Господин моего сердца

      

Константинополь. 1203 год

      Тело горит и пылает от жара широких ладоней и поцелуев, а сердце бьётся сладко, разливая негу в крови, — ночь страсти, ночь любви посреди всего этого кошмара, где ломаются судьбы, рушатся империи и человеческая жизнь перестаёт иметь ценность. Но что мужчине до судьб чужих, что ему города и земли, когда возлюбленный жмётся так трепетно? От сладости поцелуя слёзы катятся из уголков нежных глаз.       — Конрад…       Имя мужчины срывается стоном. О, за этот упоительный звук рыцарь отдаст всё: и жизнь, и душу, всего себя вывернет и к его ногам сердце положит!       Он оставил раздираемый на части город, проплыл ночной пролив, чтобы оказаться в объятиях своего ангела, своего божества, упрямо гоня от себя призрак сломленного горем графа Райли, приказывая себе не думать о его потере. Но тем более он торопился оказаться рядом с возлюбленным, увидеть его, коснуться, дать своему сердцу успокоение, что с ним всё в порядке. Конрад нырнул к Александру под мягкий полог покрывала, разбудил своими поцелуями, своей страстью, сжимая тёплое сонное тело, что сразу же отозвалось гибкой струной на его ласки.       Это уже третья любовная схватка между ними за эту ночь, а всё мало. И каждый раз всё ненасытнее страсть, но всё нежнее любовь. Не может Конрад оторваться от губ, от ароматной кожи, и всё целует розовые скулы, трепещущие ресницы, раскрытые губы, пока его возлюбленный отходит от пережитой эйфории.       Чувство, накрывающее мужчину не сравнить ни с чем. Рядом с ним не просто возлюбленный, не пылкий юноша и даже не всесильный король, что через несколько дней станет императором, — рядом с ним его родной человек, половина его души и сердца, половина его самого, и ближе него не будет никого. И Александр чувствует то же самое, потому что жмётся особо трепетно, обхватывая покрытое испариной тело мужчины. Сейчас для них весь мир заключён друг в друге, и никого нет на земле кроме них.       Солнце восходит над их новой империей, и для них это утро — словно новая жизнь. Больше не нужно гоняться за мечтой — она уже воплощена, не нужно выстраивать цели — они все достигнуты, не нужно приносить больших жертв — последняя была отдана вчера. Теперь только их жизнь, их любовь, только они друг для друга. И всё же… есть то, что омрачает прекрасное сердце Александра, и он не может перестать думать об этом. Он счастлив, безумно счастлив, но не печалиться о судьбе несчастного принца, заточённого в темницу, он не может.       Неуверенный взгляд, судорожный выдох и чуть подрагивающие пальцы на предплечье мужчины, а Конрад уже всё понимает и улыбается счастливо, лицом зарываясь в волосы любимого.       — Скажи, любовь моя…       — Я хочу попросить…       — Тебе не нужно ничего просить, просто скажи — и всё будет именно так.       Александр чуть отстраняется, не смотрит в глаза и сжимается, не решаясь озвучить то, что беспокоит его, и всё же…       — Всё, что ты делаешь, — делаешь ради меня, я это знаю. И на что ты способен, тоже знаю…       Конрад замирает, в упор смотря на возлюбленного, ожидая того, что он скажет.       — Никогда в жизни я не осмелюсь осуждать тебя, ибо большую часть своей жизни прожил в беспросветной жестокости, и ты прошёл через тоже. Но ты любишь меня, и это самое прекрасное, что есть в моей жизни, в целом мире!       — Ты стоишь всего мира!..       — И ты мне его подарил! — пылко шепчет Александр. — Но сейчас, прошу, исполни мою просьбу. Не убивай принца Алексея. Сохрани ему жизнь. Он так несчастен и прожил жизнь подобную моей, находясь в заточении у родных людей, был правителем без короны, без дома, без царства. Мне невероятно жаль его. Прошу, пощади его.       Конрад молчит и теперь не смотрит в глаза, но всё так же нежно ласкает ещё не остывшее от страсти восхитительное тело. Его любимый просит, наверное, первый раз в жизни… но глубокое сомнение, что не нужно выполнять его просьбу, скребёт в мозгу.       — Он — византийский принц, законный наследник престола. Если оставлю его в живых, кто-то может воспользоваться им так же, как и я, — уверенно говорит Конрад, пытаясь убедить любимого в разумности его решения. — Это опасно. Я не могу так рисковать.       — Кто им может воспользоваться? Какая сила может сравниться с твоей? — шепчет Александр горячо и смело, зная, что прав. — Нет в мире никакой другой державы и другой армии, что могла бы быть сильнее твоей. Никакой властитель во всех четырёх сторонах света не одолеет тебя. Спрячь Алексея, заточи в каком-нибудь замке, но дай жить! Мне страшно… оттого, что его смерть ляжет непосильным грузом на мою душу. Совесть гложет меня. Прошу, сделай мне этот подарок — отпусти его.       Понадобилось несколько долгих минут, чтобы Конрад смог принять решение, балансируя на грани сомнения и соблазна. Он смотрит на дивное лицо любимого, гладит шелковистые тёмные пряди, притягивая к своей груди. Нельзя, нельзя оставлять принца в живых! Но его любимый просит о подарке, и он в силах его преподнести.       — Я сохраню ему жизнь, — наконец отвечает рыцарь и чувствует облегчённый выдох любимого. — Но до конца своих дней принц не сможет покинуть место своего заточения. Он будет жить достойно своего титула, но как пленник.       — Благодарю тебя, мой родной. Я буду счастлив, если этот несчастный принц обретёт покой души и его жизнь пройдёт без тревог.       — Обещаю…       — Люблю тебя.       — Живу лишь для тебя, ради тебя дышу, мой прекрасный король.       — А я ради тебя, мой верный рыцарь.

