Глава 11
31 июля 2023 г., 16:37
Дамаск. Айюбидское царство. 1203 год
Этьен думал, что от волнения и тревоги не заснёт этой ночью в богатых покоях дворца, но, к своему удивлению, уснул крепким сном младенца и проспал без сновидений до утра. Противный перезвон колокольчиков разбудил его — слуга склонился над ним, теребя за плечо, жестами показывая следовать за ним. Через тенистую мраморную террасу ведёт мощёная дорожка к павильону, который оказался огромным крытым бассейном с чистой тёплой водой. Этьен замечает ещё нескольких слуг, держащих подносы с маслами и тонкими одеждами. Все замерли в ожидании, когда юноша искупается, а они смогут выполнить свои обязанности. Вряд ли Этьен мог похвастаться, что умеет хорошо плавать, но скорее не умел, поэтому просто стоял по грудь в воде, разводя её руками, волнуя её вокруг себя. — Не умеешь плавать? — раздаётся за спиной глубокий бархатный голос, и Этьен замечает упавших ниц перед падишахом слуг. — Не совсем, — робко признаётся юноша, но в следующую секунду горделиво вздёргивает подбородок. — Пришли посмотреть на мою немощность? А сами-то умеете? — Конечно, я здесь для этого. — Тамир скидывает кафтан перед изумлённым и смущённым юношей, медленно заходит в воду. — Не бойся, ложись на воду и разводи её руками под собой, а ногами перебирай не спеша, вот так. Этьен снова опешил: не каждый день перед его глазами обнажённый падишах, да и он сам в чём мать родила; но не противится, заплывая вслед за падишахом. — Вчера, верно, ты был напуган, — начинает Тамир, мягко перебирая руками в воде, всё также увлекая юношу за собой. — Не нужно бояться. Здесь ты мой гость. — А все купленные на рынке рабы удостаиваются такой чести, повелитель? Возможно вопрос прозвучал бестактно, но Этьен не может удержаться, чтобы не съязвить. — Нет. Только такие красивые и милые юноши, как ты, — тихо смеётся падишах, плавая вокруг замершего юноши. — Милые?! — озадаченно спрашивает Этьен, не зная, как на это реагировать. — Ваш телохранитель думает совсем иначе. Этот противный Гела… — Самый верный и преданный друг на земле, — не даёт договорить юноше падишах, заканчивая за него. — Поверь, его грубость и настороженность продиктованы заботой обо мне и моей безопасности. Вы подружитесь, вот увидишь. Этьен стоит в воде, больше и не пытаясь поплавать, думая о том, как странно и стремительно всё складывается. Вчера он стоял на рынке рабов полуобнажённым товаром, за который требовали золото, а сейчас он в великолепном дворце, купается с самим правителем этого сказочного государства. Что за игры судьбы, что за неожиданные повороты? И просто так ли он здесь оказался? Граф смотрит на молодого падишаха, что плавает, словно рыба… волшебная, невообразимо красивая рыба. Он чувствует его доброе сердце и чуткую натуру: не может столь красивый человек быть жестоким. Тамир добр к нему, а Этьен лишь огрызается и шипит на его доброту. Юноша прячет виноватый взгляд, смягчает и голос, и сердце. — У меня тоже есть друг. Самый лучший, любящий и понимающий. — И где же он? Остался во Франкии? — Тамир подплывает ближе, смотря в лицо юноше. — Я потерял его во время шторма, — сникает Этьен, безвольно опуская плечи. — Мой корабль разбило о скалы, а он… не смог вернуться за мной. И я очень боюсь, что мой прекрасный друг думает, что я мёртв. Но ещё больше боюсь того, что он винит себя в этом. Вивьен не заслуживает страданий! — Так зовут твоего друга? — Да, Вивьен Блез, герцог Анжуйский, мой лучший друг. — Это из-за него ты стремишься попасть в Константинополь? — Да. И Этьен совсем не врёт, просто не договаривает, но падишах почему-то пристально смотрит на него. — У тебя такие глаза… словно замёрзшее небо. Таких глаз я не видел ни у кого. И мне всё больше кажется, что ты здесь по воле Всевышнего. Ты тот, кого я так долго искал. Этьен отступает назад, волнуя воду, чуть бледнея, с грохочущим сердцем и тревогой в глазах. — Не бойся