Глава 15
8 сентября 2023 г., 13:18
Константинополь. 1203 год
Народ толпится вокруг плахи, возвышающейся на главной площади Влахерн. Пригнали даже тех, кто не желал видеть. Тысячи глаз безотрывно смотрят на казнь. Но назвать это действо просто казнью невозможно: пленника мучат четвертованием и пытают выворачиванием внутренностей, прежде чем отрубить голову, хотя на плахе лежит представитель королевской крови — наследный принц Алексей Ангел. Его поймали в тот же день. Не успел он отплыть от каменистого берега Халкидона, как сотня всадников нагнала их по берегу, а десятки галер окружили в водах пролива. Да и сам принц не пожелал сопротивляться, приказав своим стражникам-варягам опустить мечи. Он даже кровь не смыл с рук, словно предъявляя доказательство своего преступления. Принц был готов с гордо поднятой головой взойти на эшафот, не дрогнув опустить её на плаху и вознестись на небеса после точного удара топора по его царской шее, но он абсолютно не был готов к тому, что ему на самом деле приготовил Белый рыцарь. Глаза Конрада смотрят безумным огнём, и в них пламя ада для лежащего на перекрещенных брёвнах принца. Руки, ноги, туловище, шея крепко привязаны, а палач стоит с массивным топором. Глаза палача в прорезях колпака кажутся знакомыми — зелёный хищный прищур, словно волчий взгляд, и принц вздрагивает, узнав Вульфа. Сверкающий топор в его руках смотрится так, словно тот — продолжение его руки. Но всё же последним был взгляд Белого рыцаря, смотрящий прямо в душу. Топор плавно опускается на левое плечо, отрубая руку от сустава, и громкий шокированный вздох толпы перекрывает крик дикой боли. Горячая кровь брызжет и густыми волнами затекает под спину мужчины. Алексей видит, как оттаскивают его отрубленную руку, насаживая на сверкающую пику в обозрение всей публике. Лицо Конрада передёргивается от пугающего удовлетворения. Пульсирующая боль, застилающая уши, не даёт в полной мере ощутить, как отрубают вторую руку, и принц теряет сознание. Ушат холодного спирта приводит его в чувство, но к дикой боли, разрывающей все внутренности, прибавляется невыносимое жжение, заставляющее завыть во весь голос. От запаха выворачивает и тошнит желчью вперемешку с кровью. А Конрад смеётся столь довольным, хриплым голосом, сотрясаясь в плечах, что слёзы выступают в уголках чёрных глаз. Несчастный дёргает привязанными ногами в жалких попытках убрать их из-под топора палача. Но дикий клич Вульфа заставляет замереть принца и смотреть долгие секунды, как опускается остриё на его колено, а после — на бедро. Кровь брызжет высокой струёй и принц чувствует, как рвётся кожа, когда оттаскивают его ногу. Он больше не может кричать — лишь хрипеть и булькать кровью в горле. Крик Конрада, отдающего приказ, звучит в ушах словно из-под толщи воды, но спасительная темнота наконец подступает… Снова ушат ледяного спирта не даёт принцу уйти в небытие, утонуть в забвении, возвращая его в реальность, в которой его мучениям нет конца. В какой момент он пропустил потерю второй ноги, принц так и не понял, но высокий дружный полувздох-полукрик толпы и сверкнувшее на долю секунды острие топора дали понять, что это произошло. Агония боли заглушает всё вокруг: крики, шелест ветра, рык палача, собственные хрипы, — и в этой оглушительной тишине глаза принца видят лишь лазурное небо, где предстают очертания юноши. Почему оно напоминает ему того, кто смотрел на него с ангельской улыбкой? Почему дивное лицо взирает нежным взглядом с небес? Как поверить, что ангел вышел навстречу своему палачу и теперь протягивает руку? «Не бойся…» — шепчет голос проникновенно, а карие глаза заглядывают в самую душу — Александр смотрит на него теплее, чем родная мать. Алексей хочет с ним заговорить, попросить прощения, прижать к себе протянутую руку… Но синеву неба, как и образ идущего ему навстречу ангела, перекрывает чернота глаз на размытом лице, и теперь голос Конрада сотрясает всё его естество — он звучит подобно грому: — Ты убил того, кто спас тебя! Твоя жалкая жизнь была сохранена только лишь потому, что он попросил об этом. Ты недостоин ни жизни, ни смерти — только мучений! Кровь пузырится у губ, когда принц, вернее, человеческий обрубок без конечностей и кишок, пытается произнести последние