*

      Утро вступает в свои права, распрямляя солнечные лучи, выдыхая свежим морским бризом, щебеча тонкими птичьими голосами. Столь долгожданное утро для рыцаря! Утро, когда сотворённая его же руками империя встретит свой первый день.       Он оставляет своего нежного возлюбленного досматривать сны, опустив его темноволосую макушку на мягкую перину, подарив трепетный поцелуй в чистый лоб, а сам выходит, распрямляя плечи, щуря глаза, в которых мгла ночи не исчезает даже с рассветом. Перед ним склоняются, словно перед правителем, его слова ждут, как приказа, и шаг его — твёрдый и решительный — говорит о силе и власти, коими одарён мужчина.       На совете получают щедрый жест от Белого рыцаря — он разрешает похоронить тех, у кого нашлись близкие и родные. Остальных же убитых, с грузом на шее, опустят на дно пролива.       Город после дождя вылизан, избавлен от уродливых остатков прошедших зверств и грабежа. Он будет сиять в день, когда само воплощение красоты и доброты въедет в него, как новый полноправный хозяин. И Белый рыцарь вновь поражает всех размахом: Александр будет коронован по подобию древнеримских императоров! На престол его воздвигнет войско, а корону возложит он сам, Конрад, как полководец и главнокомандующий армии крестоносцев. Сотни лет правители Византии венчались на царствование как наместники бога, являясь тенями православных патриархов. Но новый император не может быть тенью, ибо он — само солнце и будет сиять на троне подобно богам.       На третий день, в лучах предзакатного солнца, Золотые Ворота распахнуты настежь, и от каменистого порога до самых Влахерн и дверей Императорского дворца стелится алый шёлк, по которому будет ступать будущий император. Его огромная свита пышной яркой рекой протекает через арки, с вершины которых смотрят золочёные статуи львов — каменных стражей Константинополя, и под бурные приветствия толпы направляется к ступеням.       Великолепный, с белоснежной гривой и пышным хвостом, конь «изабелловой» масти, на котором восседает король Монферратский, выделяется в массе вороных и гнедых скакунов, а сам всадник, с сияющими глазами и торопливой улыбкой, похож на античное божество — ожившую статую Аполлона. Его белый плащ скроен по подобию палудаментума, украшен золотой брошью на правом плече. Белые доспехи с золотыми львами укрывают грудь и спину поверх белоснежной длинной рубахи. Золотые армиллы обхватывают предплечья, а в шелковистых струящихся до плеч волосах сияет золотой обруч с жемчугами.       Александр взирает на великолепный город с зелёными стрелами кипарисов, на синее небо, где ласково светит солнце, и на улыбки людей, которые кажутся такими же сияющими, как эти лучи. Король вызывает восхищение и некий трепет, а его открытое лицо мягкими чертами и нежным взглядом внушает благолепие.       На Марсовом поле Александра ожидают патриарх и солдаты императорского гарнизона. Все знамёна опущены к земле. Глашатай выступает вперёд, когда все находящиеся на площади — горожане, священнослужители и воины — преклоняют колено, склонив головы.       — Призываем тебя, короля Монферратского, маркграфа Фессалоники, Александра, занять престол именем Народа, Сената и Армии!       — Принимаю.       И этот короткий ответ обозначил начало нового правления Латинской империи.       Под крики толпы Александр поднимается на трибунал, где восседают высшие лица новой империи; их военное одеяние на манер древнеримских легионеров неслучайно. Конрад, весь в золотом, идёт навстречу, держа в руках императорские регалии, а вслед за ним — трибуны. Теперь король должен преклонить колено перед ними, пока патриарх возносит молитву, громким эхом проносящуюся над головами собравшихся.       Сорок гвардейцев императорской охраны окружают их, громыхая высокими прямоугольными щитами, закрывая ото всех, и новоизбранного правителя облачают в императорские одежды и диадему. На хрупкие плечи накидывают пурпурный плащ, тонкий стан опоясывают алым кушаком, шитым золотыми нитями. Вульф протягивает своему господину золотую цепь, что гибкой лентой ложится на грудь. Но когда возлюбленный кладёт ему на голову императорский венец, Александр дрожит.       — Конрад… — совсем тихим вздохом слетает с губ.       Мужчина не в силах противостоять слабости: проводит нежно по волосам и накрывает тёплую щёку ладонью, к которой дивный юноша ластится, прикрыв глаза.       Но церемония между тем продолжается, и распахнутые щиты являют взору огромной толпы нового императора. Знамёна разом поднимаются в воздух, а крики приветствий уносятся в небо вместе с сотнями белых голубей.       — Провозглашаем императора Александра Августом, назначенным Богом и находящимся под Божьей защитой. Аминь, — перекрывает крики затихающей толпы голос глашатая.       — Аминь, — доносится со всех концов Марсового поля, вызывая мурашки по коже и благоговейный трепет.       А дальше — безумие языческих богов — «поднятие на щите». И эта древняя церемония, что оставлена в наследие племенами воинственных германцев, чья кровь течёт в жилах Белого рыцаря, — его дань поклонения перед своим божеством. Александр смело ступает на выставленный перед собой щит легко опираясь на сильное плечо возлюбленного, выпрямляясь во весь рост. И он ни разу не дрогнул, пока крепкие руки в едином порыве поднимали его на щите.       Боевой клич сотен крестоносцев отскакивает от каменных стен площади, на мгновение пугая толпу. Конрад держит щит справа, Вульф — слева, позади — двое могучих воинов, и вместе они ещё выше тянут щит, поднимая на плечо, чтобы нового императора узрели все, весь Константинополь! Весь мир!       — Бог всемогущий и решение ваше, храбрейшие соратники, избрали меня императором государства латинов, — голос Александра проносится чистой высокой песней. — Да будет с нами Бог!       Знамёна колышутся в воздухе, но от ветра ли или от силы людских голосов, приветствующих нового правителя? Пурпур императорского одеяния развевается за спиной, а диадема сияет в волосах, когда невозможно красивый юноша, уверенно стоящий на щите, зная, что его держат самые надёжные руки, взирает на ликующую толпу подданных с мягкой улыбкой. Теперь это не король, теперь это император, чьи владения расстилаются от Карпат до Кавказского хребта, от Чёрного до Средиземного моря, от Аравийской пустыни до порогов Нила.       Возбуждённый и радостный народ медленно устремляется к Ипподрому, где будут проходить празднества в честь коронации. Прямо на них с мраморных портиков хлещет золотой дождь из монет, разбрасываемых схолариями, окунающими руки в огромные чаши с солидами. Народ ликует и возносит крестоносцев, так скоро позабыв зверства учинённые ими.       Император проезжает под сводами арок, с которых лёгкими пёрышками летят белые и красные лепестки роз, делая этот судьбоносный день ещё более незабываемым, и он снова улыбается самой яркой улыбкой. Но всё же сердцу хочется, чтобы любимый был рядом, хочется улыбаться лишь ему. Александр замедляет ход коня, останавливаясь и тормозя всю процессию. Он робко смотрит через плечо, от неуверенности закусив губу.       — Мой император?.. — обеспокоенный голос Конрада совсем рядом. Он подъезжает, склонив голову, смотря в прекрасное лицо.       Александр протягивает руку, обхватывая узды коня главнокомандующего, и притягивает его ещё ближе, совсем близко к себе. Конрад смотрит непонимающе. А свита так и замерла с изумлённо распахнутыми глазами: это нарушение иерархии — рядом с императором никто не может находиться, только позади.       — Вот так… рядом со мной, — решительно заявляет юноша, будто боится, что рыцарь не послушается его. — Только рядом со мной.       Улыбка медленно растягивается на бледных губах мужчины, и взгляд его становится тягуче-чёрным, когда он склоняет голову, не отрывая глаз от взволнованного лица императора.       — Как прикажет мой император, — и становится столь близко, что порой колени соприкасаются, когда они продолжают движение.       И пусть вокруг — смятение и изумление с тихим ропотом, им нет до этого никакого дела. В силах Белого рыцаря ослепить каждого и вырезать языки всем.

