сам Этьен смотрит робко, чуть бледнеет от волнения, замечая, как же они похожи — три родные друг другу женщины. Но главное — у них глаза, как у Генри: та же чёрная бездна, тот же разрез, тот же насмешливый прищур, особенно у Юджины. Они смотрели внимательно, подмечая каждую деталь фигуры и лица юноши, находя его несомненно самым красивым из всех, кого они видели. В их глазах нет холода, отчуждения или настороженности. Их взгляды открыты и выражают лишь искренний интерес и тепло.       — Мы вам очень рады, граф, — выдыхает Юджина, вновь умолкая с улыбкой на губах.       — Я тоже рад… вам… очень, — выдавливает из себя Этьен, сжимая подлокотники кресла и думая: «Куда запропастился Вивьен?»       — Думаю, вас нужно проводить в покои, — тихо говорит младшая из сестёр, — отдохнёте с долгой дороги.       — Я не устал, — быстро выпаливает юноша, — мы были в море лишь пару часов, но буду благодарен вам.       И снова гляделки, словно три пары чёрных глаз не могут наглядеться на него. У Этьена возникло ощущение, что женщины о многом хотят его спросить, но что-то сдерживает их. И всё же старшая из сестёр не выдержала…

*

      Юджина пришла к нему в комнату и, тихо постучавшись, неуверенно прошмыгнула в дверь.       — Простите меня, Этьен, — улыбается она робко. — Могу я вас так называть?       — Конечно, графиня, как пожелаете. Вы что-то хотели?       Девушка замирает в нерешительности, но лишь на мгновение, а после подходит к юноше, обхватывая его за руку, немало удивляя своим поведением.       — Этьен, вам, наверное, показалось слишком пристальным наше внимание к вам? — осторожно начинает она, смотря в голубые глаза, на что Этьен улыбается робко.       — Есть немного, — соглашается он, выдыхая с улыбкой.       — Вам не показалось. Просто… Мы знаем, кто вы.       Удивлённо изогнутая, идеальная бровь Этьена заставляет девушку натянуто улыбнуться.       — Кто я?..       — Тот, ради кого мой брат пересекает море и чужую страну с надеждой хоть раз увидеть.       Этьен охает изумлённо, сам крепче обхватывая руку Юджины.       — Простите меня, Этьен… простите нас, но мы просто не можем поверить, что вы захотели приехать сюда. И теряемся в догадках, что сподвигло вас приехать в Норфолк. Одно только ваше слово, что не ради праздного веселья, а потому что… сердце вас сюда позвало…       Этьен вскрикивает, ладонями накрывая свои пылающие щёки, и отходит от девушки.       — Этьен? Может, всё это неизвестно вам, а я лишь вижу то, что хотело бы моё сердце?       Этьен теряется окончательно. Генри рассказывал о нём своей семье? Своей матушке, сёстрам? Одна только эта мысль бросает его в жар, заставляя прятать увлажнившиеся глаза.       — Граф Райли… говорил обо мне… с вами?       — Да. Каждый раз, когда возвращался из Анжу. — Юджина поспешно подходит к юноше, снова беря за руку. — Простите меня, но это выше моих сил. Столько лет… столько мучений и безнадёжных мечтаний. Умоляю вас, скажите только одно: вы знаете о чувствах моего брата к вам?       — Да, — еле выговаривает Этьен, не смея вздохнуть.       Юджина выдыхает облегчённо.       — И то, что вы здесь… это ведь?..       — Я невероятно хотел увидеть его дом, — признаётся юноша.       К чему скрывать свои чувства, что и так полностью завладели им, его сердцем, помыслами? Сумасшествие продолжается: Этьен не может спрятаться от своей невысказанной любви, показывая её лишь в слезах. Ему стыдно плакать перед девушкой, которую он знает лишь несколько часов, но плачет. Плачет перед той, что так похожа на Генри.       — Простите меня, — пытается улыбаться юноша сквозь слёзы.       — Вам незачем просить прощения, Этьен. Это вы простите меня, что расстроила вас.       — С того дня, как Генри… граф Райли выбрал меня «господином своего сердца», весь мир вокруг меня словно сошёл с ума, и я — заодно с ним. Я не могу это прекратить и не знаю, что делать. Он ушёл так внезапно. Я… я не успел, сказать, а сейчас, наверное, ему этого и не нужно уже.       — Не говорите так. Я могу не знать всего, но чувствую своего брата сильнее всех. Он любит вас безумно.       Этьен начинает смеяться сквозь слёзы. Юджина сажает его мягким нажимом на край постели, присаживаясь рядом с ним.       — Что… что он говорил обо мне? — спрашивает юноша и утирает слёзы, коротко бросая взгляды на девушку.       — Всё! Он рассказывал всё о вас: как вы изменились с прошлой встречи, как отросли ваши чудесные волосы, какая серёжка сверкала у вас в ушке…       Этьен нервно смеётся и снова плачет, а Юджина обнимает его, продолжая мягко:       — Генри говорил не умолкая! Чувства разрывали его. Он бы никогда не признался, если бы я не стала замечать его подавленности и в то же время невероятной одухотворённости. То, как он рвался в Анжу, до дрожи в руках тоскуя о ком-то… Он говорил о вас с невероятной нежностью и не мог выразить словами всю вашу красоту, часами описывая глаза, ресницы, губы, пальчики — всего вас. Даже ни разу не видя, я тоже полюбила вас, Этьен. Вас просто невозможно не любить!       — Я делал ему больно, — признаётся Этьен и возводит глаза к потолку, пытаясь удержать слёзы. Но куда там! Всё равно льются. — Я страшился его больше чёрта, ненавидел за то, чего он не совершал, проклинал за его греховную любовь. Я мучил его! Верно, я наказан за это, ибо сам мучаюсь невысказанными чувствами! И теперь я здесь, в призрачных надеждах, хоть сам не знаю, чего я жду.       — Это его дом, Этьен. В каждом уголке, в каждой вещице, везде и всюду — он здесь. Норфолк — это и есть мой брат. Он словно будет смотреть на вас отовсюду. Теперь это и ваш дом.       Юноша смотрит огромными, сияющими от слёз глазами, что от невероятного волнения затянулись серой пеленой, не в силах вымолвить ни слова.       — Комната, что рядом с вашей, — это комната моего брата, — зачем-то говорит Юджина, смотря ему прямо в глаза. А затем, мягко обняв, уходит, пожелав добрых снов.       Этьен совсем потерян, и пролитые слёзы оставили его без сил. Он падает на широкую постель, раскинув руки, шмыгая носом, и глубоко выдыхает. В эту ночь он точно не уснёт: столько эмоций юный граф не переживал со дня турнира. Он до сих пор чувствует качку волн под ногами и ветер сурового моря, но и это не сравнится с тем, что происходит сейчас в его сердце. Кажется, в самом воздухе Норфолка ощущается присутствие мужчины, и Этьен не может им надышаться.       Он медленно раздевается и встаёт перед широкой пышной постелью в нерешительности, а затем берёт зажжённую свечу и выходит из комнаты.       В спальне Генри пылает камин и одинокая свеча мерцает на круглом столе посередине комнаты. Этьен не спешит, медленно обходит её, смотря всё такими же влажными от слёз глазами на вещи, аккуратно разложенные на столе. Генри чувствуется во всём: в тяжёлом древесном аромате с лёгкой примесью корабельного лака, в холодной стали кинжалов и мечей, развешанных на одной из стен, в рукописных книгах и свитках на столе, в полураскрытых картах, хрустальной чернильнице с пером, коротких чётках из чёрного агата, — везде. Этьен невесомо проводит по ним подрагивающими пальцами, едва касаясь поверхности, чувствуя теплоту, исходящую от них. Он ставит догорающую свечу на стол и встаёт перед постелью мужчины. Секунды сомнений, и всё же юноша ныряет под холодное покрывало, зарываясь с головой. Он замирает от страха, что решился на такое: приехал в его дом, спрятался в его комнате, лежит на его постели. Кровать широкая, явно для двоих. На мгновение промелькнула мысль, что здесь когда-то лежала покойная супруга графа, но юноша тут же её отринул, сильнее утыкаясь лицом в подушку, обхватывая её крепко, словно обнимая самого мужчину.       Тишина плывёт по комнате, лишь поленья тихо потрескивают в камине. Юноше так хорошо от ощущения полного покоя и спокойствия! Если бы Генри лежал сейчас рядом и обнимал его крепко, если бы он, Этьен, мог высказать ему всё, о чём думает все эти дни, сказать то, что чувствует…       — Генри… — имя мужчины вырывается само собой, и Этьен вздрагивает, кутаясь сильнее. — Я пришёл к тебе и пошёл бы ещё дальше, если бы знал, что нужен тебе там, где ты сейчас. Прошёл бы по земле, проплыл бы по морю, полетел бы, если бы мог, чтобы только сказать тебе, что тоскую и очень жду, что люблю… Я люблю тебя, Генри.       Нет, он не плачет и не хочет проливать слёзы на постели любимого, лишь жмурится крепко, выдыхая как-то облегчённо. И в этот момент юноше показалось, что он всё сможет, всё выдержит ради этого — любить и ждать.

*

      Время в Норфолке пролетает стремительно, и Этьен утопает в гостеприимстве маленьких хозяек большого замка. Юноша окружён невероятной заботой и вниманием, и сам отвечает искренностью и душевной теплотой. Майкл не отходит от него ни на секунду, проводя большую часть времени в прогулках по поместью, по самому замку. Вивьен дышит полной грудью и улыбается мягко от осознания того, что этот замок был пристанищем и для его любимого, находя здесь, в его комнате, родные сердцу вещи. Оба юноши чувствуют себя в Норфолке лучше, чем где-либо.       За поместьем Норфолк находится пролесок, через который ведёт небольшая тропа прямо к каменистому обрыву в море. Это место стало излюбленным для Этьена: там он чувствует себя так, словно остаётся наедине с Генри. Он подолгу смотрит на бушующее холодное море, и даже зимняя стужа не страшит его. Майкл приходил с ним неоднократно, не особо тревожа юношу в его раздумьях перед бушующей стихией, но в этот раз всё же спрашивает:       — Вы ждёте моего папу, Этьен?       — Да, — не скрывает граф, смотря мальчику прямо в глаза, — очень жду.       — И он вас ждал тоже, — шепчет Майкл, так же смотря на Этьена, видя в его голубых глазах теплоту и любовь. — Очень.