слова в своей жизни, но вместо слов — лишь бульканье алой жидкости. — Что-что? Не слышу, — мужчина наклоняется к лицу несчастного, издевательски подставляя ухо, прекрасно понимая, что ничего у Алексея не получится. — Пришёл… — всё же хрипло срывается с губ. Конрад замирает, и смех его обрывается. Поднятая властным жестом рука, заставляет утихнуть толпу, и он наклоняется ещё ниже, к самым окровавленным губам смертника. — Пришёл ангел… Простил… — большего Алексей произнести не смог, закатывая глаза в предсмертных судорогах. Рыцарь в бешенстве выхватывает свой меч и с диким криком, в котором звучат отчаяние и ненависть, отсекает голову принцу, заканчивая тем самым его мучения. Гул страха и ужаса проносится над толпой, неотрывно смотрящей на катящуюся по плахе голову, когда Белый рыцарь хрипит над безголовым телом: — Нет тебе прощения ни в жизни, ни после неё, и ангел мой пришёл не по твою прогнившую душу. Проклинаю день, когда вытащил тебя на белый свет! Гний во мраке, без права на перерождение души. Боль диктует устам мужчины, горе движет им, и скорбь разрывает сердце. Кто имеет право говорить, осуждать, смотреть порицающе, не пережив его судьбу сам? Как бросить камень, зная, что сам не без греха? Сколько раз каждый из нас измерял свою совесть, прежде чем судить чужую жестокость? Человек рассуждает о милосердии и доброте, пока несправедливость не коснётся его самого. Как легко порицать чужую злобу и гнев, не утруждая себя поисками истины! Не судите, да не судимы будете… Отрубленные части тела византийского принца выставлены на всеобщее обозрение в четырёх сторонах империи, а голова — над главными воротами города. Публичная казнь царской особы воспринята в большинстве народа как попрание божественных устоев, ведь монарх и его отпрыски несут в себе божественную искру, являясь его помазанниками на земле, а барон в глазах людей стал богохульником, осквернившим жестокой казнью царскую кровь. И не было ни у кого сомнений, что будущим правителем станет Белый рыцарь. В городе поползли слухи, что барон сам подстроил смерть императора, а после подло обвинил во всём неповинного принца, тем самым расчистив себе путь к трону.*
Похороны императора проходят подобно церемонии погребения римских цезарей в храме Святых Апостолов. Пышная процессия, растянувшаяся на долгие мили, в траурных чёрных одеяниях течёт к храму, воздвигнутому ещё императором Константином Великим, где нашли последний приют все императоры Византии. Золотой саркофаг несут на жердях красного дерева, слоновая кость и драгоценные камни украшают столбы балдахина из пурпурного шёлка над ним. Драгоценнейший порфир — погребальный камень императоров и царей — обработан лучшими мастерами империи и превращён в истинное произведение искусства. Лицо покойного императора покрыто восковой маской, а тело — пурпурной мантией. Лицо Белого рыцаря непроницаемо, и во взгляде его невозможно прочесть ничего, когда искусно обработанный верх саркофага опускается на плиты, навсегда хороня в себе прекраснейшего из смертных. Он не проронил ни слезинки, не дрогнул ни один мускул на его лице, словно он и не хоронил своего супруга, своего возлюбленного. Генри думал, что скорбь и потеря сломают этого сильного мужчину, лишат разума, но взгляд Конрада столь же ясен, как и мысли, и плечи мужчины не опустились под тяжестью утраты.*
Герцог Анжуйский искренне оплакивал смерть Александра, ночами согреваясь на широкой груди своего мужа, и оба понимали, насколько они счастливы, как мало им для этого надо — только друг друга, только их любовь. Оба в который раз пытаются уговорить Генри вернуться домой, в Британию, к сыну, но каждый раз — тщетно. — Тебя здесь ничего не держит, Генри. Уплывём, прошу, — Вивьен в очередной раз смотрит умоляюще, ища глазами поддержку у Рене. — Виви прав, и ты сам знаешь об этом. Этот город стал проклятым для тебя, оставь его. Прошу… Мы оба просим: не ищи более смерти, ни своей, ни чужой. — Больше не ищу, друг. Только, боюсь, смерть сама не насытилась и ждёт очередного спутника. — Генри невероятно благодарен им за заботу и тепло, но вновь отказывает им: — Я не вернусь, Вив, прости. — Но, Генри!.. — Генри! Зимние воды не дают нам уплыть сейчас, но в начале весны мы уедем… с тобой или