Натянутые струны

Вдалеке громыхнуло. Дождь, капля за каплей, прокатился по сухим улицам. Он настойчиво застучал по карнизам окон, перебивая монотонный и протяжный голос диктора радио, объявляющий последние новости из внешнего мира, который будто никак не затрагивал Москву, эту маленькую квартирку и жизнь того, кто в ней жил. Казалось, и не затронул бы никогда. Раннее утро весны 1941 года. Голос с помехами вещал о чём-то, но Роман не слушал — он сидел на краю кровати, глядя на письменный стол сквозь полусон. На нём беспорядочно лежали письма, книги и нотные листы. Стоило бы прибраться. И помимо этого ему стоило бы спешить на работу, в московскую филармонию, но он медлил, не имея сил проснуться до конца. Он любил свою профессию: скрипка была для него не просто инструментом, а чем-то по-настоящему особенным, частичкой души. Любил и оркестр, всё, что там случалось и всех, кто там находился. Особенно — Стефана. Как только в ещё сонном сознании проскользнула мысль о нём, Державин тотчас же протёр лицо рукой, взбодрился и поднялся на ноги, чтобы чем-то себя занять и не отвлекаться на этот странный трепет, который возникал перед каждой репетицией. Стефан руководил их оркестром, но это не мешало им близко общаться. Роман мог заверить: он был его лучшим другом уже как два года совместной работы. Почему-то одновременно и самым близким, и самым далёким, ведь… часто дирижёр казался ему недосягаемым. Кем-то, отличающимся от всех остальных и оттого только более интересным. Он являлся одним из немногих молодых людей в оркестре, с кем Державин вёл дружбу — Стефану было двадцать шесть. Роман считал его куда более одарённым, чем себя: он приехал в Россию из Германии, чтобы отучиться не просто в какой-то безымянной консерватории, а в той, что носила имя Чайковского! И Стефан столько знал… А в том, о чём не ведал, старался больше всех: он разбирался в языках, боялся совершать ошибки в русском, но говорил бегло и правильно, не выпускал книги из рук вперемешку с разрисованными аккуратными пометками партитурами. Одним словом — перфекционист. Однако Роман… просто относился ко всему этому чуть легче. Не так серьёзно. Но все эти различия совсем не являлись преградой общению. Даже как-то наоборот. Стефан Трей — пример, на который стоило равняться. И Державин восхищался им до странности. Именно он делал оркестр не просто работой, а родным местом. Роман, собираясь, расхаживал по комнате с невесомой улыбкой, которая возникала каждый раз, когда он думал о нём. Да, это была самая искренняя и настоящая дружба, полная сильных чувств. Наверно. Порой Державин в этом сомневался, но списывал всё на мимолётную глупость или что-нибудь ещё. Впрочем, как всегда. Он подхватил на ходу чехол со скрипкой и вышел в пахнущий сыростью подъезд. Там, уже спускаясь, он накинул на себя лёгкую замшевую куртку, с любовью присланную мамой из Ленинграда. Державин не помнил, где оставил зонт, поэтому прятал голову от дождя под чехлом от скрипки. Он проходил по шумным улицам, ёжился, проскакивал перед регулировщиками, пока КИМ-ы тормозили прямо у него перед носом, скрипя колёсами по вымокшему асфальту. Роман относился к своей жизни достаточно легкомысленно. Нет, не из-за желания отправиться на свет иной — он считал жизнь чем-то нескончаемо длинным и безопасным, поэтому редко задумывался, что когда-то она могла измениться по щелчку пальца. Стремительно двигаясь дальше, он даже не смотрел на дорогу. И вдруг, не со всей силы, но ощутимо, Державин столкнулся с кем-то. Он поднял взгляд, замечая знакомую фигуру под заграничным чёрным зонтом. Сердце его вмиг ушло в пятки, и Роман неловко улыбнулся. — Ой, доброе утро! — Ох! И тебе доброе… Следи, пожалуйста, куда идёшь, — встрепенувшись, проговорил Стефан, идущий туда же, куда и Державин: их дороги пересекались. Он легко поправил своей рукой замявшуюся часть зонта, приветливо, но сдержанно кивнув. — А, прости! Я нечаянно, — пожал плечами Державин, пригибаясь под чехлом от скрипки. — Как тебе мой зонтик? Оба вновь зашагали по направлению к филармонии, но теперь вместе. Трей оценивающе оглядел его, мягко хмыкнув. — Весьма оригинально… Но мне кажется, что скрипка за такое обращение не поблагодарит тебя. У тебя нет что ли… — Да я, чёрт, посеял где-то. Может, в гардеробе филармонии оставил. Стефан, отведя взгляд своих тёмных глаз в сторону и немного засомневавшись, аккуратно накрыл Державина своим зонтом. Роман же сразу опустил чехол, благодарно и весело улыбнувшись ему. — Спасибо. Оба умолкли. Только и было слышно, как капли барабанили по натянутой ткани, а где-то далеко гремел майский гром. Державин не любил долго молчать, почти не переносил этого, и потому решил разбавить ситуацию старым анекдотом, так внезапно всплывшим в голове: — Безрукий мальчик шёл по улице и никого не трогал, — после этого он затаил дыхание и взглянул на Стефана в ожидании, держа на лице нелепую, но по-своему умиляющую улыбку. Трей, не на удивление, понял шутку, ласково хмыкнув в ответ. Его реакции порой были лаконичными, а в иные времена — чрезмерно яркими. Однако не менялось одного: он соблюдал со всеми дистанцию. Даже с лучшим другом. — …А что бы ты делал без рук? — У-у, страшный вопрос. Не знаю, умер бы, наверно, от печали, как слон. Не возьму ж я смычок в зубы, Фени! — проговорил Державин, в завершении усмехнувшись. Именно так, кротко и ласково ему нравилось называть Стефана. Но только потому, что он, вроде как, был не против. Да: Стефан не был против. Ему это безумно нравилось, что всякий раз, стоило только задуматься об этой нежной форме обращения, ему становилось неловко. Стефан