меня. И это не то, о чём ты думаешь, — Тамир улыбается мягко, стоя перед ним восхитительной живой статуей с влажными кудрями до плеч и сияющими изумрудным светом глазами. — Насладись приятной водой, а после тобой займутся мои слуги. Хочу видеть тебя сегодня за вечерней трапезой. Юноша кивает судорожно, и смущённый румянец появляется на скулах. Он обхватывает свои плечи руками, пока падишах всё так же с улыбкой покидает воду. На тело правителя тут же накидывают мягкую ткань, а на ноги обувают вышитые золотыми нитями сандалии. Этьен неотрывно следит за ним, пока не замечает ухмыляющегося Гелу, стоящего всё это время у входа. Злость накатывает по новой на этого дерзкого юношу. Этьен хмурит брови, презрительно поджимает губы и отворачивается, пытаясь плыть уверенно и грациозно, на что слышит сдавленный смешок. Чёртов телохранитель! День пролетает незаметно, но Этьен времени не теряет: он обходит половину дворца, столько, сколько смог за день. Ему никто не препятствует. Слуги почтительно склоняются перед ним, позвякивая раздражающими колокольчиками на ногах. Жестами ему указывают путь, приносят подносы с едой и напитками, которые юноша ест и пьёт с удовольствием, но всё это он делает с одной лишь целью — понять, как сбежать отсюда. Однако чем дальше он идёт по дворцу, тем больше замечает, что просто любуется им, восхищённо распахивая глаза, с глупой улыбкой смотря на все красоты и богатства. От волнения он комкает своими маленькими пальчиками великолепный кафтан нежно-голубого цвета, когда попадает в главную тронную залу, с раскрытым от изумления ртом осматривает расписной потолок, выложенные керамикой стены, украшенные резьбой ставни и невероятные по красоте ткани драпировки. Журчащий фонтан посреди комнаты манит прохладой, а подушки, разложенные вокруг, влекут прилечь на них, что уставший юноша и делает. И не замечает, как засыпает. Таким его находит Тамир. Он тут же отсылает стражников, что шли за ним, боясь разбудить столь нежное создание, и тихо садится рядом. — Я то думал, что ищу сильного и зрелого воина, что спасёт моего возлюбленного от смерти, а ты вон какой — такой хрупкий, нежный, хоть и храбрый, птенчик, — вздыхает падишах, невесомо касаясь светлой пряди и убирая её с лица. — А может, это и не ты вовсе, и я ошибаюсь? Уповаю лишь на время и милость Аллаха. Да сбудется воля Его. Аминь. Он покидает тронный зал столь же бесшумно, как и пришёл, позволяя юноше досматривать свои сны. Вечером, за лёгким ужином, Тамиру всё же удаётся разговорить юношу, и падишах узнаёт многое о родине Этьена, о его доме и маленькой сестре, о доблестных рыцарях и знатных дворянах, и оба не замечают, как проговаривают до поздней ночи. — Твой дом далеко, и судя по тому, как ты рассказываешь о нём, ты очень скучаешь. Зачем же ты покинул Франкию, отправляясь в опасный путь по бурным водам? Чего ты искал? — Тамир смотрит пристально, с лёгкой улыбкой на губах, откровенно любуясь юношей. Этьен снова смущается этого пронизывающего взгляда зелёных глаз и говорит, чуть запинаясь: — Мой друг… Вивьен искал кое-кого. Я поплыл вместе с ним. Он должен был дождаться этого человека в Константинополе. — Наверное, это очень важный человек, раз ради него пускаются в такой далёкий и опасный путь. И почему-то сердце мне подсказывает, что здесь замешана любовь, ведь так? Этьен нервно сглатывает, но улыбается, пряча взволнованный взгляд. — Да, вы правы, повелитель. Мой друг искал своего возлюбленного, — быстро говорит юноша и замирает в ожидании. — Возлюбленного? — чуть заторможено спрашивает Тамир, ещё пристальней смотря на Этьена. — Мужчину? И ради любви к мужчине твой друг проплыл всё Средиземноморье? — Да. Его чувство очень сильное. Вив не может думать ни о чём другом, кроме как о воссоединении с ним. Знаю, звучит слишком уж беспечно, но такова любовь. И она гнала его через все земли и моря. — А ты? Ты тоже искал кого-то? Я же вижу, что