*

      Колени под пурпурными одеяниями дрожат, тонкие руки едва удерживают регалии, а голова величественно откинута назад, хоть золотая корона с непривычки чуть сдавливает виски. Александр проходит по алому шёлку, нетвёрдым шагом направляясь к своему трону, стоящему на мраморном возвышении. Ещё шаг, с гулким стуком по мрамору, ещё один, и император разворачивается к подданным, пока евнухи распрямляют пурпурный плащ. И едва Александр садится, чувствуя спиной холод и жёсткость резного трона, вся толпа в едином порыве опускается перед ним на колени.       Да помнит Господь Бог в его царство: правление Вашего Величества — всегда, ныне и во веки веков. Аминь!       — Аминь… — тихо повторяет император, и голова монарха кротко склоняется в знак благодарности своим подданным.       Серебряные трубы возвещают об окончании церемоний и начале трёхдневных празднеств. Народу, пережившему недавние зверства захватчиков, обещаны «хлеба и зрелища», которые они не забудут до конца своих дней. Конрад сдержал свои обещания: вино и мёд льются рекой, столы ломятся от яств, а ночное небо пестрит сотнями фейерверков — город празднует шумным весельем и танцами.       А в Императорском дворце свой праздник — величественный и неспешный, такой, который под стать великой державе и его богоподобному императору. Чарки поднимаются одна за другой, серебряные и золотые блюда разносятся меж столов, и грубые мужские голоса становятся всё громче и громче. Десятки пар девичьих глаз, а порой и мужских, сияющих откровенным желанием и восхищением, взирают на прекрасного императора, восседающего на троне.       Конрад не разделяет общего веселья: не выпил ни капли вина — лишь непроницаемым взглядом смотрит на пирующих, затаившись тенью за троном. Но даже так не заметить ширину его плеч и силу рук, волевой подбородок и взгляд, пронизывающий до костей, невозможно. Александр подзывает его к себе, заставляя наклониться, и щекочет волосами щёку, опаляет дыханием мочку уха. Он просто тихо смеётся над ним, дразня раз за разом. Что взять со счастливого юноши? Со счастливого, безумно влюблённого юноши…       В разгар пиршества, когда от вина в крови и хмеля в голове взгляд пирующих становится размытым, а внимание — рассеянным, Конрад тихо склоняется к нему, зовя с собой. Вульф выкрикивает очередной тост за империю и императора, взрывая мраморный зал сотнями вторящих ему голосов, и приказывает музыкантам грянуть что есть силы, пока император под почтительные, но шатающиеся поклоны покидает зал.

*

      Александру не терпится оказаться в объятиях мужчины — этот день оставил неизгладимые эмоции у юноши, и ему хотелось выплеснуть всё своё счастье поцелуями и признаниями. Он не может отказать себе в удовольствии обхватить руку рыцаря и от нахлынувшей нежности прикрывает глаза, не замечая, куда они идут. Его личный слуга вежливо прячет глаза, делая вид, что не видит ничего, а встречающиеся на пути кланяются как можно ниже, смущаясь такого нежного проявления чувства. Всё равно… теперь всё равно.       Тишина и сумрак молельной комнаты, с тонким ароматом ладана и цветков лимона, заставляют Александра вскинуть непонимающий взгляд и замереть у порога. Но его мягко тянут к себе сильные руки, и голос мужчины звучит по-особенному проникновенно:       — Иди ко мне…       Его утягивают к небольшому резному алтарю из красного дерева и золота, меж которых, окладом вокруг икон, сияют драгоценные камни. Высокие свечи разбавляют сумрак мягким золотым свечением. Александр понимает, что они не одни — у алтаря в углу стоит молодой священник, а у прохода в молельню тенью застыли Вульф и сопровождавший его личный слуга.       — Конрад?.. — голос чуть дрожит, а сердце подступает к горлу от мимолётной и шальной мысли.       — Знаю, возможно, не так всё это делается, и ты, скорее всего, мечтал совсем не о таком, но…. Я так долго ждал этого дня, всеми силами приближал его, чтобы наконец сказать тебе эти слова. Не хочу более расставаться с тобой никогда, ни в этом, ни в ином мире. Будь моим, Александр! Будь супругом венчанным, желанным мной и любимым… до конца моих дней! Бог мне в свидетели, как я горю этим желанием. Я прошу твоей руки и сердца.       — Оно и так твоё, — шепчет Александр. Теперь он не скрывает невероятного волнения, объявшего его. Голос дрожит, как и руки, что тянутся к лицу возлюбленного, а на глазах теперь — сияющая пелена слёз. — С того самого мгновения, как я тебя увидел, моё сердце выбрало тебя. И я хочу, больше жизни хочу быть твоим супругом.       — Ты делаешь меня счастливейшим из смертных.       — Потому что ты сделал меня таковым, мой любимый.       Они кидаются в объятия друг к другу, хотя в тайной комнате для молитв, перед ликом Сына Божьего требуется сдерживать себя в порывах и быть смиренным. Но какое возможно терпение для любви? Какая кротость устоит перед истинным, глубоким чувством, перед страстью? Губы тянутся друг к другу и руки сжимают крепче, когда Вульф громко, наигранно прокашливается и позволяет себе смелость подхватить за локоть Конрада.       — Поцелуете «невесту» после венчания.       И Александр готов поклясться, что впервые в жизни видит настоящую, искреннюю и широкую улыбку давнего друга, а не волчий оскал. Зелёные глаза Кая сияют глубинной радостью, и сердце его ликует за счастье своих самых близких людей.       Конрад кивает согласно, отпуская возлюбленного из объятий, и коротко переговаривает со священником. Их разводят в противоположные от алтаря комнаты, укрыв за нишами.       Александр дрожит так, что руки трясутся и не слушаются, а слуга понимающе улыбается, помогая ему стягивать роскошные императорские одеяния. Корона остаётся лежать поверх пурпурного плаща, расшитый золотом пояс ложится рядом с ними, драгоценности одна за другой падают в резную шкатулку. И вот на подрагивающие плечи юноши мягко ложится простое одеяние из тончайшей шерсти, без вышивок и украшений, — белое, струящееся, обволакивающее, а под белой тканью грохочет сердце от невозможного ожидания.       Что происходило потом, Александр запомнил навсегда. Аромат цветков лимона врезался в его память и волновал ещё долго. Глаза любимого, сияющие невыразимой любовью влекли к себе. Он запомнил мягкость бархата под коленями, когда опустился перед алтарём рядом со своим возлюбленным, одетым в такие же белые и простые одеяния, запомнил, как молитва священника тихо струилась по воздуху, а позади них стояли свидетели их венчания.       Юноша смиренно складывает ладони пред собой — в знак покорности перед волей божьей — и молитва тихо срывается с губ вслед за словами священника:       — Во имя Отца, Сына и Святого Духа…       — Аминь.       Венки из нежных и душистых цветов опускаются им на головы, а руки их соединяются широкой алой лентой.       — Согласны ли вы хранить верность друг другу, любить и оберегать друг друга в болезни и здравии, до конца своей жизни, пока смерть не разлучит вас?       Александр слышит твёрдое и хриплое «да» Конрада, слышит своё собственное тихое «да», и сдерживать эмоции становится всё труднее.       Пока смерть не разлучит? Возможно ли такое для них? В одну из ночей они обещали друг другу вечность! Так важно ли быть верным и любить лишь до смерти, если и после они не изменят, не разлюбят, не покинут родной души? И снова обоюдное согласие слетает с губ.       — Перед Господом и свидетелями, стоящими здесь, я даю обет любить и беречь тебя все годы, что пошлёт нам Господь. Беру тебя, Александра, в свои супруги и обещаю быть преданным и не оставлять до самой смерти. Во имя Отца, Сына и Святого Духа.       Простое кольцо из червонного серебра, без камней и алмазов, обхватывает безымянный палец юноши. Оно неприметное, но является символом их союза.       — Я беру тебя, Конрад, в мужья, чтобы всегда быть вместе в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Во имя Отца, Сына и Святого Духа.       Серебряное кольцо надевается на безымянный палец рыцаря дрожащей рукой Александра, улыбка играет на его губах от счастья.       — Властью, данной мне Богом, объявляю вас супругами. Во имя Отца и Сына…       Александр готов упасть в обморок, и рука его неосознанно обхватывает руку мужчины, что тут же переплетается с его. Они смотрят друг на друга, понимая, что их сердца сейчас стучат абсолютно одинаково и, кажется, замирают в одно мгновение, когда слышат последние слова священника. Позади слышится тихий всхлип прислужника, что прослезился от столь трогательного момента, и странный хрип Вульфа, сдерживающегося от громкого вскрика радости. Но всё же их заглушает сердцебиение — одно на двоих.       Отныне они супруги перед Богом и людьми. Глаза смотрят друг на друга по-другому, всё так же с любовью, так же с нежностью и затаённой страстью, но с осознанием, что ближе и роднее души у них нет.       — Вот теперь можете поцеловать «невесту», — шепчет Вульф.       Он ожидал пылкого поцелуя, сжигающего своей страстностью всё вокруг, поэтому оказался явно удивлён целомудренному лёгкому прикосновению губ со лбом и трепетному объятию.

