Господин моего сердца

      

Дамаск. 1204 год

      Дни летят пёстрыми птицами так, что не угонишься за ними, и Этьен кружится в водовороте гаремной жизни. Всё, что окружает его сейчас, вызывает интерес и даже очаровывает. Но всё же в глубине души юноша понимает, насколько это ему чуждо.       Юноша благоухает как цветок: его кожа сияет и манит, волосы рассыпаются шёлком, а глаза сияют счастьем! И все премудрости гаремной жизни постигает он с удовольствием, лишь бы великий падишах не передумал и не спрятал его ещё дальше от Генри. Этьен с радостью занимается поэзией, литературой, каллиграфией и даже учит язык, чем доставляет огромное удовольствие падишаху. Но что по-настоящему влекло юношу, так это танцы — пластичные, грациозные движения под волшебные напевы скрипки, бубна и тягучих переливов зурны. Сколько раз он наблюдал за танцовщиками — юношами и девушками — запоминая каждое движение, но не смея повторять за ними!       «Зиннур!.. Зиннур… Зиннур?..» — новое имя юноши звучит отовсюду, и пусть первое время оно вызывало неприятную дрожь, Этьен привык вскоре и с улыбкой откликался на него.       За полгода юноша научился бегло говорить на арабском и понимал значение многих слов. И это тоже радовало Этьена: он воодушевлялся тем, что сможет удивить, а возможно, и поразить Генри своими познаниями, стать для него таким же интересным собеседником, каким был для него мужчина в их первые дни близкого общения. Юноша вспоминал голос Генри, рассказывающий ему о море и кораблях, о далёких странах, о компасе и даже о буквах и цифрах, иногда мысленно разговаривая с ним и рассказывая о многом. Но чаще — о любви, о своих чувствах, сомнениях и страхах. Если бы только увидеть его хоть раз, услышать его голос, коснуться руки… а о большем Этьен запрещает себе думать. Запрещал вспоминать поцелуи, касания, огненные взгляды, шёпот признаний, их танец, купание в ночной реке, их руки, что цеплялись друг за друга, и снова поцелуй, тихое «До завтра, любовь моя». И кто же знал, что это «завтра» растянется на долгие месяцы.       — Зиннур?       Гела один, без падишаха, и смотрит на Этьена пронизывающим взглядом. С того самого дня, как он стал свидетелем обмана юноши, Гела стал более терпим к нему, а со временем и внимателен. Но телохранитель всё так же холоден и не особо жалует улыбкой или тёплым словом.       — Господин ждёт тебя в «гранатовом» павильоне, пройдём со мной.       — Личный телохранитель великого падишаха сам пришёл за мной? — улыбка освещает дивное лицо юноши, и он открыто смотрит на Гелу.       — Мне было по пути, не обольщайся, — хмуро бурчит юноша. (Этьену вовсе не обязательно знать, что Гела пришёл специально.) — Идём, Зиннур, продолжишь занятия после.       — Гела, постой, — Этьен откладывает кисти и устремляется за черноволосым, разглаживая длинные полы шёлкового кафтана. — Я тут подумал: раз во дворце всем меняют имя, значит и у тебя было другое, так ведь? Как тебя звали раньше, до того, как ты появился во дворце?       Гела замирает на ходу, и Этьен чуть не врезается в его спину. Телохранитель смотрит потерянным взглядом вокруг, застигнутый врасплох этим вопросом. Никто и никогда за все годы, проведённые во дворце падишаха, не спрашивал его о таком. Его имя? Имя, которым нарекла его мама, имя, которое она шептала, будя его по утрам, кричала, зовя вернуться на ужин?.. Эхо разносило его над зелёными холмами, а он, Гела, босоногим мальчишкой бежал в её объятия. Сердце юноши забилось гулко, пугая его самого, и прозрачная пелена влаги наполнила синие глаза. Так странно… через столько лет вспоминать о собственном имени, казалось, позабытом так давно, что горло сжимается от созвучия.       — Гела? Что такое? Я сказал что-то не то? — Этьен искренне обеспокоен, смотря взволнованным взглядом на юношу.       — Нет, всё хорошо, — отвечает тот, и взгляд его снова становится строгим и отчуждённым, а плечи распрямляются. — Идём, не заставляй ждать господина.       — Так как твоё имя?       — Я не помню, — отрезает юноша, даже не удостаивая Этьена взглядом.       — Не… не помнишь? Как же так? А где ты жил до того, как попал сюда? — Этьен беспокойным ураганчиком вьётся вокруг телохранителя, всё пытаясь заглянуть ему в лицо. — У тебя были родные? А где они сейчас?       — Слишком много вопросов. Остановись, неугомонный птенчик, — ухмыляется Гела, всё же удостаивая юношу кривой улыбкой. — Где я был, там меня уже нет. И родных я не помню. Считай, их и не было у меня.       — Но как же так? А мама? Может, сестра или брат? Вот у меня есть сестра. Её зовут Сабин, ей уже шестнадцать, и она такая проказница, хоть и помолвлена, и скоро замуж…       — О-о-о, остановись, Зиннур, хватит. Слишком много всего сразу. Зачем тебе забивать свою светлую головку чуждым бременем? Лучше думай, как устроить свою новую жизнь.       — А что здесь думать? Генри придёт за мной и заберёт меня. И новая жизнь у меня будет только с ним.       Гела снова притормаживает столь резко, что Этьен врезается в его спину. Холодный, цепкий взгляд синих глаз немного пугает юношу: перед ним всё тот же Гела, на дух не переносящий его, и Этьен испуганно хлопает ресницами.       — Советую тебе забыть напрасные думы о другой жизни, — цедит сквозь зубы телохранитель, сверля юношу синим взглядом. — Даже если кто-то и придёт за тобой, в чём я глубоко сомневаюсь, он обречён на такое же «гостеприимство» у падишаха, что и ты.       — Гела, почему ты так жесток со мной? — Этьен делает обиженное лицо, дуя губы, но в глазах его сверкают озорные искры. — Ведь мы могли бы быть хорошими друзьями. Я могу быть твоим другом.       — Избавь меня от участи слушать твою бесконечную болтовню. Возможно, другом ты мне станешь, но в какой-то другой жизни. Исчезни с глаз моих и поклонись падишаху.       