ты не договариваешь мне, твои дивные глаза ничего не скроют. Скажи мне. — Нет, — выдыхает юноша, откровенно солгав падишаху, — я плыл со своим другом и никого не искал, и не ждал. Он никому не будет рассказывать о Генри. Да и что он может сказать? Что поплыл неизвестно зачем, не зная нужен ли он, помнят ли его? Что он, такой дурак, до сих пор хранит в сердце надежду, что всё ещё любим? — Отпустите меня, повелитель, — просит юноша, снова смотря ему в глаза. — Зачем я вам? Я отправлю вам обратно всё золото, что вы за меня заплатили, только отпустите. Тамир тихо смеётся, понимая, что юноша нравится ему всё больше и больше, и смотрит таким добрым взглядом, полным понимания, что у Этьена на мгновение загорается в глазах надежда. — Я знаю, ты сегодня обошёл дворец без устали, всё рассматривал, выискивал, как отсюда сбежать, — мягко улыбается падишах. — Я облегчу тебе задачу. Выйти из дворца можно только двумя путями: первый — это парадные ворота, через которые ты вошёл, и второй — у западной стены, где находятся отряды моей личной охраны. И если ты не превратишься в маленькую серую мышку… Нет, нет! Ты не можешь быть мышкой! Если ты не превратишься в невероятно красивую бабочку или райскую птичку, то отсюда ты точно не упорхнёшь. Я тебя не отпущу. — Но почему? Зачем я нужен вам? — снова спрашивает взволнованный юноша. — Поймите же моё отчаяние и тоску! Я должен уйти!.. Должен… — Что? Говори же? — Тамир смеётся, хоть и видит, как темнеют глаза юноши от гнева. — Вы смеётесь надо мной, развлекаетесь, словно я диковинная игрушка. А поставьте себя на моё место! — Этьен понимает, что переходит границы дозволенного: он дерзит падишаху. — Если бы вас оторвали от своего дома, от людей, которых любите, а вы сами не могли ничего сделать только лишь из-за прихоти какого-то… — Говори же, говори, — снова смеётся падишах, получая невероятное наслаждение от того, сколь мило гневается этот прекрасный юноша. — Какого-то наглеца, возомнившего себя вершителем судеб! — Этьен устало опускается на подушки в полной уверенности, что ему точно отрубят голову за дерзкие слова. — Только Всевышний вершит наши судьбы и ему решать, когда и в каком месте нам быть. Сейчас ты здесь, в моём дворце, значит так распорядилась судьба. — Разве? Так распоряжаетесь вы, всемогущий и всемилостивейший падишах! И не нужно всё валить на вашего бога. Господь знает высшую справедливость, и то, что я здесь, в вашем плену, неверно в корне. Моей свободе препятствуете вы, а не божественный дух! — Что ты знаешь о милости Всевышнего, о силе и воле Его? Замолчи сейчас же и больше не говори о том, чего не знаешь. Не тебе подвергать сомнениям Его решения. Смирись, склони голову перед судьбой, прими свою участь. — Нет! Никогда, ни за что! Принять, что я игрушка, прихоть? Лишить себя собственной жизни, надежды и любви, только лишь потому, что какой-то мифический дух, судьба или что-то ещё решает за тебя? Вы бы сами смирились? Отказались бы от собственных желаний и помыслов, от любимого человека, только лишь потому, что так угодно кому-то? Тамир открыл было рот, чтобы сказать твёрдое «да», да только мысль молнией пронеслась в мозгу: разве его желание любой ценой спасти любимого не есть противостояние неизбежности, противостояние судьбе? А может, даже воле Всевышнего? Его попытки разгадать загадку снов, его упорство найти «спасителя», а найдя, удерживать его любой ценой, — разве это не есть старание изменить судьбу? Он смотрит на этого чудесного юношу, открывшего ему глаза… Но всё же говорит о другом: — Ты сказал: «Отказаться от желаний и помыслов, от любимого человека»… Я услышал тебя и хочу, чтобы ты кое-что знал. Ты не уйдёшь отсюда потому, что я не могу сделать этого. Ты узнаешь всё в своё время, а сейчас — просто будь моим гостем. — Вы эгоист, не способный на сострадание, — в отчаянии шепчет граф, и слёзы текут по щекам. Юноша не может их остановить, и ему