*

      Конрад на руках заносит его в новые покои, сжимая крепко, притянув его темноволосую макушку к своему плечу. Императорское ложе столь высоко и велико, что к нему нужно подниматься на ступенях, покрытых мягким ковром. Огромные золочёные столбы подпирают рамы балдахина, с которых свисают тяжёлые парчовые ткани, а перина — пышная и белоснежная, как лебяжье перо. Александр утопает в ней, утягивая за собой своего мужа, целует его руку, щекой прижимаясь к кольцу на пальце.       — Знаю, что брак наш — тайный, и мы не можем выказывать супружеской любви на людях, но я так невероятно счастлив, что страшно… Страшно оттого, насколько мне хорошо рядом с тобой. Но здесь наши покои и наше супружеское ложе, где мы с тобой будем любить друг друга. Хотя… — Александр улыбается мягко, ладонями обхватывая лицо мужа, — мне кажется, что весь мир уже знает о нашей любви.       — Знают, — целует руки юноши Конрад, поочерёдно поднося их к своим губам. — Боюсь, я ничего и никогда не мог скрывать, слишком был явным перед тобой. А уж теперь тем более не смогу, мой прекрасный супруг.       Александр трепещет оттого, что Конрад впервые назвал его супругом, и непослушные слёзы выступают на глазах.       — Не плачь, — просит Конрад и сильнее сжимает его. — Сегодня первая ночь нашего супружества, но бесконечная — в нашей любви.       — Я лишь от счастья, — шепчет тихо юноша, растворяясь в объятии любимого, ожидая, что страсть вот-вот обрушится на него.       Но Конрад отстраняется медленно, нависая над ним, и смотрит в глаза, словно в саму душу.       — Я не помню, когда в последний раз обращался к нему… к Богу, с молитвой о помощи и благословении. Видимо, той самой ночью, когда штурмовал Казале, пытаясь свергнуть твоего отца. С тех пор я никогда и ни о чём не просил Его — всё делал сам, так, как умел. Но сейчас хочу вернуться к Нему, хочу посмотреть себе в душу, чтобы найти хоть крупицу светлого и доброго, что осталось во мне… Ради тебя, любовь моя.       — Конрад… — Александр задыхается от того, что слышит, и слёзы снова выступают на глазах, делая их ещё огромнее и прекраснее.       — Господь, — голос всё же дрогнул от обращения, что столько лет не слетало с его уст, — прошу и взываю к тебе. Благослови и направь на путь истинный, даруй мудрость и терпение стать достойным супругом. Отведи всё зло, что есть на земле от возлюбленного моего. Позволь даровать ему земное счастье и Рай после смерти. Аминь.       — Аминь. Благодарю тебя, супруг мой. Господь услышит тебя и примет к себе. Я счастлив.       И всё же эта была ночь их любви, утопающая в нежности, где каждый выдох — стон, а каждое прикосновение — жар. Конрад всё так же страстен: весь мир перестаёт существовать рядом с его возлюбленным, ничто не важно и не имеет смысла, пока в его объятиях его прекрасный Александр. Так легко потеряться в этой нежности и пылком желании, забыть о мире, где всё так зыбко и переменчиво… Но всё же есть вечное. Вечное — это его глаза цвета тёмного золота, его губы, что сок вишни, вкуса нектара, его шёпот, что жарче южного ветра и проникновеннее молитвы. Вечное — это его возлюбленный, его супруг. Его любовь!..

