Натянутые струны

Колёса всё стучали, стучали. Лязганья металла раздавались эхом, били тяжёлым звуком по ушам даже после того, как он закрыл окно. Стефан ещё долго смотрел вслед быстро удаляющемуся вдаль перрону. Никаких фигур и силуэтов не было видно, ведь зрение расплывалось — накатывали слёзы. Голова начала кружиться, мысли скрутились в один большой, тугой клубок. Он больше не желал видеть перед собой вообще ничего, зажмурившись от тягучего ощущения вины. Его глаза даже слегка начало пощипывать, пока он пытался взять себя в руки сквозь сильный страх, который заставлял пунктирно дрожать. Успокоению сильно поспособствовало резкое открытие двери сзади него. Трей судорожно вдохнул от неожиданности, и, не поворачиваясь, стал скрытно утирать накатившие эмоции ладонью. Он даже не успел разглядеть того, кто был сзади, наружность человека, облик. Стефан как можно быстрее уселся на свою койку, делая вид, что он посматривал в окно. Мужчине ведь не стоило даже и хныкать при других. Его сосед по купе вежливо поздоровался, начиная заниматься своими делами. Трей же тихо и как можно старательнее выговорил простое русское «здравствуйте», но из-за нервов приветствие прозвучало с явным акцентом, даже картаво и нелепо, после чего Стефан еле заметно стукнул себя по колену, как бы ругая за подобный промах. Язык, на котором он говорил здесь, был прекрасен, сложен, и оттого так интересен. Стефан отчаянно пытался соответствовать стандартам грамотности, часто жертвуя ради этого экспрессивностью. Он хотел быть «идеалом». Во всём. Но сколько бы Трей ни старался, в каком-то плане всегда оставался пробел: собственная трусость его подводила, причём абсолютно всегда. Именно из-за неё он не мог раскрыться большинству встречавшихся на его жизненном пути людям. Он всегда боялся, что сделал бы что-то неправильно. Он боялся казаться напуганным, боялся казаться зажатым, ошибиться и выглядеть глупо. Выращенный под строгим гнётом отца, чужих решений, жёстких рамок «престижа», в которые его загоняли хлёстким прутом, Стефан уже и не мог найти себя. Нет. Самим собой он бывал только в порыве чувств, когда взмахи палочки, яркая люстра, освещающая каждый уголок зала, симфония музыки, которой он руководил, составляли огромную часть его души. Он мог быть собой лишь там. В месте, откуда он так позорно уехал, как самый последний трус, ведь не смог ослушаться отца. И единственный человек, с которым ему было спокойно, который понимал его, как никто другой, остался там же, смотря доверчивыми глазами ему вслед, уезжающему в неизвестную даль. Он так подвёл Державина. Все слова извинений, которые он гигантским потоком вылил бы на него по возвращении, начинали сводить с ума. Трей не мог сейчас сделать ничего — он был полностью беспомощен в своей вине. Не мог развернуть локомотив, не мог сойти на остановке в Минске. По крайней мере, он так считал. Поездка до Нюрнберга, ставшего для него чужим, казалась безумно длинной. Трей словно врос в пределы этого купе, в тягостных думах шатаясь туда-сюда по нему, будто волк в клетке. Он, в попытках отвлечься, успел прочитать половину какой-то русской книги, даже не взглянув на название. Родных с собой у него не нашлось, но тот текст, к которому он прильнул, наверняка был давно запрещён на территории той страны, в которую он возвращался. Новые устои Германии велели сжигать всё, что не подходило их «настоящим ценностям». Всё, что хоть каплю от них отклонялось: каждая дельная человеческая мысль летела в огонь как «неугодная». «Оппозиционная». И в этот перечень входили и Толстой, и Достоевский, Пушкин, Гейне, Хемингуэй, По, Уайльд. Впрочем, в СССР ситуация была лишь чуть лучше: таких авторов хотя бы не бросали в огонь, а попросту запрещали их литературу. С юношества, когда Трей поступил в консерваторию имени Чайковского, он почти и не вспоминал про Германию. Может, попросту не хотел больше