плевать, что прямо сейчас его выволокут из покоев падишаха, задушив тонким жгутом. — Не суди обо мне так скоротечно, Этьен, — обречённо просит повелитель, весь сникая и пряча взгляд. — Поймёшь ли ты меня? Сможешь ли узреть мою тоску и боль, коль сам не видел, не испытывал этого? Просто постарайся смириться. Ты — мой и будешь здесь столько, сколько я захочу. Этьен молчит, тихо утирая слёзы. Ни гневаться, ни спорить он больше не хочет, но смириться — никогда. Он уходит, оставив такого же поникшего духом и опечаленного падишаха, тихо пробираясь к своей комнате, а после — обессиленно падает на постель. Не думать о нём не получается: Генри в его сердце и мыслях всё время, хотя, казалось, всё должно было уже забыться. Этьен помнит всё: первое «люблю», их поцелуй, их танцы и сплетение рук, взгляды, от которых сердце падало, и голос, что доводил до дрожи в коленях. Только к чему эти воспоминания, если надежда угасает с каждым днём, а судьба упорно разводит их друг от друга? Может, падишах всё же прав, и нужно смириться с неизбежным — им не быть вместе? Только как выбросить из сердца всю нежность, что дарил ему мужчина, как забыть его слова, что бросали в жар, как забыть взгляд, проникающий прямо в душу? Возможно ли позабыть рыцаря, положившего к его ногам цветочную корону, признавшего его господином своего сердца? О, как давно всё это было! Словно в другой жизни, словно и не с ним совсем! Увидит ли он его когда-нибудь, сможет ли посмотреть ему в глаза? И что он прочтёт в его взгляде: отчуждение? равнодушие? или всё же чувство, глубокое и трепетное, что перевернуло весь мир юноши? Он так и заснул с мыслями о нём, тихо шепча имя мужчины. Да только сон ему приснился тревожный: будто Генри в кандалах, на цепи, пытается порвать их в злобном отчаянии… Этьен проснулся с тихим вскриком, тяжело дыша, а первым, кого он увидел перед собой, был Тамир, сидящий рядом, глаз с него не спуская. — Плохой сон? — звучит слишком холодно и строго, а зелёные глаза смотрят пытливо. — Собирайся, выйдешь вместе со мной в город, будешь сопровождать меня. Тебя подготовят как надо. — К чему? Я никуда не пойду. Хотите выставить меня заморской зверушкой на обозрение всем? Унизить? — Нет. Лишь показать тебе, что обретёшь, если останешься здесь. Хочу, чтобы ты увидел свой новый дом. — У меня есть дом… и родные люди. Ни того, ни другого я здесь не хочу. Тамир молча поднимается, а за ним уже стоит дюжина слуг со всеми принадлежностями наготове. Этьен выдыхает обречённо, понимая неизбежность своей участи — он диковинная игрушка всемогущего падишаха. Снова день начинается с бассейна, где юноша всё так же нерешительно купается. Затем неторопливое одевание в непривычные, но красивые одежды — длинную рубаху из мягкого хлопка со стоячим воротом и жемчужными пуговицами под горлом, струящийся шёлковый кафтан, вышитый самоцветами и жемчугами, стянутый широким поясом на талии. Вместо агатовой серёжки ему вдевают длинную золотую нить с жемчужной каплей на кончике. На ноги обувают мягкие кожаные башмаки с такими же самоцветами, а на голову — чалму с длинным шарфом, прикрывающим лицо. И всё это нежнейшего небесно-голубого цвета. Этьен заметил, что большинство нарядов, присланных ему падишахом, были именно такого цвета, подчёркивающие необычайно красивый цвет глаз самого юноши. Если бы не его положение пленника в роскошном дворце и не его участь красивого дополнения к интерьеру, то Этьен с лёгкостью признался бы себе, что всё это ему невероятно нравится. А пока он смотрит на себя в огромное зеркало, где отражается в полный рост, и видит в нём совсем другого Анри Этьена — неизвестного, диковинного, но до рези в глазах восхитительного юношу. Его приводят на мраморную площадь, где стоят в ожидании повелителя осёдланные великолепной сбруей породистые скакуны и роскошные паланкины. Этьена ставят вместе с другими слугами, вовсю рассматривающими иноземного гостя, когда