*

      Но ночь проходит, и розоватая предрассветная дымка едва забрезжила на горизонте, когда Конрад покидает брачное ложе, оставив обессиленного страстью супруга на мягкой перине. Он оставляет этот рай, чтобы спуститься в ад.       Конрад тянул как мог, столько, сколько позволяли остатки его совести, проснувшейся в нём после того, как он заглянул в глаза Генри. А сейчас тянуть некуда. Он давно всё решил, да только самый могущественный и всесильный рыцарь огромной империи боится, невероятно боится спуститься в темницы и посмотреть в лицо своему лучшему врагу.       Ржавые петли скрипят и сырой запах бьёт в лицо. Конрад почему-то не удивлён, увидев Киана у решёток. Видимо, он его и не покидал с тех пор как Генри здесь.       Едва заметив Белого рыцаря, Киан вскакивает, заметно ощетинившись, и рука крепко охватывает рукоять меча. Конрад останавливает его жестом.       — Оставьте нас, лорд. Ни к чему ваше беспокойство.       — Я останусь, и вы не сможете меня прогнать.       — Ваш друг будет освобождён сразу вслед за вами. Я лишь поговорю с ним.       — Ничем хорошим для моего друга ваши встречи и ваши разговоры не заканчивались никогда, и я вам не верю. Больше не верю.       — Киан, — голос из-за решёток охрип, но твёрд, — оставь.       Ирландец мнётся секунды, но всё же отходит, кинув огненный взгляд на Белого рыцаря. Конрад заходит за решётки, взглядом цепляя сгорбившуюся фигуру графа в тусклом пламени факела.       — Слишком часто мы стали встречаться в темнице, — тихо начинает он. — Мне бы не хотелось, чтобы это повторилось вновь.       — Следующая наша встреча будет у твоей могилы, — хрипит Генри в ответ, не поднимая головы. — Ты сам её выкопаешь.       — Этого никто не знает.       — Я знаю. Я убью тебя.       Конрад молчит. Говорить о смерти после столь нежной ночи со своим прекрасным супругом он не хочет. Он хочет любить, а не умирать. Тонкая тревожная струна шевелится в его душе, и что-то тяжкое, словно камень, давит на сердце. Пришла пора не только вернуться к Богу, но и признавать свои ошибки. В том, что этот мужчина сидит сломленным перед ним, есть и его доля вины, а может, и вовсе он один виноват.       — Я освобождаю тебя и позволяю тебе вернуться к себе на родину, к своему сыну и родным. Ты доблестный рыцарь, храбрейший из всех, кого я знаю, и наши победы зачастую зависели от тебя как командующего дивизионом, и я в тебе не ошибся. Ты достоин наград и почестей, коих ты и получишь…       — Заткнись! Заткнись немедля! — хрип превратился в рык. — Ты… освобождаешь меня? Позволяешь вернуться домой? Избавляешься от меня? Страшно стало? Страшно? Да ты трус после этого! Ты последний трус! Презренная собака без чести и совести! Ты от меня не избавишься, я не покину город, барон Тироли!       — Ты столь стремился уйти, вернуться на родину, а сейчас я отпускаю тебя… и не понимаю твоих мыслей.       — Всё ты понимаешь. Знаешь же, к кому я так стремился, с кем ты так жестоко разлучил меня.       Голос Генри дрожит, причиняя совести стоявшего над ним мужчины ещё большие страдания. Но никакая его боль, никакой его страх, не сравнится с чёрной бездной в сердце графа Райли — Конрад действительно всё понимает. И теперь, когда он сам так счастлив, когда его любимый супруг спокойно спит в их постели, ему страшнее в тысячу раз.       — Его нет в этом мире.       У Конрада волосы на теле дыбом встают от голоса Генри.       — Нигде. Я не столкнусь с ним в замке Анжу, не смогу любоваться им, его глазами и улыбкой. И впору умереть вслед за ним, но ты меня держишь, крепко и верно держишь. И я не уйду, пока не убью тебя.       — Подумай о сыне…       Генри молчит, лишь встаёт медленно, тихо приближается к рыцарю и поднимает лицо в свете факела. Конрад устрашается его, бледного, словно смерть, с чёрными впалыми глазницами и обескровленными губами. Его глаза… глаза — сама бездна, сама мгла, без жизни и света.       — Чтобы он видел перед собой это?.. Видел своего отца таким, с мёртвым сердцем, лишённым смысла жизни?       Теперь Конрад молчит. И ещё горше от мысли, что он не только разлучил Генри с возлюбленным, но и лишил сына отца. Слишком много наваливается на мужчину разом, и к такому он не был готов. Он отступает. Впервые в жизни отступает.       — Делай что хочешь. Ты свободен.       — Ты вернёшь мне должность командующего дивизионом.       — Хорошо.       — И отпустишь Рене. Он должен получить право беспрекословно покинуть Константинополь.       — Д-да. Он свободен.       Генри выходит первым, оставляя Конрада стоять как вкопанного. На мгновение Белому рыцарю захотелось прикрыть за вышедшим из темницы решётку и замереть здесь, не выходя на свет. Ему показалось, что он только что выпустил на свободу лютого волка, пожирающего всё вокруг… Волка, которого создал сам.