её видеть, забыв своё детство и всё то, что осталось там, как страшный сон. Ему пришлось переехать сюда, в Союз, из-за музыкального обучения, ведь здесь оно являлось одним из лучших в мире, чему Стефан был безмерно рад. Был рад не только этому... Ещё и банальному побегу от железных оков своей семьи и тяжкого бремени на своих плечах. Только после пяти полных лет обучения в консерватории он вошел в состав того самого оркестра, подсидев старших. Сперва его приняли довольно скептически, долго не воспринимали всерьёз, ведь он, по их мнению, был слишком юн для дирижера, да ещё и был иностранцем. Но конец этому положил именно Державин. Он довольно быстро сдружился с ним, отчего Стефана приняли и остальные. Однако Трей до сих пор не знал, чем так заинтересовал Рому, ведь считал себя скучным на его фоне. И почти с первой их встречи Стефана преследовали эти неясные чувства, так греющие душу. Очень долгое время он сомневался. Не верил, отрицал, но в конце концов попросту смирился со своей странностью — Стефан давно знал, что ему совсем не нравились женщины. Однако даже это знание не уменьшало угрызений совести: в глубине души он до сих пор считал себя больным извращенцем. Именно эта черта, по его мнению, всё и портила. Однако Трей, пусть это и было наивно, всё никак не упускал надежды на взаимные чувства. Именно Рома научил его видеть каплю хорошего даже в таких запутанных вещах, но это ему в то же время казалось невозможным. Около двух лет эти чувства томились под надёжным замком в вольфрамовой клетке. «Бабочки в животе», о которых все твердили без умолку, не являли ему этого волшебного чувства лёгкости, а с каждым днём всё сильнее вгрызались в душу. У него попросту не хватило бы смелости открыть своё сердце, а рассказать про всё — уж подавно нет! Он бы просто умер на месте! А статья под номером «121», про которую он узнал намного позже, чем та была добавлена в свод законов, ещё пуще подогрела сидящий внутри страх. Получается, человек, который так яро стремился быть «идеалом» — преступник? Только из-за одной маленькой детали?.. В Германии ситуация была ещё жестче. Такие люди, как он, считались второсортными — их не просто заключали в тюрьме, а отправляли куда-то, откуда уже не возвращались. Но об этом было мало известно. Единственной его отрадой на пути домой было то, что он наконец смог бы увидеть свою младшую сестру — Софи. О ней он никому не рассказывал, ведь толком не застал её на Родине. Ей был всего год, когда Трей уехал в страну, из которой сейчас возвращался «домой». Но он безмерно хотел её увидеть: наверняка она подросла, вытянулась, ей же теперь было целых восемь лет! Трею было крайне интересно, какой она стала — лишь бы не такой, как он. Стефан не хотел, чтобы она выросла под тем же давлением. Он хотел защитить её, забрать поскорее, но просто не имел на это права. Ему было страшно, что она изменилась. Нет, выросла не такой, как он желал для неё. А вспомнила бы его Софи? Что ж... это было очень маловероятно. Два дня поездки с пересадками на другой поезд, уже немецкий, наконец-таки подошли к концу. Тряска и лязганье колёс постепенно сошли на нет, а пассажиры приготовились выходить. Люди, спешащие наружу, выстроились очередью в проходе. Стефан же предпочёл подождать и не лезть в эпицентр. Хотя нет, пожалуй, люди там были явно не такие, чтобы задавить. Все покорно ждали своего череда: от высокочинных и образованных личностей до простых обывателей, наконец прибывших домой с других станций. В глаза бросился сразу же один из таких, важных: высокий, худой мужчина лет сорока, острые черты лица, как у орла, и отвращение, искривившее его облик. Он смотрел на всех вокруг, за исключением людей своей нации, словно это был скот — в вагоне находились отнюдь не только немцы. От этого вида по на Трея накатила волна неприятных мурашек, ведь ненависть этого человека по-настоящему пугала. Да