Глава 12
2 августа 2023 г., 16:26
Константинополь. Византия. 1203 год
Что чувствует человек, который стоит сразу на двух континентах мира и держит в своих руках судьбу тысячи людей? Одно его слово способно изменить облик древнего государства! Что чувствовал Конрад, смотря чёрными глазами на древний город, походивший больше на встревоженный муравейник, на который он наступил ? Можно ли назвать это счастьем или же эйфорией от пронизывающего ощущения, что твоя цель перед тобой, что твоя мечта воплощается на твоих глазах? И как можно назвать чувство, когда сердце сжимается от того, что в этот момент твоя любовь рядом с тобой? — Конрад? Ты ведь не разрушишь город? — тихо обращается к мужчине Александр с беспокойством в нежных глазах. — Нет. Он твой. Ни один камень не упадёт и ни один дом не сгорит в этом городе — жемчужине Средиземноморья, столице твоей новой империи. Александр улыбается мягко, веря каждому слову своего мужчины. Белый рыцарь действительно отдал приказ не разрушать город, но о том, чтобы не убивать и не грабить жителей, слова не было. И каждый из рыцарей, жаждущих наживы и крови, стоял с горящими глазами и обнажёнными клинками наготове. То, с какой стремительностью высаживались крестоносцы на берег, тут же рассредотачиваясь, организовывая линию и переходя в наступление, впечатлило и серьёзно испугало византийцев. Они видали много нападений, но впервые сталкивались с такой силой. Захватчиков столь много, что европейский берег не мог вместить все галеры пилигримов, и часть из них пришвартовалась на азиатской части Босфора у небольшого княжества Скутари. Королевский двор Монферратского расположился именно там — на плодородных и цветущих берегах Малой Азии. К вечеру Константинополь был окружён двенадцатью тысячами крестоносцев, осадными орудиями, таранами, и тысячи костров пылали на всём побережье, страша защитников города. Византийцы предприняли попытку оказать сопротивление, выйдя за ворота большим отрядом, но бежали при первом же отпоре, вызвав смех у воинов-пилигримов. Несмотря на величественность столицы и её богатства, внутри империи — разложение и упадок. Все знали, каким путем Алексей III стал императором, да и особой любовью к своему народу правитель не пылал, поэтому желания проливать кровь за него мало кто имел. Конрад это знал, как и знал о численности, оснащении, моральном духе защитников города. Его не пугает многочисленность населения — больше двухсот пятидесяти тысяч человек, — хотя это больше, чем в любом другом городе мира. Эти торгаши и купцы будут трястись над своими богатствами, а не выходить с оружием в руках. Защитников тоже немало — сорок пять тысяч воинов, но вместо флота крестоносцы обнаружили гниющие судна. Вид и величина города впечатляли. Конрад с восхищением взирал на него — столицу огромной империи, что, казалось, могла выдержать любую осаду. История подтверждала это: великая аваро-персидская осада, две грандиозные осады арабов, попытки болгар, русских и печенегов закончились крахом. Даже отсюда рыцарь видел купол храма Святой Софии, шпили Буколеона и Влахернского дворца. Только слепой не мог насладиться этой красотой, только безумный мог решиться на его осаду. Конрад лучше всех знал, что делать, — они атакуют город морем, через бухту Золотой Рог. Но пока он подождёт. Этот город должен быть взят мягко и нежно, как юная девственница в брачную ночь. Только если возропщет, тогда и подход будет другой. Послы прибыли поздно ночью, пышно разодетые, горделиво взирающие, но трясущиеся внутри. Их предводитель, ломбардец Никколо Росси, твёрдым голосом передал слова императора: — Что делают крестоносцы на его земле? И получил ответ: — Это не его земля. А прибыли мы по приглашению истинного хозяина — принца Алексея Ангела. И если город не будет передан во власть законного наследника, то считайте это объявлением войны. — Белый рыцарь сразу дал понять, что второй исход ему предпочтительнее. Сам византийский принц, оказавшись столь близко к родному дому, пребывал в невероятном предвкушении. На какой-то момент показалось, что мечта совсем близко, что вот-вот он получит столь ожидаемое — свой трон, свою империю, но тщедушная душонка бывшего пленника чуяла большой подвох. И он был настороже: не отходил от предводителя, смотрел на каждое его действие, слушал каждое его слово, всё искал, за что зацепиться, порой осмеливаясь заглянуть прямо ему в глаза, находя лишь откровенную насмешку и презрение. Но ничего, скоро он отомстит, едва заполучит свой трон — всё войско крестоносцев будет отправлено восвояси, а их предводитель — обманут своими надеждами: не получит он ни город, ни власть над ним. Александр поддерживал опального принца мягкой улыбкой и добрым взглядом, понимая, что может испытывать Алексей, глядя на свой дом через бухту, видя столь близко Халкидон. Но он был немало удивлён, что никто из близких не пришёл к принцу поприветствовать его — ни мать, ни сёстры, которые могли спокойно покинуть город. — Вы так близко к родным, к дому. Я счастлив за вас, — заговорил король, стоя рядом с Алексеем, на возвышенности, смотря на начинающуюся осаду. — Барон всегда был сторонником справедливости, и он будет сражаться за воссоединение династии Ангелов. — Мне никогда не отплатить за вашу доброту, мой прекрасный король, но если вы согласитесь быть моим гостем, в моём дворце, я буду самым счастливым человеком на земле. — Непременно. И, возможно, надолго, — отвечает Александр. Улыбка его всё такая же мягкая, но в глазах — тревога, и он впервые стыдливо прячет их, отводя взгляд на Халкидон. Совесть глухо скребётся в душе, шепча, что он обманщик, лицемерно дающий надежду этому несчастному человеку, что так искренне и восхищённо смотрит ему в глаза, но сердце, бьющееся именем одного единственного мужчины, заглушает её. Конрад знает, как лучше, и он верит ему, больше, чем себе.*