без тебя! — Рене трудно это говорить, но он вынужден скрепя сердце озвучить наболевшее: — Больше подвергать Виви опасности я не могу. — Я знаю. И полностью тебя поддерживаю, но… Меня до сих пор что-то держит, словно я должен быть здесь, должен дождаться… Сам не знаю чего. — Дождёмся окончания траура, потом поговорим ещё раз, мой дорогой кузен, — всё же мягко настаивает Вивьен, обхватывая руку мужчины. — Я обещал Этьену, его светлой душе, что позабочусь о тебе и Майкле. И я сдержу обещание. Без тебя я не уеду, Генри. Произнесённое вслух имя всколыхнуло сознание мужчины, заставляя замершее сердце забиться в груди. Имя юноши горечью протекает по венам, и Вивьен в который раз видит этот излом бровей и глубокую линию меж них, и у самого вновь выступают слёзы на глазах. Эта боль не покинет их никогда, сколько бы времени не прошло. — Скорее бы этот год закончился… Год, в котором я обрёл и потерял смысл моей жизни, — Генри держит себя в руках, хоть и поджимает губы до побеления. — Но сколько бы лет не прошло, ты знаешь, Вив, я не смогу забыть. Это город стал и для меня могилой, как и для Конрада. — Я вижу, что ты сострадаешь ему, и в глубине души рад этому. Вы понимаете друг друга, как никто другой. Возможно, то, что вы пережили, избавит твоё сердце от пламени мести, — говорит Вивьен, всё так же держа руку Генри. — Я отомщён самой Судьбой, самым жестоким образом, каким я и не помышлял. Так что, да, в моём сердце больше нет огня возмездия. Барон Тироли — самый несчастный человек, что я видел. — Твоя доброта и благородство лишь делают тебя ещё более мужественным, друг, — Рене крепко сжимает плечо графа. — Господь смилуется над заблудшей душой барона. — Аминь, — тихо шепчет рыцарь, не смея озвучить, что души у Конрада и вовсе нет.*
В городе объявили сорокадневный траур, заставивший замереть шумный Константинополь в скорби и печали. К мавзолею столь трагично погибшего императора день за днём тянулись вереницы плакальщиц и ораторов, что печальным голосом вещали о добрых деяниях покойного. Дворяне и царедворцы пытались превзойти друг друга в подношениях. Единственный, кто ни разу не пришёл к мавзолею, — это Конрад. Генри оправдывал это незатихающей болью мужчины, страхом перед реальностью, в которой его любимого больше нет, но всё же не понимает, почему он не оплакивает возлюбленного, почему не возносит молитвы в Храме Апостолов. Меж тем сенат объявил о выборах нового императора, и все были убеждены, что им станет барон Тироли, но Конрад запретил называть его имя, оставаясь лишь главнокомандующим войска Латинской империи. Народные трибуны, которых Белый рыцарь вновь допустил в сенат, стали требовать восстановления династии Ангелов, предлагая в императоры Исаака II, племянника казнённого принца Алексея, а сенаторы поддерживали своего сторонника — Алексея IV Дука, сводного брата бежавшего императора Алексея III. Сенат бурлит в бесконечных спорах и препираниях, и каждый смотрел на Белого рыцаря в ожидании ответа: кого он поддержит? Но Конрад всё так же безмолвно взирает на все перипетии, оставаясь в стороне. Ему всё равно, кого выберут новым императором. Спустя время сенаторы, коих большинство, победили, и преемником объявили Алексея IV Дука. В городе начались волнения, подначиваемые всё теми же народными трибунами. Восстания вспыхивали в разных частях Константинополя, каждое из которых жестоко подавлялось сенатом, но с каждым разом выступления горожан становились всё многочисленнее и организованнее. Восставшие требовали, чтобы крестоносцы покинули город, а на трон был возведён представитель династии Ангелов. Всё больше и больше обвинений, переходящих в оскорбления и ругань, звучало в сторону крестоносцев, но Конрад бездействовал, молча взирая на сумасшествие, творящееся у подножия Халкидона. — Это город, который мы захватили ценой крови и жизни многих! Почему мы бездействуем, почему не задушим нечестивых, неблагодарных людишек? — Они позабыли, кто истинный хозяин Константинополя! Мы им напомним это! …призывы звучали от благородных рыцарей, что живя в беззаботной, праздной жизни, успели соскучиться по битвам и крови на острие мечей. То и дело сотрясая клинками в воздухе, они требовали выйти к восставшим и пролить их кровь, но Конрад