***

Дамаск. 1203 год

      Дни складываются в недели, а те — в месяцы. Этьен опомниться не успел, как после его заточения в гарем прошло три месяца. Он смотрит на себя в зеркало и совсем себя не узнаёт: тот ли это юноша, граф Блуа из далёкой Франкии, что уплыл оттуда с призрачными надеждами? Однозначно нет. Кажется, юноша даже повзрослел за этот короткий срок: взгляд его уже не мечет серые молнии — теперь Этьен смотрит холодным, пренебрежительным взглядом льдисто-голубых глаз; движения его стали медлительны и полны достоинства, а голос — глубоким и твёрдым.       Этьен ни на минуту не забывает, что он в плену — в роскошном, сказочно красивом, полном удовольствий, но плену. Гарем повелителя не так уж велик, и падишах редко заходит сюда, но это самое невероятное место, которое видел Этьен в своей жизни. Столько богатства вокруг, что глаз не успевает налюбоваться за день! Просторные комнаты — два огромных зала, где обитают по несколько одалисок сразу, и с десяток отдельных покоев для фавориток. Этьену предоставлены лучшие комнаты и дюжина прислужников, и в гареме у него жизнь, полная достатка и благополучия, но и с него требуют немало. С первого дня юноша подвергался каждодневному строгому обучению. Его учителя хорошо говорили на латинском и французском, и если Этьен знал о письме и чтении, сносно рисовал и мог бренчать на двенадцатиструнной лютне, то гаремные учителя полностью перевернули его мир. Юноша чувствовал себя неловко, смущаясь и краснея от своего невежества и неумения, хоть и сидел перед учителем с гордо вздёрнутой головой.       В первые дни он глазел, плохо скрывая изумление, на тонкие кисти, чёрную пудру, яркие картинки в книгах, костяные счеты, доски и мел, но столь увлёкся всем этим, что сидел с разинутым ртом, впитывая в себя всё, что видел и слышал.       Тамир наблюдал за ним, следил за его обучением, радуясь тому, что юноше всё больше нравится это место, этот дворец. После того вечера, когда юношу со слезами на глазах отдали в гарем, они не встречались. И всё же падишах призвал его к себе спустя три недели, надеясь, что этого времени достаточно, чтобы юноша смирился. Тамир ошибался. Он понял это, как только Этьен предстал перед ним: со взглядом мечущим молнии, упрямо поджатыми губами, стиснутыми кулачками и гордым разворотом плеч.       Разговор не шёл, ибо Этьен отвечает на вопросы падишаха неохотно, ограничиваясь односложными «да» и «нет». Огня добавляет, как всегда, Гела, буравя юношу синим взглядом.       — Мой господин, Этьен уже достаточно находится в гареме, не пора ли ему сменить имя?       От услышанного юноша, опешив, испуганно смотрит на синеглазого, а тот ухмыляется, довольный тем, что удалось уколоть паршивца. Этьен взирает на падишаха вопросительно.       — Сменить имя? Мне? Что за дикость?       — Всем, кто живёт в гареме господина, а также его личным прислужникам, дают новые имена, — всё так же насмешливо тянет Гела.       Его поддерживает главный евнух, что привёл Этьена к падишаху.       — Великий падишах, дозвольте сказать рабу вашему. Весь Дамаск дал ему имя «Зиннур» — лучезарный. Как вы смотрите на это? — низко кланяется евнух повелителю.       — Какого чёрта? Какое ещё имя?! — Этьен вскипает мгновенно. — Моё имя — Анри Этьен, граф Блуа! Это имя, данное мне моими родителями с благословения Господа Бога! Никто не вправе менять его!       — Простите, господин, — евнух падает на колени перед падишахом, — за недостойное поведение этого неблагодарного и невоспитанного юноши, его обучение только началось.       Тамир жестом приказывает молчать всем, и сам мягко разъясняет пылающему гневом юноше:       — Новое имя — как новая жизнь. Его получают все, кто рядом со мной. Всё, что было до, то забывается: что волновало тебя, пленило, смущало — всё забудется. Здесь у тебя будет новая жизнь и новое имя.       — Вы думаете, оттого что поменяете мне имя, я изменюсь? Это нелепо! Если вы будете называть… Зиннуром, а не Этьеном, я что-то забуду из моей жизни? Забуду родных и близких мне людей? Я сейчас рассмеюсь вам в лицо!       — Закрой рот, негодник! — Гела тоже вскипает. Когда-нибудь он отхлестает эти прелестные щёки и заткнёт эти божественные губы кляпом! — Всё забывается: родные места, лица, имена — ничего не останется ни в мыслях, ни в сердце. Даже собственное имя забудешь, как и… — Гела хочет сказать: «Я», но это остаётся неозвученным. Лишь горечь виднеется на дне синих глаз.       — Мне плевать, у кого что было. Моя жизнь останется моей, как и моё имя.       Больше от юноши никто и слова не слышит. Но с того дня имя «Зиннур» остаётся за ним.       Этьен не откликается, не оборачивается и не замечает того, кто к нему обращается с этим именем, демонстративно показывая своё недовольство. Но об имени «Этьен» всё равно забывают.       Всё так же спокойно и мерно протекает время. Всё так же Этьен, теперь Зиннур, тонет в гаремной жизни. Но чем дальше, тем отрешённее становится юноша, теряя уверенность и решительность день за днём. Каждую ночь он смотрит в окно, сквозь резные решётки, на тёмный небосвод, на яркие звёзды и луну. Смотрит и плачет от безысходности и отчаяния, от тоски, что сворачивает его в три погибели, заставляя сильнее рыдать на шёлковых подушках, — он тоскует по Генри.       Сердце несчастного юноши рвётся на части: он не может никому рассказать о нём, высказать, выплеснуть свою боль, свою любовь к нему. И эта невысказанность сжигает изнутри. Нет у него ни одной родной души здесь, ни одного друга, и Этьен угасает, теряя блеск в глазах и решительность во взгляде. Ничто его не увлекает более, не интересует, а в один из дней он и вовсе не выходит из комнаты, так и оставшись лежать на перине, бездумно пялясь в потолок. Тоска накрывает его, заставляя безостановочно лить слёзы. На все расспросы о его здоровье и самочувствии он лишь требует оставить его, да и лекари не находят у него никаких болячек: у юноши болит сердце и ноет душа.       Тамир узнает обо всём, когда евнух с тяжким вздохом рассказывает об усиливающемся недуге Зиннура, о слезах, что тот проливает ночами, о бездонной тоске в его глазах. И у падишаха болит сердце: его возлюбленный сейчас далеко, и сердце его сжимает не меньшая печаль. Но, в отличие от Зиннура, у Тамира есть Гела — его верный и близкий друг, тот, у кого он может поплакаться на груди. А Зиннур совсем один.       Вечером Тамир сам приходит к юноше. Засуетившиеся евнух и прислужники кидаются было растормошить поникшего Зиннура, но падишах останавливает их и заходит в покои юноши один. В комнате темно, лишь небольшая свеча горит у постели. Кажется, он спит, но Тамир отчётливо слышит тихий всхлип. Падишах присаживается рядом, смотря в его заплаканное лицо, и сердце повелителя сжимается от столь несчастного вида пленника.       — Зиннур? — падишах тихо зовёт его, но тот даже не открывает глаз, только стискивает кулачками шёлковую наволочку подушки. — «Какой же ты упрямец, мой храбрый птенчик», — Тамир улыбается своим мыслям, ласково касаясь руки юноши. — Этьен? Посмотри на меня. — Тамир сейчас на всё согласен, и ему сейчас не до упрямства, лишь бы маленькое сердечко его дивного ангела не горевало.       Этьен разлепляет мокрые ресницы, но не смотрит на сидящего перед ним падишаха. Взгляд его, остекленевший, затянутый серой дымкой, не выражает ничего. На бледном лице блестят дорожки от слёз.       — Этьен, что с тобой случилось, мой храбрый птенчик? Расскажи мне.       — Вы — последний, кому я хоть что-то рассказал бы, повелитель, а уж о нём — тем более, — Этьен больше не храбрится, нет в нём более сил.       — С кем бы ты хотел поговорить, душа моя? — голос падишаха тихий, глубокий, успокаивающий; рука его мягко поглаживает руку юноши, пытаясь передать ему этим жестом своё участие.       — С Вивье-е-еном… — отвечает тот, и рыдания сотрясают несчастного графа, завывающего в голос.       — Клянусь тебе: ты обязательно с ним встретишься, ещё и поговоришь много-много раз. Но сейчас, прошу тебя, представь, что я — твой друг, твой Вивьен. Не отталкивай меня, Этьен, доверься мне.       Этьен затихает немного, поднимая непонимающий взгляд на падишаха, и смотрит ему в лицо.       — Вы совсем на него не похожи… ни капельки.       Тамир улыбается широко плачущему юноше и сжимает его руку крепче.       — Совсем?       Этьен мотает головой отрицательно, но смотрит всё же удивлённо.       — А какой он, твой Вивьен? Расскажи.       — У него глаза цвета густого мёда и ресницы длинные…       — А нос тоже не похож? — Тамир поворачивает лицо в профиль, чуть вздёрнув голову.       — Нет, не похож, — вздыхает Этьен, — носик у него крохотный, круглый. Губы — как бантики, и улыбается Виви так широко и искренне. Он самый прекрасный и добрый друг на земле.       — Верю… верю, что он самый прекрасный и добрый. Только позволь и мне стать таковым, стать твоим другом.       Этьен снова качает головой отрицательно, и слезы льются из глаз по-новой.       — Вы не поймёте… не сможете понять моей тоски. Только Виви знал и понимал меня, как никто другой.       — О ком же ты тоскуешь, мой дивный ангел? Не таи в себе более. Ты разрываешь мне сердце своими слезами.       Этьен не может более держать это в себе: он тоскует, невероятно тоскует, так, что кричать хочется.       — Я тоскую по нему! Тоскую по Генри! Умираю без него! — большего он не может произнести. Жалость к самому себе затапливает его, и в своих рыданиях он не замечает, как Тамир притягивает его к себе на грудь, обнимая и укачивая в руках, как маленького ребёнка.       — Ну же, не плачь, Этьен. Не плачь, мой птенчик…       — Я больше не могу! Я не понимаю, почему всё это происходит со мной… С нами! Почему я должен был его потерять?       — Может быть, для того, чтобы понять, как этот человек важен для тебя? — ласково говорит Тамир. Сейчас рядом с юношей не повелитель Дамаска, а просто друг, что хочет утешить.       — Так жестоко… терять его, когда едва открыл ему сердце, едва это чувство раскрылось во мне.       — Ты влюблён, ангел мой? Ты тоскуешь по возлюбленному? — Тамир улыбается своей давней догадке, сильнее прижимая к себе плачущего юношу.       — Да-а, — горько заливается слезами Этьен, и сам жмётся к груди падишаха, находя в нём долгожданное утешение. — Я тоскую безумно… и люблю больше жизни.       — Ты к нему плыл через море? Так хотел встретить его? Кто он, расскажи мне, мой маленький птенчик.       А Этьен словно и ждал этого — его прорывает, как плотину бурной рекой, и он захлёбывается в собственных воспоминаниях и чувствах. Он рассказывает Тамиру всё, начиная с самой первой встречи в Анжу; рассказывает о своих чувствах, столь пугающих его самого, о тихой и безмолвной любви мужчины, о турнире, что стал для юноши самым страшным, но одновременно судьбоносным.       — Он выбрал тебя «господином сердца»? — изумлённо шепчет Тамир. — На глазах у всего честного народа назвал тебя властелином своего сердца?       — Да, — горестно выдыхает юноша, совсем позабыв, что обнимает «ненавистного» для себя человека. — Тогда он сказал, что любит меня, а я так плакал, так ненавидел его, проклинал и поносил на чём свет стоит.       — Правда? Ты был с ним так жесток? — тихо смеётся Тамир. — Какой же ты отчаянный, мой маленький птенчик. И всё же полюбил его?       — Очень. Не любить Генри невозможно.       — Расскажи мне о нём. Какой он, твой мужчина? Чем он так пленил тебя? — живо интересуется падишах, всё так же обнимая Этьена.       — Сильный, храбрый, даже меня не побоялся, — теперь Этьен смеётся тихо сквозь слёзы. — Просто любил меня, как никто на этом свете, шептал, смотрел, дышал рядом со мной так, что не осталось у меня никаких сил к сопротивлению. Я сдался этому чувству и почти принял его, но… — Этьен умолкает, сжимаясь в объятиях падишаха.       — Что случилось, мой хороший, что с ним произошло? — Тамир тоже замирает, боясь услышать страшное.       — Он покинул меня столь скоротечно, что мы даже не попрощались, не успели сказать друг другу главного. Вернее, я не успел.       — Он не знает, что ты любишь его, — не спрашивает, а утверждает Тамир, вмиг понимая многое.       — Не знает, — обречённо выдыхает юноша. — Я хотел… Я надеялся встретить его в Константинополе. Увидеть его, сказать, что… Но всё зря.       — Что твой рыцарь делает в Константинополе? Зачем ему туда уходить, так далеко от тебя? — Тамира одолевает некая догадка, но он всё же ждёт ответа юноши.       — Граф Райли — крестоносец, и командующий дивизионом. —       У Тамира от услышанного глаза испуганно расширяются. Он прячет лицо в золотистой макушке юноши. Ушедший в свои мысли Этьен и не замечает, как напрягаются объятия падишаха, потому продолжает:       — В столице Византии они должны были остановиться перед тем, как отправиться в Святые Земли.       Мозг падишаха лихорадит от услышанного, и глаза его бегают в темноте, пытаясь найти способ скрыть волнение. Решение приходит сразу же.       — А знаешь что, ангел мой? — живо подскакивает с подушек Тамир, поднимая за собой юношу.       — Что? — чуть испуганно лопочет Этьен, смотря огромными глазами на повелителя, и Тамир снова с улыбкой засматривается на него: на его бледное личико, слипшиеся от слёз ресницы, робкий взгляд льдисто-голубых глаз.       — Я велю послать гонца в Константинополь. Мы найдём твоего друга Вивьена, и если твой мужчина прибыл туда, передадим ему весточку о тебе. Ты согласен, мой храбрый птенчик?       Эмоции сменяются одна за другой на лице юноши: неверие, подозрение, изумление и радость. Он начинает дрожать мелко и снова плачет.       — П-правда? Вы не обманываете меня? Вы действительно напишете Виви, что я здесь, во дворце?       — Ты сам ему напишешь, — отвечает Тамир, гладя его по волосам и по щекам, утирая слёзы. — Не плачь, мой ангел. Я тоже напишу в подтверждение твоих слов, только не плачь. Мы найдём твоего друга и твоего мужчину. Но прости, мой дивный, тебя я не могу отпустить: это долгий и опасный путь, полный разных трудностей. Пусть они сами за тобой придут, хорошо?       Этьен может лишь судорожно кивать, всё ещё сотрясаясь в рыданиях. Он цепляется за плечи падишаха, боясь упасть в обморок от счастья.       — Вот и славно. Завтра же отправим гонца. Ты рад?       — Благодарю… благодарю вас, мой добрый падишах. Я счастлив!       — Я очень этому рад, но… Этьен, я бы хотел такой же доброты от тебя.       — Всё, что пожелаете, повелитель, — улыбается юноша, полностью одурманенный неожиданным счастьем и добротой падишаха.       — Ты не принимаешь имя, которым я тебя одарил, — это печалит меня. Разве столь прекрасное наречение тяготит тебя? Ведь оно — проявление моей бесконечной доброты к тебе. Не отказывайся от него… Зиннур.       Этьен выдыхает смиренно, прикрывая глаза. Что ему какое-то чужое имя, если в скором времени за ним придёт его друг, а может, и возлюбленный? Он наберётся терпения, сожмёт крепко кулачки и будет ждать. Падишах не обманет его.       — Хорошо, повелитель, я приму это имя…       — Тамир.       — Что? — непонимающе смотрит юноша.       — Моё имя — Тамир. Прошу тебя, обращайся ко мне по имени. Я буду и этому рад несказанно.       — Тамир? — Этьен снова в недоумении. Вот так запросто обращаться к всемогущему повелителю, смело произнося его имя?       — Я ведь теперь твой друг, не так ли, Зиннур? Поэтому прошу называть меня по имени. — Тамир улыбается столь широко и искренне, что Этьен-Зиннур тоже растягивает губы в улыбке.       — Конечно, Тамир, ты мой друг.       — Мой дивный птенчик, — падишах целует юношу в лоб, обнимая за плечи. — Я так рад, что ты облегчил своё сердце, принял меня как друга. А теперь отдохни, поспи хорошо. Утром мы напишем письма для гонца. Я буду ждать тебя, Зиннур. Да пошлёт Аллах тебе добрые сны.       — И вам… и тебе тоже, Тамир. Благодарю тебя за всё.       Падишах покидает покои юноши, оставляя его с дико бьющимся сердцем и счастливыми слезами на глазах. И какой покой, какой сон тут мог быть после такого? Только один рассвет отделяет его от возлюбленного! Утром он напишет письмо, за ним придут, его заберут, возможно, в тёплые объятия Генри. От этой мысли юноша приходит в ещё большее возбуждение. Он не будет ждать до утра — напишет письмо прямо сейчас.       Тонкие пальчики подрагивают, когда Этьен садится за низкий письменный стол, беря перо и бумагу. И если письмо для Вивьена, полное уверений в братской любви и невыразимой тоске по другу, готово за считанные минуты, то как начать письмо для Генри, он не знает. Признаваться в любви он не смеет, а говорить, что тоскует, тоже считает неприличным. Ведь кто он для Генри? Ни брат, ни друг, ни возлюбленный. Даже если Генри признавался ему десятки раз в любви, сейчас, спустя почти год после их расставания, у Этьена нет никаких надежд, что чувства мужчины до сих пор те же.       Полночи Этьен мается над письмом, не зная даже как начать. «Мой дорогой…» — слишком откровенно. «Любезный друг…» — тоже не то. «Граф Райли…» — отчуждённо и холодно. О, как же трудно просто обратиться к мужчине! Но ещё труднее выразить свои чувства в письме, боясь быть непонятым или, ещё хуже, высмеянным Генри. Но всё же…       Снова рассветная дымка розовеет над столицей. Юноша запечатывает своё письмо, боясь даже перечитывать. Белая бумага навсегда впитала в себя чернильными узорами буквы и слова, что лились из самого сердца влюблённого юноши, и теперь пути назад нет. Остаётся лишь ждать и надеяться.