— Войско будет разбито на семь отрядов: фламандский авангард обеспечит высадку пилигримов с помощью арбалетчиков и лучников, — речь Белого рыцаря спокойна и размеренна, доходит до каждого, кто находится на совете. Конрад пристально смотрит на графа Норфолка: — Граф Райли, от вас будет зависеть многое. Цепи бухты должны быть порваны, а венецианские галеры — пройти по ней беспрепятственно. Генри кивает, пытаясь не смотреть ему в лицо… лицо, которое он ненавидит всей душой. Рене стоит за его спиной, и рыцарь слышит его прерывистое дыхание, понимая, сколь велика и его ненависть. — Отряд Генриха Фламандского, отряд Гуго Сен-Польского, отряд Людовика Блуасского, отряд шампанцев во главе с Мэтью Монморанси, отряд бургундцев во главе с Одо де Шамплитом, — размеренно продолжал Конрад, обводя огненным взглядом каждого из названых рыцарей, — все вы атакуете стены крепости. Осаду возглавит Вульф. — Конрад не может скрыть теплоту в глазах, когда смотрит на своего названого сына. — Я верю в вас, мои верные рыцари! — Мой господин, солнце не успеет сесть над горизонтом, как город будет взят! — Вульф склоняется перед главнокомандующим, как и остальные вслед за ним. — Арьергард ломбардцев, тосканцев, немцев и провансальцев под командованием лорда Лаута выдвинется к стенам. Ворота должны быть разбиты к тому времени, когда цепи бухты будут сняты. — Мои галлогласы давно не разминали костей. Это будет славное начало перед битвой, — воодушевленно отвечает ирландец. Он не может скрыть довольной улыбки, на что получает благодушный взгляд предводителя. — Флотом буду руководить я. И на этом порешим все. Выступим же во имя справедливого возмездия, во имя Господа нашего, что взирает на нас с надеждою и упованием! Воссоединим крест христианский на века вечные! Аминь. — Аминь, — проносится эхом, и шатёр наполняет глухой звон доспехов, лязг мечей, гулкие шаги, ржание и топот коней вперемешку с людскими окриками, командами. Людские реки хлынули к самим стенам города. И если море почернело от галер, то земля рябила от нашитых крестов на одеждах пилигримов. Дерзости и смелости захватчикам не занимать: они атаковали город перед лицом численно превосходящей армии. Отряды под предводительством графа Райли, встречая на удивление слабое сопротивление, высадились около Галатской башни, охранявшей вход в бухту. Не прошло и половины дня, как башня пала, а лебёдка, удерживающая цепи, оказалась разрушенной. Пилигримы распиливали огромные цепи, что с грохотом падали в воду, поднимая высокие соляные брызги. Флот, под предводительством Конрада, вошел в гавань. Византийцы укрылись за стенами, не предпринимая попыток сопротивления. Крестоносцы, руководимые Вульфом, тем временем устанавливали на своих кораблях многочисленные баллисты и катапульты, а пехота, возглавляемая Кианом, делала то же самое на суше. И когда начался штурм с земли и воды, дни Византийской империи были сочтены.*
Стена гудела и содрогалась от топота пяти тысяч стражников, что рассредотачивались меж башен. Но даже такому количеству защитников приходилось перебрасывать отряды со стен на пристань бухты, полностью занятой крестоносцами. Среди стражников, закованных в доспехи, мелькала тонкая фигура юноши, что тоже носился от одной башни к другой, в надежде увидеть родное лицо. Вивьен знал, что Рене находится среди осаждающих стены, ибо ещё накануне заметил знамёна и гербы британского дивизиона, которым командовал его кузен граф Генри Райли, а значит, и Рене здесь, рядом с ним. — Не стоит молодому господину находиться здесь. Штурм уже начался, — обратил внимание один из командующих на молодого герцога . — Как мне выйти за стену? От такого вопроса юноши у мужчины глаза полезли на лоб. — Никак. Но можете спрыгнуть, — усмехается командир, — или пролезть через дыру в ней, когда таран её разрушит. Но, уверяю вас, ни то, ни другое невозможно. Высота стены — двенадцать метров, ширина — пять, ни один таран её не пробьёт. И вам нужно будет пройти все триста сторожевых башен на ней, чтобы выйти к бухте. Но лучше всё же уйдите, укройтесь в безопасном месте! Хотя… если крестоносцы войдут в город… — задумывается мужчина, взглянув за стену, где, словно ежовые иглы, торчали пики и лестницы, что вот-вот опустятся на стену, — они не оставят в живых никого. Штурм начался под оглушительный грохот колёс катапульт и камней для атаки. — Господь не оставит нас, — отвечает Вивьен и тоже смотрит за стену. — Но всё же я попытаюсь покинуть город. Неужели нет ни одной лазейки? Я заплачу любые деньги… — Ваши деньги вам не помогут, не сегодня точно. Берегите себя, — и мужчина отходит, сразу же теряясь в суетящейся толпе. Через минуту наступает необычайная тишина, и вся суета прекращается мгновенно. Воины у бойниц застыли, ждали сигнала, а когда раздалось зычное: «Лучники!», тысячи стрел устремились не вниз к крестоносцам, а вверх, на секунды перекрывая солнце и яркое голубое небо. Сердце юноши падает в бездну, понимая, что внизу Рене, и десятки