вновь смущённо увёл взгляд вниз и посмотрел на наручные часы, а после шуточно, как бы поддерживая товарищескую атмосферу, но чересчур аккуратно коснулся локтём предплечья Ромы. Он старался делать так чаще, ведь хотел больше физического контакта. Не меньше, чем Роман. И оттого иногда выходила какая-то нелепица… — Побыстрее, надо прийти раньше, — так же легко добавил чуть повеселевший Стефан, после чего ускорил шаг. Времени до начала оставалось не так много, так что он решил спешить. Дорога к залу филармонии казалась короткой, ведь как только в воздухе между ними повисала неловкая тишина, Роман мигом разбавлял её какой-либо темой, пусть даже самой случайной. Стефану тяжело давалось понимать его безостановочный говор, ведь Роман мог выкрутить правила русского языка, как умел только носитель. Однако он давно научился распознавать все взгляды и улыбки, читая его, будто открытую книгу. За исключением долгих, непрерывных и странно мягких жестов, тех, которые можно было заметить только в абсолютной тишине. На душе у Трея было тепло, несмотря на дождливую погоду. Сердце его начинало биться особенно громко и ярко от каждого взгляда зелёных, как просторные поля, глаз. Казалось, это были самые красивые поля, которые он когда-либо видел. Яркие, безграничные, что в них было легко потерять направление своего хода. Русские поля, наделённые особой и неповторимой красотой, уместились в выразительных глазах Державина. И он смотрел бы на него, его римский профиль вечно. Не отрываясь, так мягко, искренне, отчего сдержанная улыбка сама расплывалась на его лице в более яркую. Но потом Державин, как всегда, поворачивался в его сторону, и его взгляд, с лёгкой грустинкой во внешних уголках, притягивал Трея, как магнит. Когда он смотрел на него в ответ, каждое действие казалось Стефану безмерно нелепым, скованным. Неправильно вздохнёшь — будто бы крах. Ход мыслей тут же начинал путаться, речь — вбирать в себя немецкую грамматику, а ненавистный акцент, от которого он почти избавился, проявлялся с особенной силой. Порой он мог от неловкости сказать что-то вопиюще неправильное с точки зрения русского языка: «Я могу, может быть, сегодня вечером к тебе с разговором о новых композициях зайти?» Он не знал, как это требовалось контролировать, хотя уже давно не был мальчишкой. Через некоторое время они зашли в двери филармонии. Прошли мимо вахты, покуда Трей взял ключ от своего кабинета, а после проследовали по коридорам прямиком к оркестру. В зале коллеги стряхивали влагу с одежды, проверяли инструменты и перелистывали страницы нот, лежащих на подставках — пюпитрах, если по-профессиональному. Звучала тихая и приятная какофония одного протяжного звука настроя. Трей же, доведя Державина до зала, бросил напоследок что-то неразборчивое и направился вперёд по коридору. Роман постоял пару секунд, провожая жестом Стефана до тех пор, пока не поймал на себе взгляды своих знакомых. Он вошёл в концертный зал, тотчас замечая, как пианистка крутанулась на низком стуле, а после энергично вскочила с места, подошла к краю сцены и посмотрела вниз. — Ромка, что-то ты рано! Куда подевался привычный мне опоздун? — звонко проговорила та, привлекая внимание других к нему, уже снимающему чуть промокшую куртку. Он решил кинуть её на сиденье в первом ряду. Державин не сдал её в гардероб: не хотелось заново что-то терять. — И тебе не хворать, Ритка. Он взошёл на невысокую сцену по короткой лестнице, отчего та натужно скрипнула. Уже постаревшее за годы ходьбы сотен музыкантов дерево давало о себе знать. Только тогда человек, находившийся в последнем ряду оркестра, увидел его светлую и курчавую голову, которую невозможно было спутать ни с чем другим. «Кудрявый баран» — порой звучало в его речи по отношению к Державину. Литаврщик коротко поднял руку вверх, будто бы безразлично здороваясь. Роман, пусть и знал каждого в оркестре поименно, тесно общался лишь с четырьмя музыкантами: Ритой Астровой — пианисткой, Сергеем Долиным — опытным литаврщиком, Алисой Журавлёвой — контрабасисткой и со Стефаном. Откуда-то со стороны кулис вышел библиотекарь, раскладывая на пюпитры необходимые ноты, и все, кроме немногочисленных опоздавших, уселись на свои места. Инструменты, за исключением арфы, настраивающейся в отдельном помещении из-за огромного количества струн, стали готовиться. Располагались музыканты так: ударные и духовые инструменты — на задних рядах, арфа и рояль — отдельно, а скрипки, альты, виолончели и контрабасы — впереди. Рассадка струнников по двое за одним пультом была связана прежде всего с тем, что так было удобнее переворачивать ноты. Тот, кто сидел ближе к дирижёру, назывался «ответственным такого-то пульта» (пульты считаются от дирижёра спереди назад), а сидящий рядом с ответственным — подручным этого же пульта. Он и листал ноты, на какое-то мгновение прерывая игру, а затем вступая вновь. Для духовиков и ударников же переворачивание нот не являлось проблемой. Они всегда без особых потерь могли освободить одну руку. Да и кроме того, в игре их всегда присутствовали замедления, а партии их инструментов печатались так, чтобы переворот приходился на паузу. Инспектор дал знак к началу массовой настройки. Вступил гобой, а за ним и весь оркестр, ведь это — единственный инструмент, который не терял своего тона. Главный гобоист играл звук «ля» первой октавы на протяжении настройки и повторял его несколько раз, чтобы все смогли услышать. Затем концертмейстер-альтист, сидящий рядом, подал знак, и весь оркестр взял этот звук одновременно. После этого пригласили Стефана, и репетиция началась. Трей