Этьен лишь хмыкает, вздёрнув нос, и, ещё раз поправив полы кафтана, входит в «гранатовый» павильон.       Этьен был в нём лишь единожды и не успел тогда насладиться всей красотой этих покоев. Тамир меж тем любил проводить здесь время. Вот и сейчас он восседает на шёлковых подушках в окружении прислужников и евнухов, вдыхая тонкий аромат цветков иланг-иланга, а на коленях его лежит подросший ягуарчик — великолепная золотистая кошка с драгоценными пятнами. Куки столь вымахал за эти месяцы, что доходил до коленей, когда шагал рядом, но был также абсолютно ручным и послушным питомцем, избалованным своим хозяином.       — Зиннур, радость моих очей, мой птенчик, подойди ко мне. — Тамир протягивает руку к юноше, которую тот обхватывает с радостью, прикладывая к своему лбу. Куки недовольно потягивается, спрыгивая с колен падишаха, и ластится к ногам смеющегося Этьена.       — Мой господин, — улыбается Этьен, всё ещё смущаясь обращаться к падишаху при людях по имени, и украдкой треплет пятнистую кошку за ухом.       — Вы опять цапаетесь с Гелой? Оба такие проказники. И когда вам надоест браниться друг с другом?       — Я готов полюбить его всей душой, мой господин, — наигранное огорчение сквозит в голосе Этьена, когда он краем глаза следит за молчаливо прошедшим вслед за ним телохранителем, — но он упорно отвергает мою искреннюю дружбу.       — Сдалась мне твоя дружба, заморыш.       Казалось, Гела вновь огрызнулся, но в голосе его послышались нотки… нежности? Этьен смотрит чуть недоуменно, однако его внимание вновь привлекает к себе падишах:       — Зиннур, ты стал истинной драгоценностью моего дворца. Ты теперь не испуганный птенчик, а райская птица! Наши труды не прошли даром, и я доволен твоими учителями. Они получат от меня вознаграждение.       — Благодарю, Тамир, я старался и буду стараться ещё больше.       От сияния голубых глаз юноши невозможно отвести взгляд, а улыбка делает его дивное лицо ещё прекраснее.       — Я знаю, Зиннур, и это похвально, но обучение будет ещё продолжаться…       — Господин, есть ли вести от гонца? — нетерпеливо перебивает падишаха Этьен, заставляя его тем самым нахмурить брови.       — Не-е-ет, — растягивает слово Тамир, словно он и не помнит ни о каком гонце, а вопрос оказался неожиданным. Рука застывает на золотистой шёрстке Куки, пока падишах обдумывает ответ. — Возможно, вести будут позднее, у нас есть ещё время. Твой мужчина приедет за тобой, и ты сможешь очаровать его не только красотой лица и тела, но и глубиной познаний, умением пленить одним взглядом, сводить с ума движением тела. Разве ты не хочешь заново покорить своего мужчину, своего рыцаря?       Этьен смущённо улыбается, краснея от слов падишаха, но трепеща всем сердцем. Хочет… очень хочет! И юноша выдыхает судорожно, кивая согласно, в очередной раз не замечая, сколь искусно Тамир отвлекает его, заговаривая, переводя мысли в нужное ему русло. Хмыкание Гелы заставляет Тамира недовольно поджать губы.       — Не будем более об этом, — продолжает падишах.       Жестом руки он подзывает слуг, что раскладывают перед ними серебряные подносы с резными шкатулками и склянками с маслами. Тамир распахивает шкатулки, являя взору Этьена переливающиеся камни — огненно-красные, глубокие бордовые, чёрные, солнечно-жёлтые, сочно-зелёные.       — Нравится?       Этьен распахнутыми глазами изумлённо смотрит на падишаха. Одна шкатулка сменяется другой, и перед глазами юноши вспыхивают яркие грани сапфиров, изумрудов, жемчуга, бирюзы, розового кварца и десятков других восхитительных камней, и о каждом из них Тамир рассказывает удивительные истории. Глубокий бархатный голос падишаха уносит юношу в волшебный мир переливающихся камней, их загадок, тайн и красоты. Каждый камешек Тамир прикладывал к лицу юноши примеряя, любуясь и нахваливая.       — Всё это я приготовил для тебя, Зиннур. Это мои подарки. Надеюсь, они доставят радость твоему сердцу. — Тамир смотрит сияющими радостью глазами и улыбается так искренне, что Этьен чуть не плачет.       — Но господин… это так много… и стоит целое состояние, десятки состояний! — Он запинается, когда смотрит на падишаха.       — Это ничего не стоит для дорогого сердцу человека. Зиннур, ты стал мне как родной человек — младший брат, которого я хочу баловать и окружить заботой. Здесь, в моём дворце, у тебя будет лучшая жизнь, полная удовольствий и любви. Тебя будут почитать как господина, ты добьёшься больших высот и, возможно, станешь моим наместником.       — Моя благодарность к тебе огромна, Тамир. Я никогда не забуду твоей доброты и ласки. Мне будет не хватать твоей дружбы, когда я покину Дамаск и вернусь во Франкию, а возможно, уеду ещё дальше… вместе с Генри.       Тамир замирает, прищуривается от непонимания, но вновь вдыхает глубоко и улыбается мягко.       — Конечно, но… давай лучше мы подберём тебе аромат. Мне кажется, аромат жасмина подойдёт тебе более всего. Смотри, это масло называется «Арабский рыцарь» — тонкий нежный аромат, чуть сладкая сердцевина и мятный шлейф…       Падишах снова завлекает юношу речами, дурманит запахами, тонкими пальчиками сам наносит душистое масло с возбуждающим ароматом. И Этьен снова тонет, почти падая на подушки, расстилаясь среди сверкающих камней и мягкого шелка.       Гела наблюдает за ними, затаившись в углу, снова и снова поражаясь тому, сколь искренен в своём лицемерии падишах, как красив он в своём двуличии. И юноша не знает, имеет ли он право обвинять его в обмане, если падишах уверен в своей правоте. Но жалость к Этьену затапливает его от того, как тот живёт ожиданием, дышит надеждой, и любовь искрится в его голубых глазах. Тем тяжелее будет разочарование и боль, когда вся правда откроется. И как помочь нежному юноше, он не знает.