выходит Тамир, весь в белом, усыпанный золотом и драгоценными камнями, — истинный падишах. За ним, как всегда, идёт Гела, в тёмных одеждах, с неизменным мечом дамасской стали на поясе. Он окатывает юношу холодным взглядом, говорящим о том, что в случае чего с ним церемониться не будет. — Надеюсь, ты управляешь лошадью лучше, чем плаваешь, — усмехается Тамир, смотря на Этьена весёлым взглядом. — Поедешь рядом со мной. Этьен раздражённо закатывает глаза и почему-то вспоминает, как Генри подшучивал над ним: «Видимо, в твоём роду не было моряков», и улыбка появляется на губах юноши, что не осталось незамеченным падишахом. Юный граф держится в седле уверенно, грациозно, и хотя управляет совсем незнакомым скакуном, животное слушается его, подчиняясь каждому движению всадника. Тамир доволен. Он с улыбкой взирает на юношу. Оба они, в белых и нежно-голубых одеждах, смотрятся впечатляюще. Впереди и позади них идёт свита повелителя — отряды бостанджи и разных прислужников. Едва они выезжают за ворота дворца, падишах указывает на север, где виднеются очертания огромного здания. — Начнём оттуда, откуда тебя привезли, — улыбается он хитро и видя, как бледнеет Этьен, добавляет: — Нет, не с невольничьего рынка. С Тартуса, где находится мечеть Омейядов и старый город. Ты ведь помнишь рынок, где тебя выставили как драгоценный товар? — Обязательно мне об этом напоминать? — огрызается Этьен. В небесно-голубых одеждах он — словно ангел, но в глазах его сверкают серые молнии. Тамир смеётся, ему нравится раззадоривать юношу. — Ты прекрасен, когда гневаешься, но не буду тебя больше смущать. Так вот, место, где построена мечеть, уже несколько тысяч лет является местом священного поклонения. Вначале здесь был храм Хадада — верховного бога арамеев, а затем, ровно тысячу лет назад, римляне возвели здесь храм, посвящённый Юпитеру. Но пятьсот лет назад халиф Валид приказал полностью перестроить здание, и так появилась мечеть Омейядов — прекраснейшее из творений человечества. У Этьена округляются глаза, когда они выезжают на площадь перед храмом и юноша видит всю его красоту. Ровные ряды беломраморных арок тянутся к главному входу, в котором явно прослеживаются черты древнеримской архитектуры. Площадь перед ним полностью устлана тем же белым мрамором, купола сияют на солнце, а невероятный ажур резьбы по камню делает мечеть воздушной и лёгкой. Повсюду столько зелени и цветов, что глаза разбегаются. Люди, едва завидев свиту падишаха, падают ниц, склоняя головы. Но всё же Тамир замечает, что глазеют прохожие больше на Этьена, рассматривая его, словно диковинную жемчужину, откровенно восхищаясь им, кивая в его сторону, подзывая других людей, чтоб показать красивого юношу. Он и сам им любуется и не может смотреть без улыбки в его сияющие любопытством глаза. Этьен такой маленький, такой тонкий и гибкий, что кажется беззащитным ребёнком, но Тамир чувствует его внутреннюю силу, его решимость и храбрость. А ещё безрассудство, раз отправился в абсолютную неизвестность для чего-то призрачного, неуловимого. Но, всё же, именно это привело его к нему, и Тамир рад этому. У падишаха не было человека, кроме его единственного друга Гелы, которого можно было бы оберегать, баловать, любить как младшего брата. И, возможно, Этьен станет именно таким человеком для падишаха, если смирится со своей судьбой, а Тамир сможет удержать его любой ценой. — Из города можно выехать через десять ворот, построенных ещё во времена римского господства. Некогда они носили имена небесных светил: на севере — Фарадж, Фарадис, Салам и Тума, — увлечённо рассказывает падишах, — на юге — Кисан и Сагир, а вон те ворота, мимо которых мы сейчас проедем, были построены в честь бога Меркурия, теперь они называются Шарки. — Так удивительно и красиво. Такое невероятное сплетение культур, религий, языков! — И всё это многообразие станет частью твоей жизни. Этот город будет открыт