спешно выбрал палочку из небольшого отсека, пару раз стукнув ей по руке — своей любимой он нечасто пользовался, боясь сломать. Оставлял её, разве что, только для важных концертов. После этого он оглядел оркестр, смиренно ждущий его команд. Он не разделял никого по иерархии, категорически не желал делать этого. Стефан считал, что был такой же частью симфонии, как и все остальные, не вознося себя ни на каплю выше других. Он не был учителем, не был наставником — просто дирижёром, выполняющим свою работу. Но всё же иногда он «интеллигентно» ругался с оркестром, произнося словесные замечания без злобы, приправленные эпизодически проскальзывающим в речи немецким акцентом. На самом деле, Трей вправду любил своих оркестрантов, постепенно принявших его, но не мог не делать своим коллегам замечаний: «Вы так возвышенно это играете, как будто лично с Прокофьевым пьёте; не надо так терзать контрабас и путать его с нетрезвым мужем». Старый концертмейстер-альтист, по имени Михаил Гуров, являлся правой рукой Стефана. Он выполнял важную и незаменимую роль. Но люди, занимающие эту должность, порой представляли опасность, особенно для молодых дирижёров. Иногда концертмейстерам не нравились выбранные тональности или они попросту имели другое представление о произведении… И могло выйти так, что такой концертмейстер старался «подмять» под себя дирижёра, а уже дальше навязать оркестру своё. К счастью, не в этом коллективе. Трей выпрямился, встав в нужную позицию, пусть у него и имелось кресло, вытащенное сюда. Стоять по пять-шесть часов репетиций — не совсем реально. Глянув музыкальный размер в распечатанной партитуре, он взмахнул палочкой. И звук тотчас же заполнил всё пространство. Бетховен. Ужасно длинная симфония номер три в «ми мажоре» — её они разбирали уже очень долго. Каждый из музыкантов выполнял свою работу на полную, следя за движениями рук и палочки Трея. Проделывая размеренный «крестообразный» жест, он указывал темп, добавляя аккуратные штрихи второй ладонью. Эта композиция была довольно сложной… к всеобщему несчастью. И потому приходилось выкладываться на полную, несмотря на то, что это было всего лишь регулярной репетицией. Сто процентов работы на репетиции — хотя бы семьдесят на концерте. Однако Стефан по своей натуре был тихим человеком, даже, можно сказать, иронично не подходил под критерии своей профессии. Никогда не лез на рожон, был очень тактичен и воспитан. Но те, кто близко с ним общались, видели не только оболочку. Его скрытое умение взять себя в руки помогало ему раскрепощаться на концертах и даже на репетициях, но в остальное время, что он проводил не в стенах филармонии, лишь медленно убивала. Трей высоко взмахивал рукой, пока лицо его принимало выражение под стать элементам композиции. Оно чаще всего было грозным на вид, ведь дирижёрство требовало того. Такой образ завораживал во всех смыслах. Роман был готов смотреть на него не отрываясь, так, что и партии игрались сами собой. Его глаза вглядывались в фигуру Стефана, совершающую то резкие, то мягкие взмахи. Он здесь, перед оркестром, и он в повседневной жизни — два разных человека. Но и на Романе было сосредоточено внимание одной личности из оркестра, насчитывающего на данный момент семьдесят человек. Для некоторых произведений призывались музыканты со стороны, умеющие играть на том или ином инструменте. Москва — город большой. Имелись все. Контрабасистка часто заглядывалась на него. Роман понравился ей своей искренностью и лёгкостью, но даже не имел об этом понятия, редко обращал на неё внимание, ведь попросту считал её хорошей знакомой и прекрасной коллегой. Ничего более, ведь он не желал устраивать «служебный роман»… с ней, по крайней мере. А Рита Астрова, в свою очередь, являлась ему и вправду верной и проверенной временем подругой. Они учились в одной консерватории и в целом сходились характерами. Их дружбе придавало специфичности то, что один был выше другой почти на две головы. Сергей Долин же был непростым человеком. Даже в какой-то мере загадочным. Он всегда вставлял саркастичные пометки в разговоре, вёл себя отчуждённо и будто бы безразлично, но на деле глубоко ценил близких людей. Свою жену и сына, к примеру. Его практичность затмевала даже Стефана, но он был в ней всецело уверен. Вдобавок, этот «четырёхглазый», как Рома называл его в отместку за «барана», был единственным, кто работал на задних рядах, где его никто не трогал, где можно было порой спокойно положить ноги поверх литавров и постукивать себе — Державин не сомневался, что иногда Сергей так и делал. Все в их компании приходились друг другу почти ровесниками. По крайней мере, их интересы не слишком различались, а возраст варьировался от двадцати пяти до тридцати лет. Так сложилось из-за того, что два года назад в симфонический оркестр набирали молодых участников, которые были позарез нужны. Из сотен желающих со всего города и, впрочем, страны, выбрали лишь тех, кто отличился. История получения этой работы для Державина была довольно интересной: Романа взяли с неохотой — он, несомненно, был талантлив, но поспорил с комиссией. Стефан же попал сюда по горячим рекомендациям от сильных учителей как и из Германии, так и из консерватории имени Чайковского. Сам факт обучения там давал знать о многом. Время пролетело незаметно — наступил вечер. Для Державина всякая репетиция проходила куда более интересно и быстро, чем для других. Он играл без устали только потому, что Стефан вдохновлял его. Трей даже не садился на своё кресло, разве что в перерывах, и поэтому хотелось соответствовать той планке, которую он задавал. Даже