стрел могут попасть в него. Земля под ногами Вивьена грохочет, когда стена сотрясается от попавшего в неё огромного валуна. Юный граф зажимает уши, боясь оглохнуть в этом вое битвы, а через секунды кто-то накрывает его щитом. Странный шипящий звук обрушивается на них тысячами стрел; скрежет железа и камня заставляет юношу выглянуть из-под щита. Крюки лестниц с грохотом падают меж бойниц, а уже в следующее мгновение первый рыцарь-пилигрим прыгает на стену. Вивьену больше не до стены. Он устремляется в сторожевую башню, мгновенно взбираясь на винтовую лестницу, ведущую на крышу, и прячется там, пока на стене идёт кровопролитная битва. Отсюда юноше видно всё как на ладони: стена кишит людьми, что лезут на неё нескончаемым потоком, а крики и лязг мечей заглушают собственное сердцебиение. Вивьен устремляет свой взгляд на бухту Золотой Рог, куда невероятной, величественной флотилией входят чёрные галеры с бордовыми парусами, а на берегу суетливо строятся отряды византийцев. Вивьен своими глазами видит, как стремительно выскакивают крестоносцы из галер, сразу же переходя в ошеломляющее наступление, как теряются византийцы, отступая шаг за шагом, сдавая прибрежные земли и кварталы. Снова сильное сотрясение и грохот отвлекают юношу, чей увлажнившийся от страха взгляд устремляется на осаждённую стену. Он видит знамёна крестоносцев, что обозначают взятые ими башни. Воспаленным сознанием Вивьен успевает насчитать, что их двадцать пять. Он кидается вниз по винтовой лестнице, совершенно забыв о смертельной опасности, надеясь лишь на то, что отсутствие доспехов и меча не позволит ему умереть в битве. — Куда прёшь, щенок? Жить расхотелось? — широкоплечий мужчина без церемоний хватает тонкого юношу за шкирку, оттаскивая от бойницы, куда тот устремился. — Всем вниз! Закрыть проходы в башни! Мужчина не отпускает Вивьена, свободной рукой отбиваясь мечом, отступая сам. Только вот юноше этого совсем не надо, и он отбивается, что есть силы. — Отпустите… я останусь здесь. Мне нужно к бойницам! — Ну и помирай, раз нужно! Вивьена швыряют с силой, используя как таран, на приближающихся воинов с нашитыми крестами, и юноша падает, увлекая за собой крестоносцев. Но граф не теряется — начинает ползти по брусчатке стены, хватаясь за крюки лестницы, приставленной к ней. Он смотрит вниз, на скопление рыцарей, что стремительно рассредотачиваются по периметру стены, уходя к северной части, и замечает знамёна британского дивизиона. Он слишком далеко, но всё-таки кричит, кричит, что есть силы, хоть в этом грохоте сам себя не слышит. Но его услышал тот, кого Вивьен мог себе представить в последнюю очередь. — Пресвятая Дева Мария и все небеса!.. Герцог Блез?! — Киан не верит собственным глазам, увидев юношу на бойнице меж зубчатого частокола. Ирландец устремляется на стену, горланя что есть силы имя юноши, а когда изумлённый Вивьен замечает его, на радостях свешивается со стены. — Пригнитесь и ползите вниз… по лестнице, — кричит Киан что есть силы, жестами показывая, что надо делать, и сам ползёт навстречу. Что за невероятные игры судьбы, раз Киан столкнулся с полным подтверждением своей догадки? Чуть более двух месяцев назад он осмелился предположить такое — и вот герцог Анжуйский в Константинополе! Вивьен приплыл сюда ради чего-то, вернее, кого-то, и этот кто-то почти рядом. Но вокруг — битва, где смерть поджидает каждого и неизвестно, что произойдёт через секунды. Странное чувство охватывает обоих, когда Вивьен падает в объятия ирландца, словно он встретил родного человека после долгого расставания. Они смеются и обнимаются. Ругательств у Киана — через слово, но слов восхищения, конечно, больше. — Божья матерь будет мне свидетелем… Я знал, знал, что это были вы! Я видел ваш корабль здесь, в Мраморном море! — Как?! Когда?! — Вивьен цепляется за предплечья мужчины, изумлённо распахивая глаза. — Мы разминулись. Я говорил Генри, но не осмелился озвучить своё предположение. — Киан широко улыбается, а у Вивьена сердце сжимается при имени кузена: он должен будет рассказать ему о потере Этьена, но слово «смерть» юноша до сих пор не в силах произнести, даже в мыслях. — Отведите меня к ним, не смогу и минуты более ждать! Я умираю от ожидания! — Исключено. Граф Райли у северных башен, им будут противостоять варяжские отряды, и битва там будет кровавая. Я отправлю вас через пролив, к королю Монферратскому… — Исключено, — теперь Вивьен категоричен и даже жестом показывает свою решимость, поднимая ладонь в воздух. — Я столько ждал, я невыносимо ждал его не для того, чтобы отступить ради какой-то опасности. Я доберусь до британского дивизиона с вашей помощью или без нее. Киан лишь вздыхает, окинув взглядом перевалившее за полдень солнце, а после — дрожащего от волнения герцога. — Судьба столкнула меня с вами, значит, это для чего-то. Я не могу оставить командование, но отправлю с вами отряд… и буду молиться за вас. — Никогда не забуду того, что вы для меня сделали. — Вивьен чуть не плачет, снова обнимая мужчину. — И я буду молиться за вас. Не прошло и получаса, как две дюжины воинов-кавалеристов уже неслись быстрым галопом через всё побережье моря, окружив молодого герцога в кожаных доспехах, выданных Кианом. Вивьен на полном скаку замечает серые клубы дыма за спиной и языки пламени на стене. Он испуганно смотрит на скачущего рядом воина, и тот поясняет, не притормозив коня ни на секунду:. — Византийцы сами подожгли стену. Они отступают.*