*

      Поздно ночью в ворота дворца постучался гонец, усталой рукой придерживая вздыбленного коня. Его проводят немедля, едва завидев печать халифа, и гулкие стуки сандалий о мрамор пола разносятся по галерее, пока гонец не застывает перед Гелой.       — Великому правителю Айюбидского царства, господину Дамаска от его наместника халифа Аймана, — говорит гонец, едва переводя дыхание, и склоняется.       Гела тут же заводит его в покои, где разбуженный падишах, кутаясь в шёлковую накидку, ступает по мягкому ковру, в нетерпении подходя к упавшему на колени гонцу.       — Письмо! — и в руки Тамира ложится тяжёлый серебряный футляр, в котором запечатан пергамент.       Падишах взмахом руки указывает гонцу, что тот свободен, сам ближе подходит к ярко пылающей свече. Дрожь проходит по телу и глаза слезятся от волнения, пальцы касаются застывшего сургуча печати. Сердце ёкает, когда печать ломается с глухим треском, и тихий вздох срывается с губ от шелеста пергамента. Но яркая улыбка освещает лицо падишаха: он чувствует аромат, исходящий от послания — аромат кофе. Память возвращает дорогие сердцу воспоминания — их поцелуи той нежной ночью, перед прощанием, до сих пор будоражат всё нутро, заставляя жарким волнам желания проходить по всему телу. Глаза мужчины снятся ночами, губы до сих пор фантомными бабочками касаются его лица. О, Айман! О, храбрый воин и верный страж! Весь мир заключён лишь в нём одном! Исчезнет его возлюбленный — погаснет мир вокруг. И так несправедливо, что жизнь столь могучего воина, лицом и телом сравнимого с античными богами, зависит от одного хрупкого юноши… от Этьена.       Строки перед глазами плывут от подступивших слёз, и руки чуть дрожат от волнения. Падишах медленно оседает на драгоценный ворс ковра, читая письмо.       — Гела!.. — голос сквозит беспокойством.       — Господин? — тут же отзывается телохранитель и смотрит внимательно, подмечая взволнованность падишаха. — Плохие известия?       — Айман разослал гонцов по всем провинциям, чтобы собрать войска на северо-западе царства, и настоятельно просит меня отправить письмо египетскому султану с предложением о создании военного союза против… монгольского хана Хулагу, надвигающегося на Дамаск.       — Что?! Мой господин, это более чем серьёзно.       Зелёные глаза бегают по строкам вновь и вновь, расширяясь от подступающего страха за любимого.       — Где находится сам халиф? — Гела пытается заглянуть за плечо падишаха, что судорожно сжимает письмо.       — Айман сейчас на подступах к Газарте. Через десять дней, с соизволения Всевышнего, он пересечёт границы царства.       — Аминь.       — Мы выдвинемся навстречу, — решительно вскакивает Тамир, смаргивая подступившие слёзы. — Утром отправляемся в крепость Алеппо. Чтобы всё было готово с рассветом. Больше я не намерен расставаться с ним! Куда он — туда и я!       — Но, господин… как же пророчество? Мы должны оставаться во дворце.       — Я заберу Зиннура с собой. Пусть хоть целая стая волков двинется на Дамаск — они свернут в Алеппо… Больше сидеть в этом огромном дворце без любимого я не намерен, — голос юноши срывается в тишине и сумраке покоев, и он в слезах прижимает письмо к лицу.       — Мой господин… — Гела обнимает его мягко, и Тамир жмётся ближе, укладывая голову на его плечо.       — Я тоскую по нему, Гела. Тоскую так, что умираю… Не могу больше и не хочу. Без него весь белый свет не мил.       — Тогда, и правда, ожидание — хуже пытки. Хорошо, мой господин, всё будет готово к рассвету, и вы увидите своего возлюбленного вскоре. Я сделаю всё возможное, чтобы вы встретились как можно скорее.       Да, он сделает всё, и его господин воссоединится со своим возлюбленным. Улыбка засияет на его прекрасном лице, а глаза заискрятся изумрудным огнём… в отличие от другого юноши, что тоже тоскует, живёт надеждой и дышит ожиданием. Этьен находится в плену обмана, в золотой клетке человеческой подлости, откуда ему нет выхода, а его господин становится эгоистичным слепцом. А пока — тепло и утешение Гелы достаётся именно ему, хоть мыслями тот сейчас в покоях со светловолосым юношей, что спит и не знает о своей участи.