и что в развитии мировоззрения своего народа он пропустил? Как можно было придерживаться такого мнения о самых простых людях, которые так же жили, дышали, веселились, имели свои переживания и радости? Чем они отличались от немцев? Нет. Не «немцев». Фашистов. Идеология города и страны, на землю которой сошел Стефан с поезда, страшила до дребезга в костях. Сказать о них «звери» — это мало. Фашист — куда меньшее, чем животное. Это настоящее чудовище. Истребление людей — вот, что питало его, давало силы для дальнейших зверствований. Фашизм — это высший предел человеческого зла. Он делал из людей бесчувственные, стальные машины, которые не могли думать, а были способны лишь выполнять приказы и вслепую повторять лозунги за своими «вождями», которые заставляли их забыть о ценности человеческой жизни, которые взращивали в них жесткость и злобу как лучшие из качеств. Если у них не было бы этих качеств — их самих истребили бы, как слабое звено арийской расы… Звериная ненависть переполняла этих людей «высшего» народа и его главных чинов в особенности. Воочию, всё было куда грязнее и порочнее, чем вещали по радио и писали в советских газетах. Отчасти поэтому Стефан не хотел возвращаться «домой», ведь догадывался, что не прижился бы здесь. Это было ему мерзко. Он чудом успел уехать ровно тогда, когда в стране возрастали радикальные нравы и не понимал: как можно было ненавидеть так яростно и беспричинно буквально своих братьев? Почему другие, как они считали, достойны того же, что «избранные»? Может, нахождение в Союзе не позволило промыть ему голову этими пафосными, нервными, кричащими речами «вождя» — Гитлера, который называл свой же народ — «массы», даже не «люди». Все выступления записывали на громоздкие камеры, а за каждую оригинальную копию любой был готов отдать состояние. Отец, мать, вся его семья давно окунулась в пучину фашизма, тех идей, которыми кормили всех в округе. Род «Треев» был недурным «образцом» арийской расы. Образцом. По отдельности человек не стоил ничего. Ни рейхсмарки, ни рубля. А вместе, той самой «массой», люди уже были ценны. Даже собственный диктатор мог с лёгкостью назвать каждого немца по отдельности ничтожеством, будь то простой ремесленник или чиновник. Только если вас много — то вы чего-то стоите. Стефан искренне верил в то, что это когда-то бы закончилось. В то, что все эти алчные и жестокие командиры познали бы ту судьбу, которую предоставили миллионам людей. По перрону раздался последний гудок поезда, и из его большой трубы повалили грузные облака дыма. Всё вокруг зашевелилось, очередь двинулась, и сам Стефан вышел наружу, держа в руках чёрный чемодан. Вдруг его взор пал на знакомый силуэт впереди. До боли знакомый. Поседевшие волосы, ровные, острые черты лица, серые глаза, пронзающие его насквозь. Уже немолодой, но статный мужчина пристально смотрел на двигающегося в сторону выходов Стефана. На нём была серая форма оберштурмбанфюрера, иначе говоря, подполковника. Издали он был похож на чёрного орла, особенно когда склонял голову вниз и глядел серыми, блестящими в дневном свету глазами. Каска особенно придавала ему вид того самого «идеального» примера чистоты крови, который был символом Германии в тот момент — величественный, чёрный, подобно тьме ночи, орёл. Стефан сразу понял кто это был. Отец. Взгляд его тотчас же стал более взволнованным и нервным, но он не переставал шагать. Расстояние между ними начало взаимно сокращаться, оба шли прямиком друг к другу навстречу. Рафаэль встал напротив него, смотря чётко в глаза, находящиеся ровно на том же уровне, и между ними повисла густая тишина. — Здравствуй, Стефан, — сухо проговорил он. Разлука, длиною в семь лет между ними... Что, не сыграла почти никакой роли? — Здравствуй, отец. Вот... Я и приехал. Как мать? А Софи?.. — он тревожно вглядывался в серые глаза напротив, так и стоя на месте, словно не мог