Меч Белого рыцаря залит кровью, а ноги воинов, идущих за ним, ступают по кровавым ручейкам, что оставляет он сам. Конрад впереди всех, его не окружает личная гвардия, у него нет телохранителей, и он не прячется за спинами рыцарей — он ведёт их за собой. Атака с моря увенчалась полным успехом, хоть в безуспешной попытке отбиться византийцы перебросили отряды с крепостной стены на прибрежье бухты, где стены тоньше и ниже. В устье Петриона галеры стояли ровными рядами, градом пуская тараны по стене, пока не появилась первая брешь и крестоносцы лавиной не хлынули в город. — Атакуем Халкидон, — гремит голос предводителя сквозь ад битвы, вызывая возбуждённый оклик рыцарей, — убивать каждого, кто будет на пути. Пленных не брать, пощады не давать. С мраморных ступеней Халкидона, что возвышается над всем городом, смотрит потемневшим взглядом, в окружении стражей, сам император. Алексей III — всесильный император, но отнюдь не храбрый воин; властитель огромной империи, но заботящийся только о своей личной власти; хозяин прекраснейшего города мира — древнего Константинополя, но не видящий дальше своего дворца. Последняя отчаянная попытка у него ещё есть — он собирает всю армию, отзывает защитников стены, отдаёт приказ призвать всех с оружием в руках для решающей битвы, и сам выступает во главе войска. От безнадёжности, отступающие защитники сами поджигают город, пытаясь тем самым остановить крестоносцев, и это срабатывает, но лишь на время, пока огонь, вылизав камень, не затухает сам. Солнце темнеет за чёрным дымом, а камень — от копоти и гари, когда войско византийцев выступает за ворота. Корона императора пылает рубинами в лучах закатного солнца, и искры, как кровь, текут по его лицу. Он собственными глазами видит, как погибает его империя, как умирает Константинополь, но не готов умирать за неё сам. И всё же вышел на её защиту, слыша проклятия и оскорбления за своей спиной. Шесть отрядов крестоносцев против шестидесяти отрядов византийцев! И Конрад одерживает полную победу, применив смелую и невероятную тактику: выставив войска частоколом, так что у византийцев не было выбора, кроме как атаковать в лоб. Белый рыцарь никогда и никому не оставлял выбора! Последний луч опустился за городом, словно предвестник его заката, а император всё также смотрел на грандиозную битву, где каждый крестоносец отчаянно сражался, не отступая ни на шаг. Он смотрел долго, не отдавая приказов, не вынимая меч, а после лишь развернул коня, отзывая личную гвардию и отряды защитников Халкидона. В полночь, прихватив с собой триста килограммов золота — все, что нашлось под рукой — «трусливейший из людей», бросив жену и детей, отплыл на корабле в Бургас, где заранее подготовил себе убежище. Слова, что были брошены Вульфом в пылу азарта, сбылись: солнце не успело сесть за горизонт, как величайший город мира был взят крестоносцами. Тот день был последним днём империи, что непоколебимо стояла тысячу лет, не подчинившись ни одному противнику. Теперь же она в полной власти одного германского воина, чьё имя — Белый рыцарь! Конрад стоит на ступенях Халкидона под оглушительными криками и приветствиями своих воинов, под алеющими от последних отблесков заката клинками мечей, поднятых вверх, под колышущимися знамёнами. Взглядом он устремлён через Босфор, где так же, на возвышенности, стоит тот, для кого всё это — все эти жертвы, вся эта кровь, весь этот мир!*
Генри не верит собственным глазам. Кровь застилает их, может, поэтому и видение такое — скачущий на полном скаку Вивьен, что, прижавшись к холке коня, несётся через всё побережье? Граф выкрикивает команду своему подчинённому и разворачивает коня сам, несясь навстречу другу; сердце его ничего не слышит и не видит от невозможной и шальной мысли, что Этьен может быть где-то рядом. Если только такое возможно… Если только… Но мужчина гонит от себя эти мысли, не давая себе надежд, чтобы не собирать вдребезги разбитое сердце. Он спрыгивает с седла почти на ходу, видя как быстро бежит к нему Вивьен, тяжело дыша от бешеной скорости. — Генри! Генри! — Виви! Матерь Божья, Виви! Они врезаются, почти до боли ударяясь грудью, крепко обхватывая друг в друга руками. — Я нашёл вас! Я нашёл… Генри. О, как долго я вас ждал! Где он, умоляю? Где Рене? — Как?.. Как ты здесь?.. Я не понимаю… — Я прибыл в Константинополь более двух месяцев назад с надеждой встретить вас по пути в Иерусалим, а тут такое… У Генри дыхание сбивается и руки дрожат, когда слова сами собой вылетают из уст: — Ты здесь… один? — Один, — Вивьен затихает. Он не готов озвучить это своему другу. — Этьен?.. И юноша видит, как дрожь проходит по телу мужчины, как он прикрывает глаза от волнения. — Как он? Скажи мне что-нибудь о нём, умоляю. — Не сейчас, Генри, чуть позже. Я всё расскажу, только не сейчас, прошу тебя. Я должен найти Рене. — Одно слово, Вив, заклинаю, скажи. Что он… обо мне… хоть слово, Виви. Юноша выдыхает тяжело, крепче сжимая руки Генри. — Он помнил и думал о тебе всё это время, — шепчет юноша, и слёзы наворачиваются на глаза. Волнение выдаёт его с головой. — Этьен тосковал по тебе, Генри. Юноша готов поклясться, что мужчина пошатнулся, словно от головокружения, и улыбка ломается на его лице, когда пальцы больно сжимают руку в ответ. Долгие секунды проходят в молчании и тишине, хоть вокруг не утихает шум битвы; крики лезущих на стену и срывающихся вниз