*

      Снова дни потянулись чередой, наполнились неспешной суетой и весельем. Этьен больше времени проводит в комнате графа, почти уже и не скрываясь ни от кого, и каждую ночь утопает на мягкой постели мужчины, осторожно выскальзывая из комнаты под утро.       Рождественское утро они проводят в семейной часовне, где священник читает праздничное богослужение в честь великой радости — рождения сына Божьего Иисуса Христа. И это столь символично для юноши! Семейный, по сути, праздник он проводит в Норфолке, в кругу тех, что сейчас ему чуть ли не роднее отца с матерью.       На праздничном ужине Этьен застывает взглядом на пустующем месте хозяина замка — что всё это время оставалось незанятым, словно Генри должен вот-вот вернуться — и приходит в себя только тогда, когда его руки мягко касается рука Юджины, сидящей рядом.       — Настанет день, когда вы оба будете сидеть здесь рука об руку, — шепчет она тихо юноше. — И это будет самый счастливый день для нас, Этьен.       Ночью юноша плохо спит, всё ворочается на постели: думы о Генри стали слишком навязчивы, и непонятное возбуждение сжигает изнутри. Беспокойный сон о мужчине, — что был то близко, то далеко, шептал что-то и кричал издали; — выматывает Этьена, и он просыпается разбитым, в странном смятении.       Едва юноша одевается к завтраку, к нему в комнату врывается Вивьен. Глаза его горят диким пламенем, а руки трясутся, сжимая в пальцах письмо.       — Этьен! Родной мой, я свободен! Я свободен, Этьен! — герцог кричит так, что слуги испуганно переглядываются меж собой.       — Вив?.. — Этьен не знает, пугаться ему этой новости или радоваться.       — Мой бог, я не выдержу этого. Моя супруга прислала письмо: Адель Шампанская беременна! Супруга Луи беременна! У короля будет ребёнок! Я свободен, Этьен. Наследником престола станет законнорождённый сын Людовика VII, а не герцог Анжуйский!       — Виви! — другие слова Этьен, кажется, позабыл.       — Господь всё же не оставил меня, позволил мне всё исправить! Это знак судьбы, Этьен! А теперь… я задам тебе вопрос и жду твоего ответа больше, чем Божье благословение. Ты готов отплыть со мной на корабле, дабы пойти вслед за пилигримами и вернуть наших возлюбленных?       — Что? Разве такое возможно?       — Возможно! Я всё продумал. Мы сможем отплыть через месяц из Марселя. Через Балеарское море выйдем к Адриатике и отправимся прямо в Константинополь. Мы их будем ждать там, Этьен. Крестоносцы не пройдут мимо столицы Византии, и мы обязательно встретим их там!       — Виви, это очень рискованно. Мы не можем знать наверняка…       — Да. Рискованно. Но если есть хоть один шанс, что я найду Рене, то я пойду на это не раздумывая. Ты со мной, Этьен?       Юноша затихает с бешено бьющимся сердцем. Что он может ответить? Как принять столь судьбоносное решение? Сможет ли он не испугаться, вынести опасное путешествие? Он бегает взглядом по комнате, цепляясь за вещи в ней, словно они могут дать ответ. И вдруг голос в его голове звучит явственно: «Настанет день, и ты всех удивишь своей смелостью, приняв решение, которое изменит твою жизнь. И твоя решимость поразит многих, в том числе и тебя самого».       — О, Генри, чёрт бы тебя побрал! Всё ты знаешь, Чёрный рыцарь. И меня тоже знаешь лучше, чем я сам себя, — тихо шепчет юноша, а после разворачивается к другу и, смотря ему прямо в глаза, говорит: — Да. Я поеду с тобой, Вив, и верну Генри, чтобы больше не отпускать его никогда!       Они не знают, на что идут, что им предстоит вынести, но любовь толкает их на это безумство.

*

      Февральское солнце слепит глаза и ветер треплет волосы, когда Этьен с дрожащими коленями поднимается на борт корабля. Парус, скрипя мачтой, натягивается, чтобы унести его всё дальше и дальше от берега. Позади — Анжу, взволнованные родители, обеспокоенные родные и десятки дней сомнений и тревог. Но теперь возврата нет — только вперёд, к нему, к Генри.       Этьен смотрит через борт на второй корабль, где находится Вивьен, и машет ему чуть боязливо, крепко хватаясь за канат. Молясь, чтобы Господь помог преодолеть испытания и добраться до любимого, юноша выдыхает, вновь встаёт крепкими ногами на палубу и решительно шепчет:       — Я иду к тебе, Генри.