пошевелиться. — С возвращением, — без лишних слов тот глухо хлопнул ему по плечу, ненадолго прижимая к себе. От этого Стефан на мгновение потерял почву под ногами, ведь абсолютно не ожидал такой реакции. Его брови тут же вздёрнулись вверх от удивления, а уста чуть приоткрылись. Отец его почти никогда не обнимал. Может, разлука всё-таки пошла на пользу? Трею слабо верилось в то, что Рафаэль мог поменять к нему своё отношение. Впрочем, Стефан не перестал бы придерживаться своего мнения: он с детства боялся отца. Холодное воспитание, направленное лишь на то, чтобы взрастить в нём примерного арийца, мужчину, мужа, попросту не могло не оставить следа на всей его жизни. — Софи подросла, а мать твоя не стала ничуть хуже, — оба ещё пару секунд глядели друг на друга, но в момент, когда лицо Рафаэля сделалось привычным, а иначе говоря — строгим и нахмуренным, любая надежда на какое-либо тепло разбилась в прах. Они стали понемногу идти. Пока, правда, Стефан не знал, куда. Семь лет разлуки и такое... Короткое «счастье» встречи. — Я рад, отец… Но зачем Вы… — Как работа? Надеюсь, ты не посрамил моего имени? — Стефан даже не успел закончить свой вопрос, который сильно его тревожил, как отец его перебил резкими и на самом деле столь безразличными словами. — …Никак нет. Дела идут прекрасно. Но я бы хотел знать: зачем Вы позвали меня обратно? — в семье Треев было уж так заведено — обращаться на «Вы» даже к родителям, которые были некими «святыми и неприкосновенными». По крайней мере, хотели, чтобы их таковыми считали. Рафаэль замолчал. И эта тишина невыносимо давила. Единственное, что её разбивало — это чётко слышимые, соблюдающие единый темп шаги военных сапог отца. Это удивило Стефана — он и не помнил, может, не замечал, что его отец обладал прекрасным чувством ритма. Вдруг внезапный гудок автомобиля заставил обоих встрепенуться. — Ты останешься здесь и обратно не поедешь, — сперва голос отца захрипел, но, прокашлявшись, он довёл фразу до конца. Стефана словно резанули по сердцу ножом. От этих слов он невольно невольно остановился, сбив темп шага. Его облило холодным потом: и вправду больше не уехал бы? Но как же работа, оркестр, первые его настоящие друзья, Рома? Он не мог выговорить и слова — в горле пересохло. Вместо обычного вопроса у него получилось выдавить лишь нелепое, удивлённое и вопросительное: «А?» — Советский Союз будет стёрт с лица земли. Мы легко покорим его. Сейчас возвращаться будет опасно. Это всё, что я могу тебе сказать, — отец Стефана изъяснился настолько пренебрежительно, так высокомерно, с таким отвращением к этой стране, что можно было подумать, будто он говорил не о людях, а чем-то бездушном, абстрактном. Стефан чуть пошатнулся, продолжая идти, еле поспевая за отцом. Волнение за оставшихся в Москве возросло в неостановимый поток. Но он так и не смог сказать ничего на этот счёт. Страх перед отцом, перед обществом, перед возвращением и ужасная вина заглушили абсолютно всё. Он лишь изредка сухо отвечал на вопросы Рафаэля в духе «расскажи о твоей должности», «оркестр хороший?» — всё только о работе и учёбе в консерватории, о деньгах. Спустя некоторое количество времени, они подошли к чёрному мерседесу. Его гладкое покрытие блестело, а на длинном капоте стояла серебряная статуэтка орла, широко раскинувшего свои крылья и готового пикировать вниз, словно со скалы. Отполированные покрышки, новейшие шины — всё это было в духе отца. Единственным изъяном во всей безупречности этой картины был водитель, небрежно свесивший наружу руку с сигаретой, из которой медленно шёл дым. Поджарый мужчина, увидев их, тотчас же вышел из салона и потушил о землю табачное изделие. А после, кашлянув, открыл им дверь. — С возвращением, господин, — с его словами Стефан узнал его. Высокий, худощавый мужчина средних лет, всегда казавшийся ему неприятной наружности. Вернер, работающий у них как