крестоносцев никак не делают момент романтичным. И всё же Вивьен корит себя, что рассказал Генри о любви Этьена: не он должен был это озвучить, а сам Этьен… который не сможет сказать этого больше никогда. — Генри, где Рене? У меня сейчас сердце разорвётся! — Я велю подать знак, чтобы привлечь его внимание. Уверен, он заметит тебя. Скачи прямо по кромке побережья, и ты увидишь его, Вив. Я зайду к вам после… всего этого. А Вивьен его уже не слышит, седлая предоставленного ему коня, и, ещё раз взглянув на друга, мчится к морю. Развивающееся знамя дивизиона привлекает внимание всех рыцарей, чуть замерших в ожидании сигнала приказа, но его не поступает. Только всадник одиноко выделяется на фоне темнеющего моря и заката. Вивьен приближается к отряду, штурмующему северную стену, притормозив своего скакуна на несколько долгих секунд, но и их хватило, чтобы увидеть его, увидеть Рене. Его исполинский рост и широкие плечи под кольчужными доспехами не заметить невозможно. Конь под ним дыбится от непонятного волнения, и сам мужчина забывает, как дышать, увидя очертания юноши, столь похожего на его возлюбленного. Но Рене не успел и подумать о разыгравшемся воображении посреди поля боя, как юноша вновь скачет ближе, и теперь закатное солнце блестит в рыжеватых прядях, а черты лица, столь родного и любимого, узнаются сразу же. Мужчина ошеломлён, но не задаёт себе вопросов — лишь резво разворачивает коня под собой, устремляясь наперерез любимому. Вивьен не останавливается, скачет по кромке моря, уводит мужчину за собой, и улыбка сияет на красивом лице, когда он видит, как Рене догонят его. Они ускакали как можно дальше от осады и битвы, пока шум сражения не заглушил счастливый смех юноши, пока лишь влажный песок Мраморного моря да закатное солнце не стали их единственными свидетелями. Вивьен спрыгивает первым, несётся по рыхлому песку, моча ноги в прибрежной воде, и бежит навстречу, крича имя любимого. Рене молчит, но бежит так же взволнованно, всё ещё не веря собственным глазам, молясь всем богам, чтобы образ юноши не рассыпался предзакатным призраком, и всё это не было плодом его воспалённого сознания. — Рене, любимый мой!.. Удар грудью вполне ощутим, а руки юноши, блуждающие по его лицу, — тёплые и нежные. — Рене… Горячее дыхание проходит по скулам, а губы — жаром по коже, отчего Рене вздрагивает. — Ты не снишься мне? На это Вивьен смеётся тихо и счастливо, прижимаясь сильнее. — Я нашёл тебя, Рене, нашёл! — Виви?! Как?.. Хотя неважно! Вивьен, ангел мой! Поцелуй заставляет умолкнуть всё вокруг — шум прибоя, шелест солёного ветра, отголоски далёкой битвы — лишь биению двух сердец не умолкнуть, грохоча на всю Вселенную. Как не уверовать в силу любви, что заставила столь хрупкого юношу пройти через кровавые битвы, смотря смерти прямо в лицо, мимо мечей и копий? Как объяснить силу этого чувства, заставившего Вивьена проплыть всё Средиземноморье, жить чужаком в огромном городе и, несмотря на боль потери друга, ждать и надеяться? — Рене… — как в бреду шепчут губы, а ноги обоих уже не держат, и они падают на песок, всё также крепко прижимаясь друг к другу. Губы саднят от нетерпеливых поцелуев, и дыхание сбивается от невозможного счастья и трепета. Кольчуга так мешает, и меч упирается в бедро — Рене снимает и то, и другое, оставляя на влажном песке. Руки, подрагивая, снимают всю одежду с дрожащего юноши и стаскивают через голову пропитанную потом и чужой кровью рубаху. Они целуются, когда Рене заносит на руках своего возлюбленного в море, что золотом сверкает в лучах закатного солнца, трогают и ласкают друг друга, в тысячный раз признаваясь в любви. — Мы уедем отсюда, Рене, — нетерпеливо шепчет юноша, — я развёлся с супругой и надо мной больше не висит топором треклятая корона. Я свободен, мой любимый. Ничто и никто не помешает нашей любви, нашему счастью. Уедем! — Вивьен снова целует, ногами обвивая поясницу мужчины под водой. — Уедем, — соглашается Рене охрипшим голосом, целуя влажные плечи любимого, чуть солёные от морской воды. — Когда закончится весь этот ад, уедем. Солнце уже скрылось за горизонтом, а город пал под мечами крестоносцев, когда Вивьен со своим любимым и небольшим отрядом, выделенным Генри, отправляется на пароме через пролив, в Скутарию, где он предстаёт перед изумлённым, но невероятно счастливым королём Монферратским. Вивьен и сам счастлив от встречи со столь прекрасным и великодушным человеком. Им есть о чём вспомнить, поговорить, поделиться неким сокровенным, но позднее. А сейчас обоих раздирало необъятное чувство встречи со своими мужчинами, и они разошлись, пожелав встретиться в скором времени.*