для тебя. Ты обретёшь здесь многое и сам станешь его украшением, Этьен. Этьен молчит, но так хочет закричать, что отдал бы всё это великолепие и богатство за один единственный день в Анжу, рядом со своим любимым, рядом с Генри! А в это время они, под приветственные крики горожан, въезжают в восточный квартал. И каково же изумление юноши, когда он увидит перед собой, среди пестроты восточного колорита, собор Святой Девы Марии, чей священный лик был изображён над витражными окнами храма. На вопрошающий взгляд юноши, падишах поясняет спокойно: — Это христианский квартал. Здесь, уже столетия, живут приверженцы вашей веры со своими семьями, мирно занимаясь делами. Чуть дальше будет греческий, или, как вы его называете, византийский храм, что тоже был построен давно. Этьен не знает, как удивляться всему, что видит. Такого контраста он не видел нигде. Даже в Париже, в самом большом и старом городе Франции, не было такого тесного сосуществования стольких миров и культур. Под всё те же изумлённые вздохи юноши, они въезжают в еврейский квартал, что отличается особенностью построек и обилием красивейших лавок с разнообразными товарами. Тамир, под темнеющий взгляд Гелы, всё более восхищается юношей: его детской впечатлительностью, его искренним восхищением и открытостью; но в то же время видит, как пытливо льдисто-голубые глаза всматриваются в каждую улочку, каждый переулок, ворота и дороги. Он понимает, что его прекрасный гость смотрит и запоминает, составляет в своей очаровательной голове план того, как сбежать, на что падишах лишь усмехается. Но пока молчит об этом, всё также увлекая пленника рассказами о красотах Дамаска. Они подъехали к парадным вратам, в которых отчётливо прослеживались черты древнеримской постройки. Это были красивые арочные проёмы из невероятного голубого камня с белыми и серыми тонкими прожилками и белоснежными колоннами из мрамора. — Это Фарадж, Ворота радости, — тихо шепчет Тамир, — они возведены вокруг арки в честь богини Венеры, богини красоты и любви. Этот камень — редчайший голубой мрамор, холодный на ощупь, но дарящий теплоту сердцу. Разве он не прекрасен? — Он великолепен! Я такого нигде не видел, — так же тихо шепчет Этьен, во все глаза рассматривая невероятное произведение рук человеческих. Всё ещё находясь под впечатлением, он и не заметил, как людская толпа всё больше окружает их, а некоторые и вовсе идут следом. Всё чаще звучат слова «машалла́», «хелла зиннур». Этьен оглядывается вокруг, ловит на себе любопытные взгляды, больше восторженные, чем подозрительные. Он и сам разглядывает жителей, темноволосых и черноглазых, в ярких струящихся одеждах, шумных, голосистых, замечая, что большинство стремится рассмотреть юношу как можно ближе. В какой-то момент ему захотелось закрыть лицо краем чалмы, как делают некоторые в свите падишаха, но вместо этого он лишь крепче сжал поводья, поднял голову выше, вздёрнув подбородок, — пусть любуются. У фонтана с чистой и прохладной водой Этьен останавливает коня, грациозно спрыгивает и под смеющийся взгляд Тамира умывает лицо и руки, сняв чалму, пальцами проводя по светлым прядям. Грозный окрик Гелы никак не напугал его, и он лишь брызнул в его нахмуренное лицо прозрачные капли. — Как ты смеешь, дерзкий щенок, без разрешения всемилостивейшего падишаха?! Задерживаешь его свиту, ведёшь себя как неблагодарный… — Гела, смирись: тебе меня не устрашить, хоть весь день размахивай передо мной своим мечом. Единственный человек, перед которым я бы отступил, находится далеко. Ни перед кем другим я головы не склоню, — тихо шипит юноша мужчине, что зажал его запястье в крепком захвате. — Твоя дерзость переходит все границы, я накажу тебя. — Попробуй! Сам окажешься поверженным. — Хватит вам цапаться, — смеётся падишах. — Хотя, признаться, мне доставляет удовольствие смотреть на вас таких — горячих и готовых вцепиться друг другу в глотки. Оба прекращают