непреклонен, волевой рукой сдерживая соратников, требуя полного подчинения, порой наказывая особо нетерпеливых. Что творится в сердце этого мужчины — не знает никто. Только Генри чувствует: Белый рыцарь затаился, словно штиль перед страшной бурей, потому граф Райли смотрит, наблюдает, ждёт. И когда грянет гром, спасения не будет никому. Он видел, что мужчина каждый вечер проводит на мраморной террасе Буколеона, любуясь синей мерцающей гладью в окружении пышных букетов красных роз, с белой кошечкой на руках — той самой, что осталась цела в день убийства императора. Генри знает: Конрад приказал не трогать ни одну из вещей возлюбленного и проводит ночи всё в той же спальне, спит на той же кровати, каждый день заново переживая потерю, и каждое утро для него — это словно повторяющаяся раз разом смерть.*
Город гудит развороченным ульем, где пчёлы жалят друг друга безжалостно. Конец этому должен был наступить, и вот сенат снова собирается, чтобы вынести окончательное решение. Под напором восставшего народа он приказывает крестоносцам покинуть город, оставить все титулы и должности, занимаемые ими, позволяя вывезти присвоенные ценности. Крайняя степень изумления, медленно переходя в ярость, царит на лицах благородных рыцарей. Но не на лице Белого рыцаря. Генри в тот момент кажется некое подобие довольства в проскользнувшей лёгкой улыбке на губах Конрада — он явно ждал этого решения. Который раз граф Райли убеждается в безусловной силе духа их предводителя: ни один из благородных господ, бывших предводителей, не посмел пойти против Белого рыцаря, безропотно подчиняясь приказу покинуть город. Народ снова бесчинствует, провожая крестоносцев через Золотые Ворота, в которых чуть менее года назад они же их и встречали ликующей радостной толпой. Теперь же, бледные, искажённые яростью лица изрыгают проклятия. Но всё становится ясным в тот же вечер, едва ворота закрываются за последним отрядом крестоносцев. Стройные ряды воинов выстраиваются вдоль побережья пролива, всё так же высоко держа знамёна и пики копий. На их лицах — отчаянная ярость, гнев обиды, тень обманутых надежд. Конрад действительно ждал этого. Ждал повода, искал эту причину дать наконец волю той клокочущей внутри него ярости, найти выход разрывающей его ненависти, позволить затопить себя этому бушующему гневу, что так долго скрывал в себе. И он дождался, всеми силами подталкивая, провоцируя, наблюдая… И теперь никакая сила не удержит его перед желанием уничтожить этот проклятый город, отнявший у него возлюбленного. — Разрушить город! Камня на камне не оставить! Не жалеть ни храмов, ни дворцов! Сжечь всё в огне, разрубить мечом, раскрошить тараном… Пусть этот город сгинет в летах! И пусть на века запомнят, от чьих рук нашла свою погибель великая империя! — доносится до каждого голос Белого рыцаря. — Этот город выбросил нас, словно рухлядь, решив не считаться с нашей силой, а мы покажем им — в ком истинная сила. Убивайте всех: и женщин, и детей, — не щадить никого! Ночь становится «судным днём» для Константинополя, когда хохочущие и злорадствующие горожане и стражи видят с крепостных стен, как крестоносцы стремительно поднимают башни таранов и камнемётных орудий. Тысячи костров зажигаются под стенами крепости, сотни пылающих факелов, огромных валунов, десятки тысяч стрел разом обрушиваются на город. Снова ощетинившиеся пиками копий галеры вплывают по бухте Золотого Рога, но на этот раз они не щадят ничего и никого. Уничтожение Константинополя крестоносцами вошло в историю как «Гибель Царьграда». За три дня город подвергся полному разгрому. Разрушили даже могилы императоров, извлекши все находившиеся в них драгоценные украшения и сокровища! И крестоносцы не просто разграбили могилы, а вытащили иссохшие тела, приколотили кости к воротам и стенам храмов, не страшась гнева небес. Не пощадили они и памятники античного искусства, собранные императором Константином и его преемниками: в огне погибли великолепнейшие бронзовые и мраморные статуи, колонны, картины, книги; пылали храмы и церкви, а в них — укрывшиеся от крестоносцев люди; иконы и святые мощи разрубались ударом топора и меча, золото и серебро драгоценных окладов плавилось в огне. Ужас и хаос, что творились все дни разгрома, запомнились всем, кто остался в живых. На третий день Конрад снова призывает всех, стоя на руинах Халкидона с мечом, что так и не отмыт от крови. Он объявляет всех крестоносцев свободными и оставляет решение за ними: отправиться ли за море в Египет, дальше неся Крест Папы, или возвращаться в родные земли, снимая с себя полномочия главнокомандующего. В последний раз он окидывает взглядом ряды воинов, благодаря каждого… и прощаясь.*