Уже в сумраке шатра Вивьен слышит шум и голоса, возвещающие о том, что часть рыцарей, переплыв пролив Босфора, возвращается в Скутарию. Юноша понимает, что среди них будет Генри, умирающий от нетерпения узнать о своём возлюбленном, и бедное сердечко герцога испуганно трепещет, а медовые глаза уже наливаются слезами. У него нет выбора, он должен рассказать правду. Рене вернулся с графом Райли и лордом Лаутом, что смеялся и улыбался столь широко, что Вивьен сжимается ещё сильнее. Как он может рассказать о гибели Этьена, глядя в лицо этим людям? Генри тоже улыбается, снова расцеловывая в щёки кузена, а юноша прямо кожей чувствует нетерпение мужчины. Тот ничего не спрашивает вслух, лишь смотрит огненными глазами, сжимая кулаки, замерев в ожидании, когда Вивьен сам заговорит. — Я до сих пор не верю в то, что вижу, — не унимается Киан, похлопывая юношу по плечу и смеясь счастливо. — Как так получилось, что вы, герцог Блез, пересекли огромное море на галере, один? — Я не был один, — и Вивьен чувствует, как странно замер граф. — Генри, — обращается он к своему кузену, смотря ему прямо в глаза, и понимает, что дрожит, — Этьен был со мной, когда мы отплыли из Марселя. Тишина вокруг такая стоит, что Вивьен отступает на шаг, словно ожидая удара. Генри молчит. Хотя зачем слова, когда глаза мужчины столь красноречивы? Даже Киан замер, понимая, что дальше последует что-то страшное. Рене обнимает юношу со спины, давая знать, что он рядом и поддержит, да только сердце мужчины подсказывает, что придётся протягивать руку и своему другу. — Мы плыли на разных кораблях, — голос уже дрожит, а слеза катится по щеке, выдавая юношу с головой. — Я так распорядился. Я во всём виноват. Прости меня, Генри! Генри не дрогнул, не закричал, лишь перестал дышать, чувствуя, как по телу растекается невероятный холод, леденя позвоночник, поднимая дыбом волоски на затылке. Все молчат, никто не решается произнести ни слова, ждут чего-то. — Где он? — всё же хрипит мужчина едва разлепив губы, делая глубокий вздох, разрывающий лёгкие. — Той ночью был сильный шторм. Корабли относило течением. Нам пришлось рубить канаты… — Вивьен плачет и лишь шепчет тихо: — Прости меня, Генри. Прости… Снова молчание. Киан делает осторожный шаг к Генри, Рене крепче стискивает юношу. — Второй корабль ушёл на дно… вместе с ним. Я потерял его… Я не смог вернуться, не смог спасти. Я во всём виноват! Генри поворачивает голову к выходу из шатра, но всё ещё стоит каменным изваянием. Киан делает к нему ещё один шаг и протягивает руку к плечу. Рене прижимает к груди рыдающего юношу, взглядом умоляя друга сжалиться. — Генри? — осторожный голос Киана полон неподдельного беспокойства. Тот резко, решительно направляется к выходу, но замирает у порога, повернув голову через плечо, и хрипит одними губами: — Это не ты виноват, — а после — стремительно скрывается. Киан задерживается на несколько секунд в нерешительности, не зная, кинуться вслед за другом или утешить рыдающего герцога. Тогда Рене указывает взглядом на выход, шепчет тихо: — Удержи его. И Киан выбегает из шатра. Как утешить безудержно рыдающего возлюбленного, когда сердце разрывается между ним и единственным близким другом? Он и представить себе не может, что сейчас переживает Генри, и боится, что тот от отчаяния и боли сорвётся. Рене знает, к кому пошёл его друг и кого он винит в смерти возлюбленного. И, скорее всего, Генри прав: не будь барона на пути его друга, всё могло быть по-другому. Киан не успевает на какую-то долю минуты: паром уже отплыл под громкие окрики рулевого, а его друг стоит глыбой в свете факелов. Ирландец и сам догадался куда, вернее, к кому направляется Генри. К Белому рыцарю. Пока он нашёл галеру и пустился следом за паромом, прошло достаточно времени, но обещание о вознаграждении заставляет гребцов налегать с удвоенной силой.*
Город тонет в бесчинстве и крови: Конрад отдал столицу своим воинам на два дня, обещая им всё, что они могут унести. Крики и плач стоят над стенами, кровь всех без разбора — оставшихся защитников и мирных людей — льётся рекой. Грабят богатые дворцы и дома, не оставляют ни храмы, ни церкви, снимая золотые и серебряные оклады икон, выковыривая драгоценные камни и жемчуга; потрошат кошельки торгашей и банкиров, остервенело насилуя и убивая. В эту ночь вакханалии и бесчинства город захватили не крестоносцы, а убийцы и грабители, душегубы и предатели собственных идеалов и веры. И главным среди них был их предводитель, их царь и бог — Конрад, барон Тироли. Он стоит, взирая на ночной город, что освещается лишь факелами да кострами побережья, слушает крики и плач, горящими глазами смотря, как величественный город раздирается на части. Рядом с ним — принц Алексей, что хмуро опустил голову, пряча гневный взгляд, не в силах смотреть на то, как квартал за кварталом зажигаются огни крестоносцев, оповещающих о том, что бесчинства начались повсеместно. Вокруг них стоят и другие предводители, вальяжно расположившись в царских покоях мраморной террасы Буколеона, распивая дорогие вина и вкушая деликатесы. Их смех и крики приветствий оглушают принца, вынужденного терпеть всё это в собственном дворце, отдав свою столицу на разорение. Вот только страшная мысль, что это вовсе не его дворец, не его город и царство, холодит сердце так, что колени трясутся. Алексей ждёт своей участи, но храбрится, как может. В пылу пьянства и эйфории никто и не заметил, как ко дворцу стремительно приблизился, а после — ворвался во дворец всадник. Лицо его страшно: перекошено гневом и болью, рот искривлён, а глаза — красные как огонь. И лишь потом заметили обнажённый меч у него в руке. Он волочил его по белому мрамору, остриём высекая искры, дыханием и рыком своим заглушая смех и пьяные возгласы, а после оглушает всех своим криком: — Ты!.. Ты убил его! В мгновение ока Генри пересекает террасу. Никто опомниться не успел, как меч его занёсся над их предводителем! И Генри перерубил бы Конрада пополам, если бы не выпад Вульфа, что спас его. — Убийца!.. — слюна брызжет с побелевших губ, а меч замахивается снова, но теперь, опомнившись, Белый рыцарь сам выхватывает меч и даёт отпор. Разъярённый мужчина становится в разы сильнее, наваливаясь