*

      Очередной рассвет, отпущенный им небом, наступает над Дамаском, и розовая дымка рассеивается над дворцом, когда на её мраморной площади стоят всадники, укрытые белой тканью чадры и дишдаша. Все кланяются перед ступающим по мрамору падишахом, что тоже весь в белом.       Гнедой жеребец в роскошной сбруе в нетерпении мотает головой, рассыпая по холке роскошную гриву. Немного заспанный Этьен семенит за падишахом, неожиданный выезд взбудоражил его, но страха перед неизвестностью всё же больше. Вдруг Генри не сможет его найти, вдруг разминутся в пути?..       — Тамир, а гонец нас найдёт? Ему скажут, что мы в крепости Алеппо? А это далеко от Константинополя? — Этьен сыплет вопросами, не замечая заплаканных глаз падишаха.       — Зиннур, все знают, что мы отбываем в крепость, и в случае необходимости нас смогут найти, — отвечает Гела за падишаха, видя его отрешённость и печаль, и берёт юношу за руку мягко. — Алеппо гораздо ближе к Константинополю, чем Дамаск.       — То есть я буду ещё ближе к нему? Генри придёт за мной, и дорога станет для него короче!       От огня надежды, загоревшейся в голубых глазах, сердце Гелы простреливает болью и ком застревает в горле, заставляя задохнуться от лжи, которую он должен произнести.       — Да, ещё ближе, — выдыхает он устало, но всё же смотрит прямо в глаза. — Твой рыцарь найдёт тебя, Этьен. Верь в это.       — Верю, — счастливо выдыхает юноша, в порыве благодарности сжимая руку синеглазого юноши, и совсем не замечает, что тот назвал его собственным именем.

*

      Дорога тянется из самой столицы широкой лентой, петляя меж плодородных земель пригорода, каменистых ущелий с чистыми родниками и шумными водопадами. Отряды бостанджи, евнухи, слуги, вереница навьюченных верблюдов, крытые повозки и нагруженные добром телеги — свита падишаха многочисленна и пестра.       Каменистый Думайр и крепость Эн-Набк встречают их рыжими скалами и охристыми холмами, с которых буйные козочки прыгают по ущельям, не страшась обрывов и камнепада. Путь до Хомса пролегает через живописнейшую долину Эль-Бурайджа, утопающую в пышной зелени деревьев и цветов. Река Кара то растекается в необъятных берегах, то рассыпается на тонкие рукава. Первую ночь своего путешествия путники проводят здесь, в прибрежной деревушке Ябруд, славящейся своими финиковыми рощами. Этьен впервые видит, как высоко растут сладкие плоды, подающие к ним во дворец. Как и то, что из себя представляют дынные поля — его любимого фрукта, с тех пор как впервые попробовал его во дворце падишаха.       Звёздная ночь раскинулась над юношей, лежащим на шёлковых подушках, и он смотрит на невероятный небосвод, а рядом — Тамир, тихим голосом рассказывает о созвездиях.       — Вега — самая яркая звезда летнего неба. Мы называем её «Падающий орёл». Смотри, она словно яркая стрела, устремлённая вниз. А рядом, вон там, — «Сердце скорпиона», греки назвали её Антарес.       Этьен не отрывает взгляда от неба. Столько звёзд, о которых он никогда не слышал!       — Видишь вон ту россыпь, что мерцает и переливается?       — Да…       — Это созвездие называется «Волосы Вероники». Древняя легенда гласит, что египетская царица Вероника, супруга царя Эвергета, обладала самыми красивыми волосами среди смертных женщин. Она принесла их в жертву богине Афродите, попросив вернуть ей мужа с далёкой войны целым и невредимым. Дар исчез с алтаря богини, оказавшись на небосклоне россыпью золотистых волос.       — Прекрасная царица отдала свои волосы ради возлюбленного? Это прекрасно, — вздыхает Этьен тихо, думая о том, что ради Генри отдал бы не только свои волосы, но жизнь.       — Да, — Тамир умолкает после этих слов, не отрывая взгляд от небосклона, уходя в свои мысли. — Любовь порой заставляет делать безрассудные вещи, толкает на глупости, а иногда на жестокость, подлость и даже смерть. Хотя ты сам всё это знаешь, правда, Зиннур? Ведь именно это чувство вынудило тебя покинуть родной дом и отправится за море… ради любимого?       — Да, — Этьен выдыхает согласно, — ради Генри. И я бы пошёл ещё дальше, только… ты держишь меня, — эти слова прозвучали с горечью, юноша произнёс их неосознанно и тут же пожалел.       — Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь понять меня, понять, почему я так поступил. И простить. — Тамир впервые за всё это время испытал нечто похожее на сожаление, и эта волшебная, тихая ночь заставила его на какой-то момент пожалеть о содеянном. Но образ мужчины, ради которого он жизни не пожалеет, заставляет проглотить ком сомнений, и вздохнуть решительно. — Спи, мой птенчик, впереди долгий путь.