Генри хватает одного взгляда на мужчину, чтобы понять: Конрад хочет сказать нечто важное. — Прошу… идём со мной. Закатное небо едва забрезжило сумерками, когда два всадника молча добираются к южному побережью Халкидона. Генри впервые видит это место — пустынный обрыв у моря, с мягкими пологими холмами, редкими оливковыми деревцами, диким виноградом и одиноко петляющей тропинкой, что то исчезает меж холмов, то появляется. Так удивительно увидеть тишь и умиротворение рядом с вечно шумным городом! И почему-то естественным кажется здесь небольшая могила, которую он и не сразу приметил. Они останавливаются рядом с ней, несколько долгих секунд смотря так же молча. Генри сразу понимает, чья это могила, и не удивлён, скорее изумлён, почему Конрад привёл его сюда. Но всё становится понятным, когда он видит выкопанную могилу рядом. Холод проходит по позвонкам, заставляя мурашиться жуткими волнами всё тело, и волосы на затылке вставать дыбом. — Я похоронил его здесь… на следующий день после гибели. — Мои сомнения возникли, когда я увидел восковую маску на лице императора, а подтвердились, когда ты приказал разрушить город, — тихо озвучивает своё подозрение Генри. — Сколько империй сгинуло в веках, сколько городов, великих и неприступных, исчезли с лица земли? Неужели ты мог подумать, что я оставлю его там, в крепости на семи холмах, где сменилось столько правителей: от языческих идолопоклонников до православных монархов? — Этот город являлся бесценным подарком для него. Ты его преподнёс ему. — Этим и погубил… — горечью в голосе мужчины можно затопить море. Конрад садится на колени рядом с небольшим холмиком могилы, что ещё не заросла травой, протягивает руку к земле, касаясь её, словно величайшей драгоценности. — Мой ангел покоится здесь. Его могила не украшена золотом и мрамором — ни алчный разбойник, ни странствующий бедняк не разрушат её ради наживы, лишь помолятся за упокой светлой души. Пусть пройдут сотни лет и на месте разрушенного Константинополя возведут новый город, придут другие правители, поменяв богов и храмы, другая речь будет звучать на её улицах, а мой ангел будет жить в вечности, пусть безымянным и безызвестным. Генри стоит поодаль, не смеет подойти ближе, страшно смотреть на пустую могилу, зияющую чернотой. Он слушает мужчину, а внутри него — чёрная пустота и зависть… Странная и острая зависть, ведь могила его возлюбленного — синее море, и нет такого места, где он мог бы преклонить колени, выплакать свою боль, провести пальцами по выбитому на граните имени… а Конрад может. И сейчас собирается возлечь рядом с ним, воссоединиться душой, и тем самым обрести покой. Как же Генри завидует Белому рыцарю! Нет у него такого счастья — отправиться на небо вслед за возлюбленным! Генри не видит лица рыцаря, но по голосу чувствует, что тот захлёбывается в слезах. — Я… не могу убить себя. Не могу принять яд, вонзить в грудь кинжал или упасть на свой меч. Душа самоубийцы обречена блуждать между небом и землёй, и мне не добраться до него, не быть с ним в вечности. Мужские слёзы падают на могилу. Конрад, не вставая с колен, снимает меч с пояса, с глухим звоном стягивает кольчугу через голову. Шнуровка рубашки сама скользит шёлковой лентой, распахиваясь на широкой груди, обнажая кожу, когда Конрад оборачивается к Генри, смотря ему в глаза. В них вся мольба мира и решимость Вселенной, в них боль, в которой тонешь безвозвратно, и лишь теперь Генри понимает, почему Белый рыцарь был столь отрешён всё это время — он готовился к уходу, словно ко встрече. — Прошу… убей меня. Только ты это сможешь, — умоляет Конрад на коленях не опуская головы, смотря прямо в глаза, словно в душу. — Я не сделаю этого, — сказано решительно, но во взгляде — растерянность. — Вульф… он не поймёт, не сможет. Я даже попрощаться с ним не могу: он не