на Конрада, сбивая его с ног, вновь замахиваясь, высекая искры ударами об мрамор. Вмиг протрезвевшие рыцари вскакивают, пытаясь остановить графа, но мужчина обезумел. Горе от потери любимого и неутолимая жажда мести делают его непоколебимым, никто и близко не может к нему подойти. — Убью… собственными руками! Ты не имеешь права жить! Ты не имеешь права ходить по земле! Я вырву твоё поганое сердце! Удары сыплются градом, и Конрад еле их отбивает, не понимая ярости графа. В момент, когда Киан с дюжиной своих галлогласов врывается на террасу, Вульф ударяет Генри древком копья в затылок, чуть дезориентируя его, а после и сам наваливается, сбивая с ног. Ярость придаёт Генри невероятных сил, он рывком отпихивает Вульфа от себя, с рыком кидается на встающего с колен Конрада. Но теперь на него набрасываются и другие рыцари, накидывая сорванные со стен гобелены на голову, оглушая рукоятями и ударами ногой. — Прекратить! Граф Райли не в себе! Разве вам не видно?! — Киан расталкивает рыцарей, обхватывая крепкой хваткой своего брыкающегося и орущего проклятия друга. Его галлогласы оттесняют всех, пока Конрад в изодранном плаще, с изрезанными пальцами и скулой левой щеки судорожно дышит, смотря на содрогающееся тело графа, будто в него бес вселился. — Повесить… немедля, — прохрипел мужчина, дрожащей рукой убирая белые пряди со лба. — Вы не имеете права! Вы не посмеете! — Киан ощетинивается против своего кумира, понимая: только что он перестал им быть. — Граф Норфолк — лицо, представляющее интересы английской короны. Только посмейте тронуть его, и я пойду на вас войной. Конрад замирает, непонимающе смотря на переставшего дёргаться Генри, видя его абсолютно пустые глаза и дрожь в руках. — Что случилось? — голос Белого рыцаря стал более спокойным, а взгляд — более осмысленным. Киан подходит ближе, оставляя друга в окружении своих воинов, и смотрит в глаза бывшему идолу, которому только что перестал поклоняться. — Граф Блуа, Анри Этьен, погиб в море, сгинул в пучине шторма, когда плыл сюда. Видимо, тоска и отчаяние толкнули несчастного юношу выйти в столь опасное путешествие, — отвечает ирландец, а затем снижает голос до проникновенного шёпота: — Генри потерял любимого, и, согласитесь, ваша вина в этом есть, барон Тироли. Конрад замирает, жестом требуя умолкнуть пьяных рыцарей. Те затихают сразу же. Обдумать услышанное время ещё есть, но представлять себя на месте графа он не может и не хочет. Он услышал главное: граф не в себе, поэтому решение тоже нужно принять. — В темницу его. Заковать в кандалы. Лишить должности командующего дивизионом. Через день я приму решение, что с ним делать. Всё исполняется немедля — обмякшего Генри вмиг поднимают, руки его связывают куском его же плаща, а затем рыцаря ведут вниз по ступеням. Киан уходит вслед за ним, до самых темниц, не даёт заковать друга в кандалы, сам бережно опускает его на расстеленный собственный плащ и сидит у железных прутьев. Он смотрит на притихшего, полностью ушедшего в себя мужчину, и даже думать не хочет о том, что творится в сердце и в душе его друга. — Скажи что-нибудь, Генри. Поговори со мной, — умоляет Киан словами и взглядом, что горит в свете тусклого факела безумным волнением. — Не молчи, прошу. Генри никак не реагирует. Не слышит, не видит и не хочет ничего, но Киан не унимается: — Генри, не молчи. Хочешь — поплачь, хочешь — завой волком, но не молчи! Тяжёлое долгое дыхание запертого в темнице мужчины, проносится в тишине и мраке каменных сводов, но даже этому Киан рад. Он снова зовёт Генри, протягивает руку через зазоры прутьев. Мужчина не знает, как утешить друга, и возможно ли это вообще; не знает, что такое любовь, что это за чувство, выворачивающее изнутри, ломающее настолько, что становишься неузнаваемым... Возможно, Киан и не испытывал этого, но глядя сейчас на друга, в сотый раз убеждается: не нужно ему любви, не нужно трепета сердца. Он не хочет быть пленником судьбы. Уж лучше быть пленником своих собственных заблуждений, но никогда не испытывать этой боли… этой смерти души, что переживает сейчас его друг. — Я не хочу ничего говорить… — Можешь сказать и об этом. — Киан не хочет жалеть друга, он хочет помочь пережить… Хотя какая у него будет жизнь после смерти столь любимого человека? — Генри, сейчас нужно быть осторожным. Нельзя так, этим ты ничего не добьёшься. Ты поступил опрометчиво, кинувшись на него с мечом, надо было по-другому… У тебя есть сын. Ты не можешь оставить его, живи ради него, Генри. — Я убью его, Киан! — хрипит Генри, а Киан и этому рад. — Убью с удовольствием, с наслаждением, с невероятной радостью, вонзив в его чёрное сердце клинок. — Убьёшь, но молю, не горячись, обожди ещё, и твоя месть будет исполнена. Господь этого так не оставит, он всё видит, а Белый рыцарь давно покинул Бога, возомнив себя вершителем судеб. Божья кара настигнет и его… — Его настигнет моя кара! Я стану его наказанием! И он умрёт от моего меча! — Кричи, Генри! Проклинай его, проклинай всех, но выплесни из себя эту боль! — кричит Киан, крепче хватаясь за прутья решётки, с больной улыбкой смотря, как раскачивается в темноте сгорбленная фигура его друга, чей голос всё громче, а проклятия срываются с губ вперемешку с завываниями. Генри мечется, ломает руки, срывает голос, слёзы льются из его глаз, и всё же он сдаётся этой дикой боли, этому отчаянию, сжимающему сердце. О, уж лучше бы оно было разбито