*

      К вечеру следующего дня путники достигают крепости Хомса — огромной красной цитадели на берегу одноимённого озера, глубокого и мутного от глины. Дорога по пыльной земле, твёрдой как камень, с куцыми пальмами и редкими кустами полыни, оказывается трудной и выматывающей. Этьен засыпает сразу, едва его голова опускается на подушку.       В эту ночь ему снится волк, мечущийся с рычанием среди чёрных змей. Они гибкими телами опутывали его лапы, сгибая зверя к земле. Хоть тот рвал их клыками, но змей становилось всё больше, настолько, что земля почернела от их извивающихся тел. От резкого пробуждения стук сердца болью отдаётся в висках. Юноша не может понять, что означает этот сон, а рассказать кому-то страшно. И почему-то Этьен волнуется за свирепого волка, словно тот ему родной, потому весь день остается молчалив.       Хомс провожает их пыльными вихрями в горячем воздухе и солнцем, что обжигает как пламя.       — Чем дальше мы идём на север, тем суше земля и холоднее небо ночами, ведь мы всё дальше от моря, — Гела улыбается приунывшему юноше, зыркая синими глазами. — Не думал я, что ты окажешься столь слабым. Дорога вымотала тебя так сильно?       Этьен едет рядом, прячет взволнованный взгляд, кусает губы и теряется в сомнениях. Но всё же решается.       — Я видел сон, Гела…       Юноша рядом весь превращается в слух.       — Мне привиделся чёрный волк, что сражался со змеями. Они оплели его, словно шипящие верёвки, всё ниже и ниже склоняя к земле.       — Волк… погиб? — голос синеглазого чуть дрогнул.       — Не знаю, я не видел его гибели: проснулся от страха. Гела, — Этьен шепчет громко взволнованным голосом, — я боюсь рассказывать об этом Тамиру. Падишах и так выпытывал у меня всё время про какого-то волка. Если я скажу ему о своём видении, он спрячет меня за семью замками.       Гела молчит, лишь кивает коротко, хоть понимает всё сразу: тот, кто должен прийти за Этьеном, находится в плену и скорее всего не выживет. Старания Тамира напрасны. Но в пророчестве был рыжий лис, значит, есть ещё надежда…

*

      Алеппо — неприступная крепость, стоящая посреди пустынной степи, возвышающаяся на огромной рукотворной насыпи. Красная глина, из которой сделаны стены крепости, мерцает охристым светом, а на закате и восходе солнца и вовсе пылает огнём.       — «Красная крепость», так называют её иноземцы, мы же называем Халеб, — глаза Тамира смотрят на город с надеждой. — Неприступная цитадель ни разу не была покорена ни одним из завоевателей. Здесь воздух пропитан ожиданием, и крепость сама притягивает взгляды — никто не сможет пройти мимо неё. Но ты покоришь этот город своей красотой, так же как покорил Дамаск.       — Я верю тебе, мой повелитель, — улыбку Этьена скрывает чадра, но глаза сияют поверх ткани счастливым огнём, — и чувствую то же ожидание, что и ты.       Ворота распахиваются, пропуская всадников в запыленных кафтанах, за которыми неспешно вышагивают навьюченные верблюды и запряжённые арбы. Горожане встречают падишаха шумной толпой и машут широкими пальмовыми ветками в воздухе, улюлюканьем наполняя узкие улицы. Дворец в Алеппо не столь пышен и богат, как в Триполи или Дамаске, но величественен в том же золотом сиянии.       К вечеру дворец гудит, музыка мелодичными переливами разносится под его сводами, и Этьен радуется и веселится вместе со всеми. В гареме он видел много танцев, которыми восхищался всем сердцем, но застенчивость мешала юноше любоваться ими открыто, ибо чувственные телодвижения волновали и смущали одновременно. А уж сама мысль двигаться в таком же ритме заставляла краснеть до кончиков ушей.       Гела вновь наблюдает за юношей, стоя поодаль от танцующих, видя его восторг, чувствуя как тот сдерживается, сжимая кулачки и кусая губы, и телохранитель ухмыляется беззлобно, в который раз убеждаясь: Этьен — сущий ребёнок с добрым сердцем и нежной душой, пусть порой и ведёт себя, как дикая кошка. Он садится рядом с юношей, рукой опираясь на согнутое колено, откладывая меч в сторону, также смотря на огненный танец одалиски.       — «Ракс шархи» — чувственный танец, возбуждающий любовное настроение и желание. — Гела переводит свой синий взгляд на юношу, что заметно вспыхивает от его слов. — Вижу, глаза твои горят восторгом. Но не от красоты женского тела, верно?       Этьен краснеет шиповным цветом, но молчит.       — Твоё собственное тело желает повторить те же изгибы и движения, чтобы… увлечь мужчину? — Гела ожидал чего угодно — яростного шипения, криков, скандала, — но точно не тихого и смущённого: «Да».       Смех синеглазого должен был вывести из себя смущённого донельзя Этьена, но тот снова краснеет, сглатывая нервно. Гела умиляется всем сердцем, затихая в смехе, и улыбается широко.       — Не зря господин назвал тебя «птенчиком», ты столь наивен порой. Но всё же твоя хрупкость обманчива, и не нужно смущаться своего желания. Думаешь, только ли девушки танцуют «Ракс шархи»?       Неуверенный кивок головы светловолосого и голубые глаза, полные изумления, заставляют Гелу снова заулыбаться широко.       — Так смотри, Этьен, смотри, как тело мужчины может выражать желание и страсть.       Снова истинное имя юноши звучит из уст телохранителя, и теперь Этьен замечает это, робкой улыбкой благодаря… друга? Но всё услышанное и увиденное забывается, когда Гела выходит на танец, ступая босыми ногами по мрамору, а мелодия сразу же становится ещё более ритмичной. Барабаны гремят глухо и бубен рассыпается звонкими ударами, когда юноша скидывает нарядный жилет с плеч, расправляя руки. Этьен видит в одной из них обнажённый клинок меча.       Впервые юный граф наблюдает столь невероятный танец. Он и не подозревал, что мужское тело может быть таким гибким, грациозным… манящим и одновременно мужественным в перекатах сильных мышц, развороте широких плеч, стойке крепких бёдер. Сверкающая сталь в руках горит огнём, Гела выкручивает руки, свистя булатом в воздухе, одновременно двигая бёдрами и перебирая ногами по мрамору. Его танец полон изящества, но всё же это танец мужчины — смелого и прекрасного. Громкие улюлюканья и выкрики сидящих вокруг одобряют порыв юноши, не сдерживающего себя в страстных движениях, а сам танцор задорным взглядом смотрит на разинувшего рот Этьена, улыбаясь ему, изумлённому. Юноша в ответ хлопает в ладони в ритм мелодии и мягко поводит плечами.       — Следующий танец — твой, Зиннур, — голос Тамира звучит неожиданно, и Этьен вздрагивает.       — Я… не… я не смогу так, — юноша размахивает руками, но его никто не слушает — подхватывают за локти и тянут в круг.       В то же мгновение в памяти юноши всплывает такой же момент, но в другом месте, с другими людьми, с другой музыкой: шатёр вблизи Сарты, где звуки волынки и скрипки уносились ввысь, а руки Генри тянули его в водоворот танца. Этьен больше не слышит звуков зурны и барабанов, не видит лиц падишаха и его окружения — перед его глазами родное лицо Вивьена, глазки и улыбка Майкла, Рене, Киан… Слёзы катятся по щекам юноши, а Гела смотрит, опешив, но, кажется, понимает, что творится в сердце Этьена.       — Не плачь. Ты обязательно станцуешь для своего возлюбленного. Всевышний не допустит вашей долгой разлуки и позволит вновь обрести счастье быть рядом. Аминь.       — Ох, Гела. Кажется, воля падишаха сильнее воли небес, воли судьбы…       — Не говори так. Он сам себе неподвластен, и поступками его руководит сильное чувство… — «…но, видимо, не совесть», — не договорил юноша.       Той ночью Этьен снова плачет безудержно: нет ему спасения от мыслей и воспоминаний. Сколько раз он передумывал свою жизнь, сколько раз менял свои слова и поступки в прошлом, понимая, что во многом сам виноват! Если бы только можно было вернуть всё вспять, сказать заветное «люблю» — удержал бы он этим мужчину, смог бы Генри уйти, зная о чувстве юноши? А сейчас… Что сейчас? Посмотрел бы Генри на него с нежностью спустя столько времени? Нужна ли ему сейчас его любовь?.. Кто ответит юноше на мучившие его вопросы? Ответы для него должен привезти гонец, которого он ждёт чуть ли не сильнее, чем встречи с Вивьеном.