сможет отпустить меня. — Значит, я могу?! — почти кричит Генри, отступая на шаг. — Сможешь! Ты обещал мне! Ты клялся! — То было, словно в прошлой жизни! — Я… я сам выкопал себе могилу. В ту же ночь, что и похоронил его, когда собственными руками обернул в саван… засыпал землей и крест воткнул над его могилой. — Нет! Генри отступает ещё дальше, но рука рыцаря крепко обхватывает запястье мужчины, с силой сжимая в кулаке. Свободной рукой Конрад берёт свой меч, вкладывая его в захваченную ладонь. — Заклинаю тебя всем, чем ты дорожишь! Убей меня! Закончи всё это, и отпусти самого себя от призраков прошлого. — Конрад больше не умоляет — требует, приказывает, с силой сжимая рукоять меча и сам же направляя острие в своё сердце. — Прямо сейчас ты проявляешь малодушие и трусость, боясь оставаться в этом мире без него… — Да, боюсь! Я не могу без него… никогда не мог. Вся моя жизнь была посвящена только ему: мои стремления, мои мечты и цели, мои надежды — всё было только ради него. А сейчас… в этом больше нет смысла. — А мне? Мне что делать? — слёзы брызжут из глаз Генри, а рука, сжимающая меч, дрожит. — Сколько я уже живу без него, и каждый мой день — пытка и соблазн уйти вслед за ним! Но всё же смерть — это не выход! — Для меня это — единственный путь к нему. Просто проткни моё сердце этим клинком. Похорони меня здесь, но не ставь креста, не делай могилы, сровняй это место с землей, чтобы ни один человек не смог увидеть рядом с ангелом того, кто его же и погубил. Я! Я погубил Александра! Только я виновен в его смерти! И нет мне прощения ни в одном из миров! — Прощения достоин каждый, — быстро шепчет Генри, хоть и понимает, что не сможет разубедить Белого рыцаря. — Мы никогда не были друзьями, но были хорошими врагами. И то, что судьба столкнула нас в этой жизни, было не просто так… — Ты был моим лучшим врагом! — Конрад не даёт договорить мужчине, чуть подаваясь вперёд, смотря в глаза пронзительно. — Так останься таковым до конца. Закончи это. Генри замирает, понимая, что это конец. Рука более не дрожит, и клинок всё так же направлен в сердце. Неужели всё шло именно к этому? Возможно ли, что судьба столкнула их, чтобы они погубили друг друга? Вихрем перед глазами проносятся моменты: турнир в Анжу, пленение, поход, предательство, потеря… Каждый момент, каждое слово и взгляд — всё вело именно к этому — к тому, что один стоит на коленях, моля о смерти, а второй возвышается с обнажённым мечом у сердца другого. Противиться ли судьбе, убрав клинок в ножны, или позволить случиться тому, что суждено? В глазах Генри отблеск мучительного выбора, который Конрад понимает без слов. — Не жалей меня, — улыбается он, и слёзы всё же срываются из глаз. Секунды колебания словно бесконечная пытка, и Генри не выдерживает — медленно поднимает рукоять меча вверх, нажимая острием так, что капли крови бегут по бледной коже. — Прощай. Рука дрогнула, но лишь на доли мгновения, и слова срываются прежде, чем острие с силой протыкает грудь, навсегда остановив ход сердца. — Прощай. Генри чувствует всё: как рвётся ткань, как хрустит кость и мышца упругим мясом нанизывается на клинок. Кажется, что последний стук сердца отдаётся вибрацией меча, ибо руки теперь снова дрожат. Но мужчина лишь сильнее нажимает, насквозь протыкая грудь Белого рыцаря. Конрад закрывает глаза, закатывающиеся к небу, и с последним хрипом, последним выдохом, запрокидывает голову, падая в могилу. Клинок выскальзывает из груди, открывая проход потоку крови, и сердце… большое и сильное сердце, полное глубоких чувств, трепетных и нежных, волнительных и страстных, замирает навсегда. Но разве это смерть? Разве это конец жизни, когда уставшее бренное тело застывает в покое, а душа обретает свободу? Столь долгожданную и желанную свободу… Так пусть не плачут небеса, не поют тризны, а трубят в серебряные трубы, возвещая о счастье и мире, ибо свершилось не убийство, а великодушие, подарившее свободу измаявшейся душе. Кто может поклясться, что видел, как возносится душа на небеса? Как она, безликая, парит в ангельском свете, попадая в мохнатые объятия крыльев?.. Генри может, ибо в тот же миг последний солнечный луч пролёг прямо к могиле, а на фоне небесного светила он увидел широкое белое оперение, обнимающее