перепалку тут же, ибо Гела получил замечание от своего господина, а Этьен не намерен доставлять падишаху никакого удовольствия. Прогулка продолжается. У Аль-Хамидие Этьен видит необычную статую из бронзы — это фигура водоноса с двумя кувшинами на спине, из которых тонкими струями текут освежающие напитки — настоящий лимонный шербет и прохладный чай. И то, и другое диковинно для юноши, и он снова с широкой улыбкой спрыгивает с лошади, подходя к статуе, под ещё больший смех Тамира и обреченный стон Гелы. Впервые в жизни он пробует лимон, и от его очаровательно скривленного лица смеются все вокруг. Горечь прохладного чая заставляет Этьена ошеломлённо выдохнуть. Больше юноша к незнакомым напиткам не подходил, но был удивлён, когда Тамир приказал остановиться перед необычной лавкой, где не было никаких товаров, а покупателей — много. — Это Багдаш, — спокойно, но величественно говорит падишах. — Единственное место во всём царстве, где торгуют льдом. У юноши глаза округляются при этих словах. Лёд — редкая вещь даже на севере Франции и Фландрии, а здесь, в жарком Айюбидском царстве, это и вовсе диковинный товар. Покупатели тут же расходятся, почтительно кланяясь, пропуская повелителя и его стражников. Этьен идёт рядом. Они спустились по каменной лестнице вниз, в прохладный сумрак, из которого действительно веяло холодом. Их усадили на мягкие подушки, поставили перед ними низкие столики. — Сейчас ты попробуешь то, что, думаю, никогда не видел, — улыбается Тамир, величественно восседая на подушках, жестом руки подзывая Гелу к себе и усаживая рядом. — Мне хватило напитков, — бурчит юноша, вновь вызывая тихий смех у сидящих рядом. — Такое стоит попробовать, — уговаривает падишах, — не понравится — больше не стану предлагать тебе. Но Этьену уже нравится, когда перед ним на столик ставят маленькую чашку, где лежит белое и пахучее нечто, а притронувшись к ней — ощущается холод. — Это иль-ама — великолепная сладость, дающая свежесть и прохладу. Попробуй! — Тамир сам пододвигает чашку ближе к юноше, заглядывая в глаза. Этьен делает глоток и улыбается довольно — тягучая и холодная, но невероятно нежная и сладкая жидкость оказывается непохожей ни на что ему известное. Граф вкушает её снова, смотря сияющими глазами на сидящих перед ним падишаха и его телохранителя. — Вкусно… очень вкусно! Я такое никогда не пробовал. — А хотел бы ещё? — осторожно спрашивает падишах. — Конечно, — восторженно откликается тот, всё так же довольно смотря на Тамира. — Тогда для тебя иль-ама будут доставлять во дворец, и ты сможешь наслаждаться им каждый день. Гела насторожился, а Этьен замер, поставив чашку на столик. — Не нужно. Не нужны мне ваши сладости, обойдусь. — Ах ты ж паршивец, дерзишь повелителю отказом!.. — начал было Гела, но Тамир останавливает его жестом, ничего не говоря, лишь улыбаясь странно. Обратный их путь пролегает через западную часть города, где всё также кипит жизнь, сияет красками Дамаск, и вновь оживший Этьен с жадностью всматривается в очертания улочек. — Вижу, тебе понравился город, — довольным голосом обращается Тамир. — Дамаск не может не нравиться. Теперь ты знаешь о нём всё. Или почти всё. — Да, он необычайно прекрасен и удивителен, — широко улыбается Этьен, весьма довольный всем вокруг. — Видимо, ты радуешься тому, что столь хорошо осмотрел город, узнал все дороги и кварталы, в которых можно укрыться в случае твоего побега, увидел, какие улочки ведут к караванам, а какие — к выходам из города, — всё также мягко продолжает падишах, и от его слов у юноши гаснет улыбка и сердце начинает тревожно биться. — Запомни, — чуть строже говорит Тамир, всё также смотря на Этьена, — я не просто показал тебе город — я показал тебя городу. Все видели тебя, твоё лицо теперь знают сотни людей, а тем, кто не видел, перескажут в подробностях. Такой редкой красоты, как у тебя, нет ни у кого. И как только ты сбежишь, о твоей