*

      Долго это не могло продолжаться — всё когда-то должно было открыться, умышленно или же по воле случая. Этьен встретил того самого «гонца», якобы отправленного падишахом в Константинополь.       В тот день юноша попросил принести его любимые ароматные дольки дыни, а слуга просто обронил, что их только что привезли и выгружают у ворот дворцовой кухни. Без каких-либо мыслей Этьен вышел к галереям поварских помещений, чтобы посмотреть на солнечные фрукты, вдохнуть их аромат. Его никто не удерживал — юноша свободно проходил по залам и террасам, выйдя на небольшую площадку перед кухонными складами… и увидел его. Это лицо он запомнил и узнал бы из тысячи других: тёмная, курчавая борода, нос с горбинкой, глаза, чёрные как ночь — тот самый гонец, что увёз его письма.       Сердце падает в бездну, на глаза невольно набегают слёзы, когда Этьен, не чувствуя ног под собой, кидается к опешившему «гонцу». Слова сбиваются от волнения, Этьен тараторит то на арабском, то на латинском, пытаясь схватить мужчину за руку, а тот непонимающе отступает, мотая головой отрицательно и пряча руки от юноши.       — Господин, он не понимает, что вам от него надо, — один из слуг склоняется, смотря взволнованно то на «гонца», то на Этьена.       — Письмо! Он должен был привезти для меня письмо из Константинополя! Спросите… спросите у него, когда он вернулся. Падишах уже знает? Письмо у него? — Этьен буквально подпрыгивает от волнения, пока слуга переводит его слова, на что «гонец» лишь округляет глаза и сильнее мотает головой, мыча что-то неразборчивое.       — Господин, это Абрек — прислужник дворцовой кухни, и дальше городского рынка он никогда не выезжал. Простите меня, господин, но никаких писем в Константинополь он не отвозил. Абрек всё это время был здесь вместе с дворцовой челядью, — слуга снова склоняется перед застывшим юношей.       Сомнения накрывают юношу: не ошибся ли он, не спутал ли он «гонца» с кем-то? Но всё верно — он не мог ошибиться — перед ним тот же мужчина. Его обманули! Прозрение наступает мгновенно. Его подло обманули те, кому он так поверил! Ощущение собственной ничтожности накрывает юношу и плечи его опускаются беспомощно, хотя, казалось бы, ярость должна была пылать в его сердце. Он снова плачет — тихо, безмолвно, бредя с поникшей головой по тенистой галерее.       Во дворце тихо играет музыка — полуденное развлечения для падишаха у плещущегося водными струями фонтана. Тамир восседает на подушках, наслаждаясь дивной мелодией, перебирая в руках агатовые чётки, но в мыслях находясь далеко отсюда — рядом с возлюбленным, чьи глаза, словно эти камни, горят ярче звёзд. Он чувствует, как напрягся Гела рядом с ним. Осознание непоправимой ошибки, сделанной им ещё давно, накрывает сразу, едва он видит юношу, застывшего у входа. Всё вокруг перестаёт иметь цвет, когда глаза цвета бездонного неба смотрят на него. И всё в этот миг становится понятным: Этьен узнал об обмане. Хоть падишаха это особо не волновало никогда, но сейчас, глядя в эти глаза, из которых текут слёзы, он видит, как внутри юноши что-то ломается… с болью, с треском, на куски.       — Ты солгал мне, — тихо звучит из уст Этьена, но Тамир всё слышит.       Резким движением кисти падишах отсылает всех от себя.       — Мой птенчик…       — Ты обманул меня! — прерывает его Этьен чуть громче и с таким надрывом, что у падишаха сердце разрывается от сожаления.       — Зиннур, послушай…       — Даже если бы я больше никогда не увидел Генри, не встретил бы Виви, мне не было бы так горько, не знай я, что это ты обманул меня… Заставил поверить, что я твой… друг!       Слёзы не дают говорить, и руки, что сжимают края кафтана, дрожат.       — Мой маленький воробушек, Зиннур, я не…       — Моё имя Этьен. И я тебя ненавижу.       Прокричи он это на весь дворец, сердце падишаха не сжалось бы так сильно от страха, как от этих печальных, словно обречённых, слов юноши. Горло сжалось от боли и подступающих слёз. Тамир подскакивает с подушек, устремляясь вслед за уходящим Этьеном, но Гела останавливает его, взглядом давая понять, что не стоит этого делать.