боль в шее от мостика скрипки не тревожила Романа, уходя на второй план. Наконец, музыкант, назначенный на роль инспектора, дал знак, что сводный прогон был окончен. Сразу же из толпы послышались разговоры, люди стали паковать свои инструменты, а кто-то — заносить их в специальную комнату для хранения. Роман тут же направился к небольшому креслу на возвышении, держа в руках смычок и скрипку. Стефан наконец позволил себе присесть. — Фени, занят сегодня? Если нет, не желаешь пройтись вместе? Лицо Трея вмиг преобразилось: всю усталость будто рукой сняло. Он уже приоткрыл рот, чтобы произнести определённое «да», но его слова перебила Рита, внезапно налетевшая на товарищей. — А давайте вместе пойдём! Завтра воскресенье, концертов нет. Трей чуть нахмурился, но разочарованно улыбнулся Державину, говоря всё без слов: «видимо, не в этот раз». К собравшемуся трио через некоторое время вальяжно подошла и Журавлёва, запыхавшись после возни с контрабасом. Утащить этот инструмент-тяжеловес в хранение — та ещё задача даже для рослого мужчины. Но, слабо потянувшись, она пристроилась с краю и влилась в разговор. — Пойдём. А Серёжка с нами? — проговорила она, ища его глазами. И невольно Алиса заметила: вышло так, что все они встали в одну плотную линию, в которой была заметна разница роста. Рите приходилось постоянно запрокидывать голову вверх, чтобы поговорить вообще с кем-либо, а особенно — со Стефаном и Ромой. Трей держался осанисто, элегантно, а Рома, пусть и был всего на каких-то три незаметных сантиметра выше, на его фоне порой казался меньше, ведь не был против слегка нарушить осанку и пригнуться, чтобы нашептать Астровой что-нибудь на ухо. Сама Журавлёва лишь немного уступала Сергею, только сейчас подошедшему к ним. — Это вы со мной, мои милые товарищи, — саркастично и интеллигентно проговорил тот, уже проходя к выходу номер «1», расположенному справа от сцены. — Да что ты! — буркнул в шутку Державин, последовав за ним. А уже за Романом потянулись и остальные, коротко переговариваясь между собой. Он сложил скрипку в футляр, собираясь нести его всю дорогу в руках, словно чемоданчик. Перед выходом из зала Рома сделал небольшой крюк, чтобы забрать свою замшевую куртку с сиденья, где она была брошена. Глядя на неё, он всегда вспоминал свой дом. Место, откуда её прислали. Прекрасный и живописный Ленинград. Протяжённая Нева, завораживающая своей красотой, её волны, несущие северные ветра. Лепнина на домах, скульптуры, зелёные парки и многочисленные тропинки — то, что наполняло его детство. Однако у этого была и обратная сторона: разорённые дома, маленькие коммуналки, скучковавшиеся в ранее просторных местах, где жила интеллигенция. Мама скрашивала все недостатки, старалась закрыть их собой. Сделать вид, что их не было — наверно, этого Роман нахватался именно от неё, ведь больше было не от кого. Он рос без отца, но не жалел об этом. Даже в невозможно тяжкие времена мама оставалась самым лучшим человеком на свете. Именно она подарила ему скрипку на день рождения, пусть и жили они не слишком богато. Сын для неё был не «Романом», а всем существующим вокруг миром. Она ласково называла его «Ромой, Ромкой, Ромочкой». И он держал с ней крепкий контакт даже по сей день. В его почтовый ящик регулярно приходили аккуратно выписанные письма, мило и по-родному адресованные так: «От Анны Державиной сынку Роме». Это всегда согревало душу, даже в моменты печали — единственные времена, когда он замыкался в себе. Он с таким же трепетом писал ответы, старательно выводя чернильным пером буквы, пусть и писал Державин, мягко говоря, словно курица лапой. Рома всегда рассказывал о происходящих событиях, делился почти всем. Всем, кроме переживаний, не отпускающих его уже долгое время. Сердце не знало куда деться, ведь такого попросту не могло быть. Стефан, являющийся причиной этих волнений, шёл с ним рядом, но одновременно был так далеко. Он только слушал, редко являлся рассказчиком, ведь боялся, что нечаянно оговорился бы глупостью. Но наедине с Державиным он рассказывал намного больше, однако тоже… не всё. — Сегодня читала о том, что там Германия делает, ну, в военном плане. Они, говорят, совсем в Польше зверствуют, — вдруг переменила тему Рита, вспоминая выдержки из последних газет. Её голос звучал чуть нервным, не таким, как всегда. Она смотрела именно на Стефана, причём с каким-то странным недоверием. Трею стало оттого больно, но, стиснув зубы, он нерешительно посмотрел на неё в ответ. — У вас с ними мирный договор, — спокойно и чуть отрешённо проговорил Стефан, помотав головой из стороны в сторону. Он поправил на руке ныне бесполезный зонт, помещая его на запястье. — Не нравится мне всё это. Весь этот огонь скоро и на нас перекинется, — буркнул Сергей, и они стали приближаться к парку. Оттуда послышалась музыка, тихо и безмятежно играющая из рупоров, висящих на столбах. — Слышите? — спросил Державин, кивнув в сторону смеркающейся округи. Небо, лучистое и светлое, постепенно приобретало тёмно-синий цвет, градиентом перетекающий в оттенки фиолетового. Воздух вновь становился более прохладным, а на небе начинали показываться звёзды, мелькая своими далёкими белыми крапинками. Будет безоблачная, тёплая, но свежая ночь. — Опа, вечерняя заиграла! Из громкоговорителя произносились ласковые слова, переплетающиеся с красивой мелодией:

Легко на сердце от песни весёлой

Она скучать не даёт никогда

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Роман стал пританцовывать по мере шага, плевав на то, что думали другие — в таких вещах его особо не заботило общественное мнение.