несбыточными надеждами, забвением, чужим отчуждением, но не умерло бы вместе с гибелью любимого! Лучше бы Этьен разлюбил его, позабыл о нём, не вспомнив никогда, растоптал бы любовь мужчины равнодушием, но жил бы! Жил, дышал, сиял, был бы счастлив, пусть и не с ним! Он хрипит имя юноши, прося у него прощения, захлёбываясь в признаниях своей вины, а Киан лишь смотрит и шепчет уверенья, что на всё Божья воля. Первые рассветные лучи коснулись земли, хоть в темнице столь же сумрачно что при луне, что при солнце. Рене спешит и волнуется невообразимо, но покидает любимого лишь тогда, когда тот засыпает, обессиленный рыданиями. Сердце рыцаря разрывается между возлюбленным и другом, за которого он переживает не меньше. Генри он находит опустошённым и обмякшим, согнувшимся у решётки в три погибели. Рядом сидит бледный как смерть Киан, холодными пальцами вцепившийся в предплечье друга. Рене опускается рядом с ними, молча переводит горящий взгляд с одного на другого. Да и что тут говорить, когда всем существом чувствуется: никакие слова не помогут, не спасут от гибели души, от смерти сердца! Остаётся только смотреть на агонию любви, что рассыпается призраком, как рассыпается его друг на осколки. Нет больше Генри! Нет больше графа Норфолка, есть призрак без души и чувств. Генри Райли умер вместе с Анри Этьеном!***
Снова рассвет встаёт над Константинополем, да только солнце скорее прячется за тучи: оно не желает смотреть на то, что творится под ним, не хочет освещать своими лучами бесчеловечность и ужас, происходящий вокруг. Всю ночь, а после и весь день продолжались грабёж, насилие и убийства. Смерть от мечей крестоносцев скосила почти половину населения. Пилигримы захватили богатые дома и дворцы, вырезая семьи, живущие в них, объявляя себя новыми хозяевами роскошных палат. Их жадность не знала предела, когда они срывали золото с мёртвых тел мужчин и женщин, высыпали сундуки с драгоценностями, но… ни одно здание не пострадало от разрушений и пожаров. К вечеру начинается дождь, что прохладными потоками смывает кровь с площадей и улиц, остужает пыл самих захватчиков, что, словно насытившиеся волки, выглядывают из своих новых домов и дворцов. А после — все тянутся к императорскому дворцу: их призвал вожак! Конрад снова возвышается скалой перед сотнями воинов, и странная улыбка играет на его бледных губах. Он знает: любое его слово — закон и догма, не подлежащие сомнению. Это даёт невероятное, пьянящее сознание чувство всесильности, что полностью подчинило себе Белого рыцаря. «Царь и бог» будет диктовать новую волю, и её примут беспрекословно. Как кусок жирного мяса он кинул своим оголодавшим и жадным волкам этот город, накормив их досыта, и в умах каждого теперь «хозяин» будет кормить их до конца их дней! Нужно только вновь выполнить его повеление, вновь преклонить колени и голову, подчинить свою волю ему, Белому рыцарю. Не все замечают в тени Конрада принца Алексея. Он стоит, опустив плечи, но в глазах его ещё теплится надежда, что на голову ему наденут императорскую корону, сменив корону принца. Он ждёт этого невероятно, да только тщедушная душонка бывшего пленника всё чувствует, всё понимает… и знает. Он вздрагивает от первых слов беловолосого, и сердце прыгает от испуга, словно он не ожидал услышать этот голос. — Мои храбрые войны достойны Рая, достойны Царствия Небесного, достойны благодати! Крики тысячи голосов возносятся в темнеющее небо, и мечи блестят холодным серебром в сумраке дождливого дня. — Так где, если не здесь — в этом священном месте, в этом великом городе, сотворённом самими богами — и есть благодать, и есть Рай? Мы дошли до него силой своего меча, храбростью своего сердца завоевали его. Разве вы не достойны этого Царствия Небесного? Разве вы, мои храбрые воины, не истинные хозяева этого города? В ответ звучат утвердительные крики и гул одобрения, а у рыцаря улыбка ещё шире и словно пьяная. — Это наше царство! Наш город! И воля здесь должна быть только нашей! Отныне Константинополь — вотчина крестоносцев, столица новой империи, что мы нарекаем Латинской! И править им должен истинный король, а не чужак, прибившийся к стае. Мы выберем нового императора. Того, кто направлял нас, того, кто заботился о душе каждого из нас, призвав в этот поход, того, благодаря кому мы достигли этого Царствия! Алексей начинает пятиться назад, понимая, что это конец. Он один среди стаи волков, что раздерут его на части прямо на этих ступенях… Пленник видит белозубый оскал Конрада. — Вы боитесь? — ласково шепчет Белый рыцарь. — Нет, не так. Мало, мало боитесь! А тот лишь мотает головой, отходя всё дальше и дальше. Словно рык, раздаётся приказ: — Схватить. В кандалы. И в самые глубокие темницы! Принц не сопротивляется. Зачем? Последние силы покинули его, и несчастного глупца просто волокут по мрамору в столь знакомые ему «покои», в которые он был когда-то заточён. Смех вырывается из горла, истерия накрывает мужчину. Он смеётся над самим собой, над своей невероятной глупостью, над своей несчастной надеждой. Он смеётся во всё горло, откинув голову, с которой, словно призрак, скатилась корона, отстукивая по белому мрамору. И сквозь абсолютную невменяемость Алексей слышит имя, от которого больные глаза распахиваются ошеломлённо. — Да здравствует император Латинской империи! Да здравствует император Александр! Господь, благослови императора Александра!Да здравствует новый император!