*

      Слёзы душат, не давая вздохнуть, и пальцы не слушаются — дрожат, когда пытаются стянуть нарядный кафтан. Этьен рыдает, осев на мягком ворсе ковра, чувствуя, будто всё вокруг него сжимается. Гела неслышно опускается рядом, пытаясь дозваться до юноши, и прося успокоиться. Но Этьен не хочет его видеть, требует, чтобы тот ушёл.       — Ты знал, знал обо всём. Смеялся, наверное, надо мной, смотря, какой я наивный дурак. А я поверил. Даже тебе поверил, что, возможно… что есть надежда. Зачем он обманул меня, Гела? Ведь мог просто приказать, запереть… За что он так со мной?       — Он хотел, чтобы ты улыбался, радовался, а не чахнул во дворце…       — Тамир держит меня во дворце, как диковинную игрушку, за которой по какому-то дурацкому преданию должен прийти волк. Ему нет никакого дела до моих чувств!       Гела не может смотреть на то, как убивается горем этот нежный юноша, ибо сердце его — не каменное. В порывистом отчаянии он обхватывает юношу за предплечья, заставляя смотреть на себя, и шепчет тихо:       — Моё имя… Эсхан.       Этьен даже плакать перестаёт от неожиданности, ошалело хлопая мокрыми ресницами.       — У меня есть мать и двое младших братьев, которые, дай Аллах, живы и здоровы, благодаря деньгам, вырученным от продажи за меня. По крайней мере я на это очень надеюсь.       — Эсхан… — повторяет юноша, понимая, что сейчас перед ним он открыт и искренен.       — Да. Я помню своё имя, помню свой дом, и никакая сила, никакое великолепие вокруг не дали мне забыть своих родных — тех, о ком я всё ещё думаю и за души которых молюсь. Видимо, поэтому я понимаю тебя, как никто другой в этом дворце.       — Эсхан, — Этьен порывается обхватить его руки в душевном порыве, а попадает в объятия.       — А теперь послушай меня. Я сам, слышишь, тотчас же отправляюсь в Константинополь. Клянусь, что найду твоих родных, чего бы мне это не стоило.       — Что?! — в изумлении Этьен смотрит на телохранителя, и в его глазах вновь зажигается надежда.       — Клянусь тебе, я найду и приведу твоего друга и твоего возлюбленного. Только… прошу, Этьен, прости повелителя. Он сожалеет, он понимает, что поступил неправильно, но у него на то были свои причины.       — Нет. Не хочу ни видеть, ни слышать его!..       — И всё же, я прошу тебя об этом. Он здесь, стоит за дверью, не смеет зайти, — Гела ухмыляется своим же словам. — Великий падишах боится маленького нахохлившегося от обиды птенчика. Выслушай его, Этьен, и дай мне уехать со спокойным сердцем.       С минуту Этьен молчит, а Гела больше не настаивает, давая юноше возможность самому решить. Лишь поглаживает его по голове мягко, а тот и готов простить, но боится нового обмана.       — Я выслушаю его и попытаюсь понять. Но всё же не возьму в толк, зачем Тамиру удерживать меня.       — Ты всё поймёшь, когда узнаешь. Я позову его? — мягко спрашивает юноша и, получив лёгкий кивок светловолосой головы, отходит в резным дверям.       Тамир заходит.       — Зиннур…       — Моё имя — Этьен, — тут же огрызается юноша.       — Мой храбрый птенчик, каким бы ни было твоё имя, ты очень дорог мне. Но, видимо, с самого начала не нужно было ничего скрывать от тебя. Ты ведь простишь меня за это?       Виноватый вид поникшего падишаха, сидящего с опущенной головой перед заплаканным и насупившимся юношей, вызывает улыбку у стоящего в стороне Гелы, но он с надеждой смотрит на них, ожидая признания Тамира.       — С год назад мне стал сниться один сон, повторяющийся снова и снова… — и Тамир всё рассказывает, не утаивая ни пророчества колдуньи, ни своих чувств к… одному человеку.       Этьен слушает тихий голос падишаха, и чем больше тот рассказывает, тем больше узнаёт самого себя в нём, в его помыслах и поступках. Ведь то же отчаяние толкало Тамира на безумства, то же глубокое чувство, что сжигало самого юношу. И разве они не поняли бы друг друга? Разве влюблённое сердце Этьена не откликнулось бы на боль Тамира? Но всё же обида ещё гложет его, и принять, простить так сразу он не может.       — Тот человек… ради которого я здесь, кто он?       Тамир сомневается лишь секунды, затем смотрит в глаза юноше и выдыхает с тоской:       — Мой халиф, Айман.       Этьену показалось, будто он видит пред собой Вивьена: его медовые глаза, золотистые волосы, нежную улыбку и их разговор перед турниром. «Сколько времени ты не видел Рене?» — «Полгода…». Улыбка, появившаяся на губах юноши, заставляет Тамира с надеждой посмотреть на него и замереть в ожидании.       — Я же открылся тебе, Тамир. Разве твоё признание не сделало бы нас ещё ближе, открой ты мне своё сердце? Или тебе было приятно видеть мои мучения, а мои напрасные надежды доставляли тебе радость?       — Нет, никогда. Простишь ли ты мне мои ошибки? Я постараюсь заново заслужить твоё доверие, Зин… Этьен.       — А я уж постараюсь побыстрее донести до вас хорошие вести, — Гела приобнимает обоих, с лёгким сердцем понимая, что недомолвок между ними больше не будет, и его друг, запутавшийся в собственных поступках, наконец прозрел. — Я отправляюсь в путь, мой господин, и не вернусь, пока не найду тех, кого так ждёт наш храбрый птенчик.       — Можете называть меня, как хотите, — Этьен всё же улыбается сквозь высыхающие слёзы, — хоть Зиннуром, хоть воробушком, только верните мне Вивьена… и Генри, — последнее имя он шепчет столь тихо, будто боится озвучить его. Вдруг опять судьба решит всё по-другому?       — Больше я не пойду против воли Всевышнего, — Тамир тоже улыбается, смахивая последние слёзы с лица юноши. — Видимо, это судьба — быть вам вместе, и противиться вашему соединению более я не имею желания. Пусть твой рыцарь приедет за тобой… и заберёт.       С каким трудом дались Тамиру эти слова, знает только он сам. У Этьена в голове эхом звучит: «Видимо, это судьба», но совсем другим голосом — хриплым, низким, самым родным.