Нам песня строить и жить помогает.

Она, как друг, и зовёт, и ведёт.

И, тот кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадёт.

И, тот кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадёт.

Активная, ритмичная музыка не утихала, и Державин стал только больше двигаться, словно зазывая к себе остальных. Единственной на данный момент, кто откликнулся на его идею, была Рита, тут же подключившаяся к затее. Усталые прохожие, идущие по домам, чуть странно смотрели на них, но по-своему весело и понимающе улыбались — пусть молодёжь радуется. На лице Стефана сама собой расплылась умилённая улыбка, пока он наблюдал за этой картиной. Он был искренне счастлив только потому, что Рома улыбался, радовался. Хотелось как-то подступиться к нему, как-то разделить этот момент с ним, но стыд за собственные действия попросту не давал ему этого сделать. А вдруг кто-то увидел бы, как он на него смотрел?.. Он из привычки скромным жестом руки высчитывал такты музыки, но всё же на него вдруг нахлынула решимость, и он подошёл ближе, начиная равняться с Романом. Не бояться, хотя бы наедине с ним — вот, чему его учил Державин. И иногда это у него получалось. Негромко подпевающий тексту Роман, увидев одобрение в лице Трея, вдруг сделал шаг вперёд и взял его за руки — неожиданно и для себя, и для него. Их «танец», с позволения сказать, выглядел крайне нелепо, но по-своему умилительно. Движения были похожи на своеобразную мельницу, а может и карусель, с того момента, как Роман начал крутиться вокруг своей оси, затягивая Стефана за собой.

Шагай вперёд, комсомольское племя,

Шути и пой, чтоб улыбки цвели!

Мы покоряем пространство и время

Мы - молодые хозяева земли.

Песня, играющая из громкоговорителей, вскоре подошла к концу, как и неловкий танец. С виду он казался шуточным, но их сердца никак не могли успокоиться. Нет, не из-за физической нагрузки, а только из-за того, каким трепетным был этот запоминающийся момент. — Ну просто балетмейстеры, — подметил Сергей, всё же не сдержав улыбки. После этого товарищи проходили в парке до девяти часов вечера, с учётом того, что репетиция закончилась только в семь. У двоих из них были супруги, но это не мешало иногда проводить время с друзьями. По мере расхождения по потрёпанным временем домам, остались вдвоём только они — Рома и Стефан. Между ними вновь повисло молчание. — …Не зайдёшь на чай? — вдруг предложил Державин, неловко, но открыто заулыбавшись. — Была бы моя воля. Меня… — он умолк, понимая, что совершил ошибку от волнения. — Мне нужно сделать поправки в композициях… Да и какой чай в позднее время? Он по-доброму усмехнулся, встав напротив. — Мне дальше в другую сторону, Рома. — Ах, да, конечно! — тот осторожно ударил себя по лбу рукой, тихо засмеявшись. — …Тогда не желаешь встретиться завтра? Проведём выходной вместе! Как раз сегодня всё доделаешь. М? — Конечно! — Трей, по его же мнению, слишком быстро ответил на этот вопрос, тотчас же исправляясь. — То есть, да, конечно… — Я буду рад! — воскликнул Роман, а его глаза словно засияли от счастья, споймав на себе свет тусклого фонаря. Его всегда яркая жестикуляция стали более быстрыми и нетерпеливыми. — Давай встретимся около вокзала! Это место по удобному стечению обстоятельств находилось не так далеко от дома Державина и не так далеко от дома Трея. Различные кафе, маленькие сувенирные магазинчики, «старый базар» являлись причиной похода именно туда. Да и традиция как-то сложилась, когда Державин решил показать приезжему Москву почти с самого нуля, не учитывая того, что он жил здесь и до этого. Однако Стефан лишь молчал, ничего не говоря по этому поводу — его всё устраивало. — Хорошо, Рома. Я пойду. Tschüß, — попрощавшись на родном языке, Стефан кратко помахал рукой, начиная медленно удаляться в сторону поворота. — До встречи, Фени! Тоскливо вздохнув, он зашагал по тротуару, прочь от того самого угла, на котором они встретились утром. Что-то внутри заставило замедлить ход и обернуться — их взгляды снова встретились, но совсем ненадолго. Лицо тут же обдало румянцем, но его не было видно в темноте, которую освещал лишь один неяркий фонарь. Он уже скучал и ждал следующего дня так трепетно, словно они разлучались не на одну ночь, а на целую нескончаемую вечность. Стефан стремительно шёл по улицам лёгкой походкой. В его тёмных глазах отражались фонари, включённый свет, льющийся из домов. Разными огоньками светились окна невысоких зданий: в каждом окошке своя жизнь. Кому-то готовили поздний вечерний ужин, а некоторые и вовсе видели пятый сон. Где-то слушали новенькое радио, кто-то ругался… Стефан по приезде сюда любил придумывать истории для каждого окошка: какое-то притягивало своей теплотой, а от какого-то хотелось побыстрее уйти. Но совсем скоро уже выключился бы свет, все уснули бы, и только в редких домах ещё светился бы почти незримый огонёк. Душу и сердце до сих пор согревали