*

      Этьен всё же засыпает, проспав всё утро и почти половину дня, а когда просыпается, судорожно мчится в покои падишаха. Тамир смеётся над юношей, не до конца проснувшимся, с опухшим лицом, с наспех расчёсанными волосами и испуганными глазами. Этьен невероятно торопился, потому что боялся, что Тамир передумал.       Гела стоит безмолвной тенью за падишахом, пристально следя за всем, что разворачивается у него на глазах, не до конца понимая, но уже осознавая игру, затеянную Тамиром.       — Видимо, мой взъерошенный птенчик не спал всю ночь и писал письма, судя по твоим испачканным лапкам, — улыбается падишах и взглядом указывает на перепачканные засохшими чернилами пальцы юноши, которые Этьен стыдливо прячет в рукава кафтана. — Ну ничего, подойди мой ангел, — подзывает его рукой Тамир. — Видишь этого гонца перед тобой? Он ждёт тебя и твои письма, чтобы немедля отправиться в путь. Передай их ему, Зиннур.       Улыбка — счастливая и искренняя — ширится на лице юноши, когда он без промедления протягивает бумаги склонившемуся гонцу. Он смотрит в смуглое лицо мужчины с густой чёрной бородой и чёрными как ночь глазами, запоминая его как своего спасителя и благодетеля, дрожащими руками отдавая свои письма, как свое сердце.       — Д-доброго вам пути и лёгкой дороги. Да благословит вас Господь. — Этьен знает, что гонец не понимает его, но надеется, что сияние его глаз передаст ему всю благодарность.       — Зиннур, ну что же ты? Он всего лишь слуга, что выполняет поручение. Лучше иди ко мне, посиди со мной.       Гела в смятении, но лишь в душе. Его красивое лицо непроницаемо, а взгляд синих глаз холоден, но то, что он видит, поражает его: Этьен — дикий ангел, который руку откусит только палец протяни, — сидит как шёлковый перед падишахом, откликаясь на ненавистное ему новое имя! Что произошло и почему юноша так переменился за столь короткую ночь? Гела понимает это, как только видит письма, протянутые дрожащей ладошкой. В сердце телохранителя что-то щёлкает в этот момент, становится так больно на мгновение, будто это он стоит так, с протянутыми письмами, с невероятной надеждой в глазах.       Он смотрит на падишаха, который для него не просто господин, а друг, делящий с ним и радость, и печаль, и в этот момент Гела тоже не узнаёт его. Когда Тамир успел стать таким? Когда из великодушного и доброго юноши он успел стать хитрым и корыстным человеком? Осознание, что Тамир столь цинично и подло поступает с Этьеном, коварной лаской и обманом принуждая его принять свою участь, заставляет вздрогнуть.       Гела видит, как ещё смущаясь, робко, но искренне Этьен, а теперь уже Зиннур, сидит перед падишахом с сияющими глазами, благодаря за доброту, о которой он не забудет до конца своих дней. Но ещё больше юноша поражается тому, что Тамир и бровью не водит, и совесть в нём молчит, когда тот смотрит в лицо обманутого юноши.       — Ты должен понимать, Зиннур, что путь в Константинополь неблизкий, гонец достигнет столицы империи за несколько месяцев, и обратно — тоже не скоро. К тому же, ему нужно будет найти твоего друга в огромном городе. Это всё равно, что искать иголку в стоге сена, потому так же займёт время, — мягко уговаривает юношу падишах, обхватив тонкими пальцами его руку. — Ты должен набраться терпения, Зиннур, и ждать, смиренно склонив голову. Будь благодарен Всевышнему и не забывай возносить молитвы.       — Я буду ждать, — нетерпеливо выпаливает Этьен, — безропотно ждать и надеяться. И, конечно, молиться всем богам, просить милости для тебя, мой благодетель.       — Я твой друг, Зиннур, — улыбается Тамир юноше, словно ребёнку. — И знаешь что?       — Что? — с огромными от нетерпения глазами шепчет юноша.       — Мы не будем зря терять время. За тобой придёт твой мужчина — ты должен подготовиться к этому времени, — говорит падишах и, видя озадаченный взгляд Этьена, поясняет терпеливо: — Взгляни на себя! На кого ты похож! На старую кобылицу с объезженными боками! Совсем не следишь за собой, не украшаешь себя нарядами, не радуешь нас сиянием своих дивных глаз. Так совсем нельзя, Зиннур. Ты должен выполнять все предписания евнухов и доверить им свое тело. Я из тебя такое сокровище сделаю, что твой мужчина просто упадёт к тебе в ноги, едва увидит.       Этьен явно удивлён: он не думал о таком никогда, но находит слова Тамира не бессмысленными, поэтому тут же соглашается с ним.       — Хорошо, я согласен.       — Тебе понравится, Зиннур, вот увидишь. Твоё тело, кожа, волосы — это редкий дар и великая ценность! А вместе с умелым уходом, ты станешь просто неотразим.       — Конечно. Я буду самым прилежным учеником, обещаю, повелитель.       — Тамир, — мягко напоминает падишах.       — Да, Тамир.       Едва Этьен покидает покои правителя, Тамир подзывает главного евнуха.       — Бросьте письма в огонь и займитесь Зиннуром. Он должен стать истинной жемчужиной моего дворца, как и достойно его красоте. И пусть у него не будет ни времени, ни желания помнить о чём-то или о ком-то ещё.       — Всё будет исполнено, мой повелитель, — евнух с поклоном удаляется, пятясь назад спиной.       Гела всё также молчит, ожидая раскаянного вздоха падишаха, но Тамир лишь довольно откидывается на подушки, улыбаясь своим мыслям.       — Зачем ты так жестоко с ним, мой господин? — раздаётся за спиной падишаха недоуменный голос телохранителя.       Тамир замирает, чувствуя в словах укор.       — Разве жестоко? Мне казалось, я поступил гуманно, позволив ему жить некими иллюзиями, что отвлекут его, позволят принять его новую жизнь.       — Ты дал ему надежду на то, что никогда не сбудется. Надежду, что его прежняя жизнь может вернуться к нему… и люди, что были с ним рядом, — тоже. Это в сотни раз хуже, чем осознание правды.       — Пусть даже и так. Но не это главное, Гела, — Тамир оборачивается к нему, смотря серьёзным взглядом. — Прежде чем осуждать меня, знай: мужчина, о котором грезит наш дивный Зиннур, — крестоносец, командующий дивизионом, граф из знатной британской семьи. И как ты думаешь, что будет, когда этот рыцарь узнает, где его возлюбленный? Да он сломя голову прискачет и приведёт за собой армию крестоносцев! А этого я допустить точно не могу. И не забывай о пророчестве колдуньи, Гела. Кого бы или что бы не привёл за собой Зиннур, он должен находиться здесь, в моём дворце.       — Непременно, мой господин, ты как всегда прав.       Впервые за столь долгие годы их дружбы между падишахом и его телохранителем повисает неуютная, неловкая тишина, словно они только что солгали друг другу. Гела впервые понимает, насколько губительны могут быть чувства падишаха и как постепенно тот становится рабом своей слепой любви к Айману; Тамир замирает от непонятного ноющего чувства в груди, отказываясь верить, что это совесть пытается достучаться до его сердца. Сердца, в котором нет места ни для чего, кроме всепоглощающего чувства.       А Этьен счастлив и совсем не подозревает, в каком смятении оставил двоих. Улыбка не сходит с его лица, глаза сияют, а сердце стучит в предвкушении: Генри придёт за ним и заберёт его, Этьен уверен в этом. А потом он заново завоюет его, и юноша приложит к этому все усилия.