*

      Казалось, лишь семь дней прошло с того дня, как Гела покинул крепость, а запыхавшийся гонец уже стучится в ворота. Письмо тут же доставляют падишаху, что сам в нетерпении открывает футляр с пергаментом и приказывает позвать Этьена в его покои.       Топот расшитых сандалий разносится по пустому залу, когда юноша, отбросив все церемонии, несётся в роскошные комнаты падишаха. Он знает о прибытии гонца, о письме для него, поэтому буквально врывается к Тамиру, сам стремительно распахивая двери. Он видит озадаченное выражение лица падишаха и тревогу в его глазах, которую тот не успел спрятать от горящего ожиданием взора юноши. Странная улыбка ломается на лице повелителя, и письмо дрожит в его руках.       — Мой птенчик?..       — Тамир, мой повелитель, что сообщил Гела в письме?       Тамир молчит с секунды, а после выдыхает:       — Скажи, Зиннур, твой… рыцарь был предводителем похода?       — Да, Генри возглавлял дивизион, так сказал Виви. Что… что сообщил Гела?       — Ты только не плачь, мой маленький, видимо, так было уготовано небесами… Я… Он пишет, что…       — Скажи, что случилось! Тамир, умоляю тебя, — Этьен падает перед ним на колени, весь сжимаясь, и, не дожидаясь ответа падишаха, уже начинает плакать.       — Константинополь разрушен до основания, — начинает осторожно Тамир, обхватывая руку юноши. — Все рыцари, кто уцелел в походе, отплыли в Адриатику. Твоего друга он не смог найти, а их предводитель… погиб.       Этьен затих странно, словно и не слышит слов падишаха, а потом встрепенулся резко.       — Генри не был единственным предводителем похода, был ещё другой.       — Тот другой… умер ещё раньше, в результате заговора, — Тамир сглатывает ком боли в горле и еле шепчет: — Зиннур, этот поход окончен там же. Крестоносцев больше нет на берегу Босфора. Мне жаль.       Этьен снова замирает, убирая руку из ладони Тамира, и выпрямляет спину, словно палку проглотил.       — Я не верю, — выпаливает он. Горькая слеза скатывается по щеке. — Не верю этим словам. Гела ошибся. Вив… — и голос срывается в плаче, — Виви не мог умереть в этом городе. Генри! Нет… нет, нет, Генри не может погибнуть, я же жду его, жду!       — Зиннур, мой ангел, прости меня!.. Прости…       Больших слов Тамир произнести не смог, крепко обнимая рыдающего юношу, целуя ему волосы, обхватывая широкими ладонями лицо. Он знает, как больно сейчас сердцу его дивного ангела, и искренне сочувствует ему, стараясь не думать о том, что в глубине души испытал некое… облегчение? Ему стыдно за это, но всё же падишах рад вестям в письме: Этьен останется здесь, с ним. И Айман будет невредим, пусть и ценой разбитого сердца Этьена.