новые воспоминания. От своих же мыслей ему становилось слегка дурно, голова чуть покруживалась от невесомого волнения, а щёки краснели в темноте потрёпанных московских дворов. Он представлял, как начался бы завтрашний день, как они увиделись бы, в итоге проводя весь выходной день вместе. Сердце украдкой трепетало, словно птица в клетке. Но радовало то, что впереди было ещё столько времени, которое Стефан смог бы разделить с ним, если только бы не побоялся. Всё же, они были так молоды. Им ещё предстояло жить и любить. Жить и дышать. Жить и видеть, жить и слышать. Просто жить. Стефан неспешно зашёл в подъезд своего дома. В глаза тут же бросился серый блок почтовых ящиков, среди которых Стефан всегда проверял собственный. Это уже было неким «ритуалом», ведь ему регулярно приходили конвертики с текстами благодарности за выступления, телеграммы от разных консерваторий города с предложениями о работе, о концертах. Ответы он писал лишь из вежливости: «Доброго здравия, товарищи. Вынужден отказаться». Всё же, несмотря на своё достаточно лёгкое восприятие информации на русском, в его кратких и интеллигентных записках иногда были ошибки. Порою он путал местами «мне» и «меня», менял местами части речи. Ему трудно далась русская грамматика, но он делал всё, что было в его силах. Подойдя к своему ящику под номером «14», он лёгким движением потянул на себя скрипучую дверцу. На этот раз там лежало лишь одно письмо с ужасно знакомым адресом: «Нюрнберг». Сердце сжалось в груди от неожиданности. В голову тут же полезли варианты того, кто бы это мог быть. Оттуда Стефан знал лишь одного человека, который мог про него вспомнить. Отец. Но зачем теперь ему нужен был такой «предатель», как Стефан? Рафаэль Трей. Он всегда был особо страшен для него, покинувшего Родину из-за обострённой политической ситуации под предлогом обучения. Стефану крайне не симпатизировало это новое движение — «нацизм», ему были противны эти категоричность и пафос новой Германии. Но он боялся об этом говорить и там, и здесь, в России. Его отец же был сторонником современных взглядов, даже успел дослужиться до звания подполковника СС, чем безмерно пугал. Сколько крови было на его руках? И этому человеку никогда, ни при каких обстоятельствах, категорически было нельзя перечить. Уважение отца — один из главных приоритетов. Сказал — повинуйся. Таковы были устои их семьи. Стефан с неким страхом, просыпающимся у него в глубине души, достал конверт, словно это было нечто опасное. Аккуратно повертев предмет в руках, он понял, что его ожидания полностью оправдались — стоило вглядеться в адрес, и он вмиг узнал эти цифры и слова. Пальцы машинально сжали плотную и хорошо обработанную бумагу, когда Стефан стал открывать белоснежную депешу с парой марок на лицевой стороне. «Lieber Stefan, Ich schreibe Ihnen, um Sie über die Hitze von Kriegsereignissen zu informieren. Ich sage dir, dass du mit dem ersten Zug für eine kurze Zeit zurück in deine Heimat fahren sollst. Der Fall ist dringend und dringend. Ich kann es nur bei deiner Ankunft erklären, lieber Sohn. Das neue Reich braucht dich. Die Verwirrungssituation mit dem Orchester wird sich bald von mir lösen. Die Ablehnung wird nicht akzeptiert». «Дорогой Стефан, Пишу тебе для того, чтобы оповестить о накале военных событий. Я велю тебе ехать обратно в Фатерлянд первым же поездом на небольшой срок. Дело срочное и неотложное. У меня будет возможность объяснить только по приезде, уважаемый сын. Новый Рейх нуждается в тебе. Ситуация неразберихи с оркестром будет улажена мной в скором времени. Отказ не принимается». В горле встал ком. С какого перепугу он был обязан сорваться так резко и поехать домой? Ранее приподнятое, лёгкое и трепетное настроение перешло в апатичный оборот. Мысли закрутились бешеным штормом, уничтожая все ожидания, которые он успел построить. Когда он вернулся бы? Что стало бы с оркестром? Почему вовсе требовалось уехать? Его тотчас облило холодным потом, и Трей неуверенно, судорожно схватился за голову рукой, в которой был конверт. Вдруг послышался тихий стук — некая бумажка выпала из глубин письма. Он вмиг оступился назад, оглядев лежащий на холодном и старом кафеле билет… Билет на завтрашний поезд до Нюрнберга. Видимо, он был куплен заранее. Но… Как?.. Неужели отец имел контакты и здесь? Неужели даже в Москве Стефан не был в безопасности? Ведь достать билет на этот «рейс» из Германии было попросту невозможно. Пришлось бы лично присутствовать на месте выдачи. В голове не укладывалось ровным счётом ничего. Но что он сказал бы «ему»? Как «он» отреагировал бы? Их встреча была назначена почти на то же время, что было напечатано на обратной стороне билета. Совпадения порой являлись удачными, а порой такими, что от них душа разрывалась в клочья, разбивалась на мелкие осколки острого стекла, которое изрезало всё внутри. Молча опустив взгляд, Стефан стал