пропаже объявят, и ты не сможешь укрыться нигде, не сможешь скрыться от людей, что непременно тебя узнают и приведут обратно. — Ты… жестокий… не видишь как, сердце моё рвётся за эти стены! Думаешь, показал мне свои владения, и я поведусь на богатство и роскошь? Знай же: какими бы красивыми не были твой город и твоё царство, это место для меня — всегда тюрьма! — Оно станет для тебя самой глубокой темницей и местом твоей гибели, если скажешь ещё хоть слово! — рычит Гела. Глаза его чернеют от гнева, а рука сжимает рукоять кинжала. — Тогда уж давай сразу, сейчас убей! — Умолкните оба! — Тамир возводит руку к небу, хмуря красивое лицо. — Не будем более, хватит. И, потеряв всякий интерес ко всему, что их окружало, все умолкают до самого дворца падишаха. Этьен снова прячется в своей комнате, в отчаянной злобе снимая с себя роскошные голубые одежды и украшения, всхлипывая и понимая, что сейчас расплачется. Но этого допустить нельзя. Он не будет опускать руки, не будет сдаваться и обязательно придумает, как выбраться из этого красивого плена! Юноша гонит от себя мысли о слабости и никчёмности, моля Господа даровать ему сил и терпения. Он — гость падишаха и может свободно передвигаться по дворцу и саду, выходить в город, а значит, лазейку найдёт! Этьен мягко перебирает нарядные одежды, краем глаза замечая резные шкатулки с украшениями, подносы с благовониями, корзины с цветами, и решительно зовёт слуг, приказывая вынести всё это из его покоев. От глухого звона колокольчиков юноша морщится. — Передайте всемилостивейшему падишаху, что мне не нужны его подарки, пусть оставит их себе. И верните мне мои одежды, — высокомерно приказывает юноша, весь дрожа внутри. — Их сожгли, господин, — смиренно отвечал ему слуга. Этьен хмыкает, понимая, что голубой кафтан придётся оставить.*
Вечером к нему приходит Тамир. Он смотрит на юношу каким-то отчаянным взглядом и тянет руку, чтобы взять его ладонь. — Ты назвал меня жестоким… и эгоистичным и всем своим видом даёшь понять, что ни моя доброта, ни моё богатство тебя не прельщают. — Отпустите меня, повелитель. Я умоляю вас сейчас… Если вы хоть раз любили и тосковали, вы должны понять… — Именно поэтому и не отпущу! Я всё сделаю, чтобы ты не смог покинуть меня, покинуть город. Я отдам тебя евнухам, ты будешь жить в роскошных покоях гарема, у тебя будет всё, что захочешь, но… ты больше никогда не сможешь покинуть дворец. Лучше прими это сам, смирись. И я всё ещё хочу узнать у тебя о чёрном волке и рыжем лисе. Ты правда ничего не знаешь об этих животных? — Ни за что! Я не смирюсь и не покорюсь вам, всемилостивейший повелитель! — цедит злобно юноша, вырывая свою руку. — Какой лис?! Какой чёрный волк?! Что за сумасшествие и одержимость?! Мне жаль вас! Вы сходите с ума! — Да! Да, схожу и умираю! И, похоже, ты единственный, кто меня спасёт, хоть я сам не понимаю как! — Вы себя сами слышите? Я никак не спаситель и не лекарь! Заклинаю тем, что вы любите: отпустите меня! — Прости меня, мой ясноглазый, но не отпущу. Никогда. Заберите его. За спиной повелителя стоят склонившиеся евнухи. Они тут же подходят к пятящемуся назад юноше. Никаких сил не хватит противостоять четырём огромным и высоким амбалам, что крепко держали отчаянно сопротивляющегося юношу, изрыгающего проклятия на голову падишаха, на его дворец и на всё его царство. Этьен брыкает ногами, пока их связывают поясом от кафтана, размахивает руками, в кровь царапая лица мужчин, но и их скручивают за спиной, пока рыдающего злыми слезами юношу выносят на руках из комнаты. Тамир смотрит ему вслед, в сотый раз теряясь в сомнениях, но оправдывая себя тут же: он делает это ради любимого. Ещё долго в ушах звенят крики и проклятия юноши, хоть он и находился в другом крыле дворца, и Тамир плачет от отчаяния, что пришлось сделать больно столь прекрасному юноше. Но он готов сделать ещё больнее, если это спасёт его возлюбленного, спасёт Аймана!