этот луч. Пусть это — бред воспалённого сознания, обман глаз затопленных слезами, но Генри видит. Он плачет, оплакивая не только смерть Конрада, но и свою жизнь, их жизни, тесно сплетённые судьбой. Он обернул голову рыцаря своей рубахой, как саваном. Засыпал землёй, не оставляя холмика, и воткнул меч над ним. Лишь когда солнце село за горизонт, он возвращается в лагерь крестоносцев. И ожидаемо, что у самой кромки холмов его ждёт Кай. Один взгляд на одиноко плетущуюся лошадь Белого рыцаря — и он всё понимает. Его господина, его старшего брата больше нет. На доли мгновения сердце Вульфа сжимается от обиды: он даже не попрощался с ним. Но в следующую секунду оно же и разрывается от вселенского горя — Белого рыцаря больше нет! Во взгляде застыл немой укор, и Генри видит, как в этих глазах рушится весь мир. Но он лишь пожимает крепкое плечо рыцаря, не сказав ни слова.***
Пролив Босфора снова кишит венецианскими галерами, в которых укладываются пожитки и добытые ценности. Повсюду снуют люди — капитаны судов, моряки, гребцы, рыцари. Вокруг шум и сумятица — все собираются к отплытию. — Вивьен? Всё готово? Как скоро отплываете? — Генри выходит к пирсу проводить друзей, и Киан присоединяется к нему, с улыбкой смотря на двух, ставших уже родными для него, людей. — Отплываем с закатом, — Вивьен улыбается явно волнуясь: воспоминания о грозе и шторме, унёсшем жизнь Этьена, всё ещё будоражат. — Может, всё же отплывёте с нами, Генри? Лорд Лаут? — Пока это невозможно, Вив. Я не могу оставить столько своих соратников на произвол судьбы, но обязательно поплыву вслед за вами. Не волнуйся обо мне. Генри и Киан уплывут после, поскольку нужно собрать к отправке британский дивизион — без малого четыре тысячи человек — и отряды галлогласов (тоже более двух тысяч), а для них нужно не менее двухсот галер. Им придётся дождаться, когда вернутся уже отплывшие суда, или отправиться по южно-германских землям. Всё же было решено подождать галеры. — Я поговорил с Вульфом, — Рене возникает за спиной герцога Анжуйского, перекрывая солнце своими широкими плечами. — Уговаривал его отплыть с нами. Подумал, что он захочет вернуться в Монферратию или Ахен, но он отказался. — Я не вижу его нигде… — Киан волнуется за судьбу этого храброго воина, с которым воевал бок о бок столько времени. — Вульфа нет ни среди рыцарей, ни среди командующих. — Оставьте его. Кай останется здесь. И, возможно, это правильное решение. — Но что ему здесь делать? Город разрушен, крестоносцы покидают его. Эти земли для нас потеряны! — не унимается Киан, искренне волнуясь за юношу. — Боюсь, он сам здесь потерялся. — Рене всё понимает и чувствует, что не только двое нашли здесь последний приют — Кай не оставит их одних. — В любом случае мы примем его решение, каким бы оно ни было, но были бы рады, если бы Вульф присоединился к нам, — не теряет надежды Вивьен: в его добром сердце всегда есть место для всех. — Нам пора, Генри. — Провожу вас до корабля. — Что мне передать Майклу? — улыбка не сходит с лица юноши, когда он говорит с другом. — Что отец скоро будет дома и сам ему всё расскажет. До корабля остаётся несколько десятков шагов, когда неизвестный голос окликает Вивьена, бросаясь к нему под ноги. — Господин!.. Господин… прошу вас, господин! — Что? Кто вы такой и что вам надо? — Вивьен чуть отступает назад, а Рене обеспокоенно подходит ближе. — Вы не узнали меня, господин? Я капитан… бывший капитан второго судна, что отплыл с вами из Марселя. Прошу вас, господин, помогите нам! — Капи-тан вто-рого судна?! — Вивьен задыхается, когда произносит вслух эти слова и бледнеет стремительно, смотря на Генри. Он опускаясь на дощатый пирс рядом с сидящим на коленях моряком. Облик мужчины совсем не напоминает вид бравого моряка — он отощал, волосы отросли и спутались, как и борода, руки покрылись волдырями и толстыми мозолями. Одежда его стала оборванной и грязной, и сам он источал не самый приятный аромат. — Да, господин. Вы не помните меня? Но я вас помню. Прошу вас, помогите! — Что?.. Как… как вы здесь оказались? Корабль же затонул! Я видел… — Вивьен вскакивает, хватая несчастного за руки. — Кто ещё? Кто ещё выжил? — Нас было шестеро. Пятерых, в том числе меня, продали на галеры на невольничьем