медленно подниматься по лестнице в квартиру. Он смотрел то в пол, то на этот билет, всё думая, как требовалось сказать об этом Роме, что стало бы с оркестром… «Пропади всё пропадом» — пронеслось в голове вместе с тем, как наступило принятие неизбежного. Звонить он не хотел, да и не мог: в доме не было телефона, а все уличные уже не работали. Трей привык быстро сдаваться, поэтому не искал обходных путей: впрочем, он ведь просто бы съездил туда-обратно, так? Безоблачное утро, бьющее ярким светом в окна, начинало вновь пробуждать ещё спящий народ с воскресным, уже более поздним приветствием по радио. Медный маятник больших часов, стоящих в тесной гостиной маленькой квартиры, совершал бесконечные качания из стороны в сторону. Такая цикличность никогда не обрывалась, но вдруг, когда чёрная стрелка на циферблате перевалила за цифру «8», раздался звон. Он был не таким громким, ведь Державин, живущий здесь, позаботился об этом, по «старому доброму методу» напихав внутрь целую дюжину тряпок, чтобы редуцировать звук. Он тотчас же поднялся на кровати в сидячее положение. Роман прекрасно помнил об их решении провести весь выходной вместе, и оттого не мог больше терпеть. Он быстро встал с постели, спешно зашагав по комнатушке в ожидании встречи. Лёгкой и всё же стремительной походкой он почти летал по помещению, находя и быстро накидывая на себя нужные вещи. Классическая белая рубашка дополнилась чёрным галстуком, который Роман снял с косяка двери, а бурые штаны завершили эту картину. Он то и дело заглядывал в прямоугольное зеркало, висевшее в комнате, удостоверяясь в презентабельности своего вида — Роман редко так о нём беспокоился. Через некоторое время он выскочил в квадратообразную гостиную, спеша к тем самым часам, отбивающим каждую минуту. Он поглядел на стрелки, а после, осознав, что ему стоило встать раньше, рванул с места прямиком к прихожей. Он, со скоростью пули надевая на себя такой же бурый пиджак, стал рыться в карманах. Роман вынул из них связку ключей, поблёскивающую на утреннем свету. Державин вышел, боясь опоздать. .Роман быстро передвигался по улице. Он не обращал внимания на гул автомобилей, ведь все его мысли занимал лишь один человек — Стефан. Стеф. Фени. Имя, которое часто было у него на уме… Но он находил это странным, ведь не понимал, что с ним вообще происходило. Нормально ли это было, так сильно восхищаться другом? Наверно, где-то в глубине души он догадывался об ответе, но просто не желал верить в эту чепуху. Ведь ему было так хорошо, когда он находился рядом со Стефаном, проводил с каждым днём всё больше и больше времени в его компании, узнавал всё лучше. И не хотелось этого прерывать своими глупостями. Зайдя в фойе вокзала, в котором уже вовсю кипела суета, люди разбегались каждый в свою сторону, он внимательно огляделся. Неужели Стефан опоздал, с его-то пунктуальностью? Знакомой фигуры не было ни у одной лавки. От мыслей об этом внутри возрастало новое, но отнюдь не приятное волнение, ведь у Державина внезапно появилось предчувствие, что могло что-то произойти. И явно нехорошее. Вдруг, к своему же удивлению, краем глаза он заметил искомый силуэт, приковавший к себе всё его внимание. Он тут же заулыбался во всё лицо, так искренне и ярко, что, казалось, мог бы затмить собой солнце. Сердце застучало быстрее, когда он сделал шаг вперёд, уже желая махнуть Стефану, потерянно оглядывающемуся по сторонам. Но счастье длилось недолго. Лицо Стефана опечалилось ещё больше в момент, когда он перестал искать. Даже с такого расстояния было заметно, что он перепугался обстоятельствами, какими они бы ни были. Трей не имел понятия, как стоило сказать о том, что навалилось на него с такой неожиданностью. Ему не хватало смелости, а уж тем более, он и вправду не мог противоречить воле отца в письме. В противном случае бы его ждала… возможно, ссылка в Сибирь, когда пришло бы время. А может… ещё что похуже. Он поджал уста, на момент жмурясь от собственного отчаяния, покуда из громкоговорителей внутри большого помещения объявили посадку на поезд в Минск — его поезд, далее с пересадкой в самый Нюрнберг. Она продолжалась уже как около десяти минут. Услышав это, Трей понял, что ждать возможности более не имелось. Он прислал бы телеграмму на уже давно знакомый адрес, чтобы объяснить всё происходящее, а после, когда приехал бы обратно, то рассказал бы, что произошло. Стефан до конца не знал, почему его так резко и напористо выдернули из рутины и отправили домой. Догадывался, но не мог сказать наверняка. Стефан сжал в руках чемодан, в котором находилось всё нужное для долгой поездки и короткого, как он думал, пребывания дома. Трей стал идти в сторону нужной платформы, которая находилась на улице. Роман же застыл на месте. Выражение его лица изменилось с приветливой радости на тягостное негодование. Он хотел окликнуть его, но из-за гула толпы, нагрянувшей в большое помещение, Стефан бы не распознал его голоса, искажённого говором других. В сердце кольнуло, попав прямо по самой больной точке, когда он увидел багаж в его руках. Державин, полностью поддавшийся эмоциям, а не разуму, рванул с места. Он ничего не понимал, но чувствовал, что его было необходимо догнать. Спешащие по своим неотложным делам люди словно обволакивали его со всех сторон, сжимали, не давая пройти. Их будто становилось только больше и больше, а Роман начинал тонуть в этом болоте, затягивающем его по самую голову. Стефан вышел наружу, проходя к поезду — старому локомотиву, перевозящему людей, в основном для деловых путешествий в «незапретные» страны. Плацкартные бледно-зелёные вагоны с тёмными скатными крышами выстроились в ряд. Долгая дорога со включённой в билет пересадкой обещала быть длиною примерно в два дня — два адских дня наедине с собой и своими мыслями. Медленными шагами, словно желая остаться здесь подольше, он приблизился к нужному вагону. Проводник же, одетый в официальную форму, перенял билет, чуть помявшийся в потных от волнения руках. Стефан шагнул в вагон, и, через некоторое время, пока он проходил по коридору, поезд начал своё движение. Медленно, из-за веса, но с каждым метром набирая скорость. Державин в то неподходящее время только-только вырвался наружу — майский ветер сразу же ударил в лицо. Он окинул беглым взглядом перрон: Трея не было видно нигде, хоть и вся станция опустела, когда люди уселись на своих местах в вагонах. Внезапно зашумевший локомотив, издавший сначала короткий гудок, а после и длинный, привлёк его внимание, и он вмиг сорвался с места. Стефан, недавно уместившийся в своём купе, выходящем окнами на место посадки, безропотно наблюдал, как кафельный перрон постепенно удалялся назад. И всё это происходило в оглушающей тишине. Спутанные в тугой клубок думы заполняли всю голову: каково же Роме было оказаться брошенным здесь? «Преданным»? Что стало бы с оркестром? Стоило ли ему хоть раз проявить смелость и ослушаться отца? Он ведь поступил ужасно? Но собирался всё объяснить, верно? Позже… Позже. Вдруг его глаза, сосредоточенные на своём отражении, бликующем на стекле, заметили чрезвычайно знакомый силуэт, который начинал медленно оставаться позади. Сердце сперва дрогнуло, а после будто и вовсе остановилось. Оттаяв от некого шока, Стефан без всяких раздумий поддел руками окно, открывающееся толчком. Он высунулся наружу, пристально глядя на отдаляющегося Державина, умоляя, чтобы его заметили, покуда поезд уже набирал приличный темп езды. — Рома! — вдруг крикнул Трей что было мочи. Державин враз заметил его, безнадёжно высунувшегося по пояс из окна. Горло тотчас же поджалось, а сердце в груди застучало с новой силой. Он не намеревался быть зрителем, поэтому не останавливался. — Стефан! Ринувшись вперёд, Роман побежал из последних сил, чтобы хоть немного догнать то самое выделяющееся окошко. Ноги будто сами понесли его, ведь он не знал, куда Стефан ехал, на сколько, почему и зачем. Страшное неведение разбивало ему сердце, и трещины на нём расходились всё с большей силой, пока поезд удалялся вдаль. Локомотив разогнался уже до весомой скорости, будучи полностью готовым к переправе. Он создавал вокруг себя потоки ветра, отчего держаться на окне становилось труднее с каждой проносящейся в неизвестность секундой. Державин, резко затормозив, достиг конца платформы. На душе разрасталась боль, которую оба не испытывали никогда. Всё внутри дребезжало, содрогалось, но каждая клетка тела хотела податься вперёд. Необъяснённая разлука, чувство вины за неё гложили нутро. С такой силой, что ноги невольно начинали подгибаться от рези. Осознав, что они не смогли бы друг друга догнать, оба безмолвно сгибались от ужаса, холода и какой-то тоски, рождённой выражением безысходности в глазах друг друга. Они удалялись прочь, боясь моргнуть, пусть ветер и дул своим потоком прямо в глаза. — Рома, жди телеграммы! Прошу! — Стефан выпалил настолько громко, насколько хватило сил. И когда он представлял себе, как он увидел бы «его» вновь воочию, как он сказал бы «ему» всё, как покаялся бы в своей вине перед «ним», как объявил бы «ему», что он сделал бы всё, что сможет, чтобы загладить вину в такой необъяснённой и болезненной разлуке — тогда особенно восторженное чувство охватывало Стефана, и горечь всё больше подступала к горлу. — Прошу, возвращайся! — выкрикнул Державин настолько громко, насколько мог, присогнувшись в коленях. Его слов не было слышно. Только протяжный гудок, произведённый поездом в честь покидания станции, по стечению обстоятельств прозвучавший в это же время. Из трубы старого чёрного тягача повалил дым. Лязганье колёс становилось всё тише, когда последний отсек поезда пересёк черту конца платформы. За ним остались пустые рельсы, ведущие в Нюрнберг, и уменьшающий громкость звук железных, быстро вертящихся кругов — «тудум, тудум, тудум».