рынке Триполи. Прошу вас, господин, помогите — выкупите нас! Век вам будем служить верой и правдой, только выкупите! — Юный господин, что был с вами… Что с ним? Он выжил? Этьен!.. Его звали Анри Этьен!.. Весь мир замирает в тот миг, все звуки перестают существовать в ожидании одного единственного голоса. Генри не может ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни выдохнуть, и словно земля разверзлась под его ногами, куда сердце мужчины падает от невероятного волнения. Что ему готовит судьба: воскреснуть или заново умереть? — Господина увезли в Дамаск. Его собирались продать на невольничьем рынке в Аль-Хамидие. — Господи! — Вивьен выкрикивает в рыдании, снова оседая на мокрые доски. — Этьен! Мой Этьен… Господи, Боже мой!.. Я сейчас умру от счастья! Генри, Этьен живой!.. Генри! — истерия не даёт больше высказать слов. Хотя к чему они теперь? Генри кидается к ослабевшему моряку: — Говори всё, что знаешь! Как он выглядел… тот, который купил его? Ты уверен, что его повезли в Дамаск? Этьена били? истязали? — Его даже не связывали верёвками, господин, — увезли на повозке, как величайшую драгоценность, а юный господин сопротивлялся и требовал отпустить его за выкуп, — у бывшего капитана на лице появляется подобие улыбки, когда он говорит об этом. — Он очень беспокоился и молился за господина Блеза… От этих слов Вивьен рыдает ещё сильнее, а моряк рассказывает всё, что знал, умоляя их выкупить с галеры и позволить отправиться домой. И получает уверения и Вивьена, и Генри, что всё так и будет. Если секундами ранее Генри не мог дышать, то сейчас ему не хватает воздуха — грудь распирает невероятно радостным волнением, и слёзы прозрачной пеленой застилают глаза. Ни одно слово в мире не опишет его чувства сейчас: он воскрес, возродился заново, и всё теперь кажется не напрасным. Ради одного этого момента он готов пережить тысячи походов, бесконечные пытки и предательство, но главное, Генри понимает что не отпускало его — ожидание этого момента, этих слов! — Киан, — мужчина сам пугается, насколько беспомощно звучит его голос. — Ни о чём не волнуйся, я всё понял. Отправляйся в Дамаск немедленно. Я подготовлю отряды к переправке. — Генри, я отправлюсь с тобой! — Вивьен судорожно утирает слёзы, тихо икая от пережитой истерии. — Я отправлюсь через земли Анатолии и Румейского султаната. Эти земли принадлежат сельджукам, я не могу подвергать тебя опасности. — Поплывём на кораблях! — не отступает Вивьен в желании найти друга. — Тогда нам придётся плыть до Хайфы, а это на самой границе с Иерусалимом. — Рене тоже рад неимоверно, но вновь отправляться в неизвестные земли, а тем более отпускать туда своего супруга, не намерен. — По суше путь неблизкий, но и по морю нужно будет сделать огромный крюк. — Я отправлюсь с небольшим отрядом. — Генри уже отдаёт приказы и сам подпоясывается мечом, готовый отправиться в путь. — Возьми больше людей. — Киан шагает вслед за ним, пока Вивьен семенит за ними обоими. — Нет. Так я привлеку много внимания. Чем меньше крестоносцев в пустыне, тем лучше. — А если твоего ангелочка не отдадут добровольно? Если не согласятся на выкуп или продать? — Тогда выкраду, войной пойду, но заберу Этьена! От решимости в голосе и в самом облике Генри его друг улыбается широко. — Я счастлив за тебя, мой друг… невероятно счастлив, и поверить не могу до сих пор, что всё наяву. — Всё было не зря, Киан. Всё имело смысл, и только теперь я понимаю это. В какие-то моменты мне казалось, что я должен был что-то изменить, мог что-то изменить. Нет, не мог! Ибо всё, что мы совершали, вело неизбежно к этому. Я отправляюсь в путь, Киан. — Пообещай, что вернёшься с ним, а твой сын сможет обнять вас обоих. — Я буду приближать это всеми своими силами. И да помогут мне небеса. — Аминь…*
Отряд Чёрного рыцаря скачет в Румейские степи. Впереди у него долина реки Евфрата и скалы Эльбистана, а дальше, через Газарт, вдоль крепости Алеппо, — Айюбидское царство. Он достигнет его за четыре дня, а Дамаск — за неделю. Но что такое семь дней для мужчины, скачущего без устали по пыльной долине, перед глазами которого дивный лик его возлюбленного? Сердце его скачет быстрее гнедого жеребца, и слова срываются тихим шёпотом: «Только дождись! Только дождись меня!»