с двадцать лет, никогда не симпатизировал Стефану, начиная с самого детства. Он даже помнил его ещё совсем молодым, но сейчас в ответ на приветствие лишь кивнул, быстро юркнув на заднее сиденье машины. Автомобиль тронулся с места. Колёса заскрипели по асфальту, а мотор зашумел. За окном силуэты начали постепенно уходить вдаль так же, с нарастающей скоростью, как перрон, на который Трей больше никогда бы не вернулся. Не в ближайшее время, как сперва обещал отец — никогда. Смотря на людей за окном, грозных офицеров в серой форме, он понимал, что все они изменились. Изменились до неузнаваемости. В глазах каждого он видел либо скрытый страх, удручённость жизнью, либо это пафосное восхищение «подвигами» дорогого Фюрера, так плотно засевшего в их умах. Даже дети, маленькие дети, которых в своих речах Гитлер называл «орлятами», были вовлечены во весь этот абсурд. Глядя на них, на улицах мелком по асфальту рисующих свастику и того самого чёрного орла, у Стефана перехватывало дыхание. Они были не виноваты ни в чём — виноватыми были те, кто рассказал, что это хорошо, подменили понятия добра и зла. Не осталось того, что научило бы их правильному: библиотеки школ и университетов совсем исхудали. В них остались только газеты о военных подвигах и цитаты из «Mein Kampf». В Нюрнберге прибытие Гитлера было почти ежегодным явлением: рассказывал со сдержанным фанатизмом отец, никак не желая умолкнуть. Масштабные съезды партии вовсе не возбуждали в Стефане таких же чувств, как в других. Там, на этих встречах, жгли книги, проводили факельные шествия, торжественно превращая человека в дикаря, крутили пропагандистские фильмы, в которых только и делали, что восславляли фюрера. Диктатор обладал харизматичной личностью, переполненной решительностью, чего не было у всех его противников. Он объединил сильные стороны и, конечно, недостатки своей личности с искусно продуманными жестами и лозунгами. Фюрер создал удобную для себя среду, которая позволила ему достичь абсолютной власти над целой нацией. Такая новая энергия была именно тем, чего искали люди. Треям однажды даже выпала честь сидеть на одной трибуне с ним, так как глава этого семейства — старший ефрейтор СС Нюрнберга. А это — крайне почётная должность. Да и все они соответствовали стандартам арийской расы, исключая совсем некоторые параметры. Именно этот выбивающийся из общей картины параметр был у Стефана и у его матери — тёмные волосы и карие глаза. Они быстро выехали из города, направляясь в семейный особняк на собственной территории. Снаружи мелькал лес, сосны, ели, сменяющиеся цветущими полями. Стефан погрузился в свои мысли, которые цеплялись одна за другую, пока его глаза, полные боли, глядели в затемнённое окно. Трей пытался сохранять надежду на хоть что-то хорошее, но с каждой минутой становилось всё труднее. Это необъяснимое, неописуемое словами чувство тревоги медленно и мучительно убивало его. Хотелось закричать всем тем, кто остался позади, там, в Москве — «бегите». Из-за горизонта, когда машина выехала из густого леса, стала видна крыша большого частного дома. Две колонны у входа, симметрия в каждом его углу — всё это создавало стройную картину классицизма. С ожиданием худшего Стефан оглянул свой дом, в который не хотелось возвращаться. И он… остался таким, каким Трей его помнил. Чёрный мерседес через некоторое время подъехал к стальным и очень высоким воротам с зубчатыми пиками. Весь двухэтажный дом был таким мрачным снаружи, что хотелось поскорее убежать от него прочь, потеряться в поле, которое его окружало... и больше никогда в жизни не возвращаться. Внутри же он был довольно светлым, но аскетичный холод высоких потолков всегда брал своё, даже когда там не было тихо. Часто в доме проводились застолья, на праздники приходили высокочинные гости, отчего помещение порой не казалось таким хмурым. Но если бы Стефан остался в таком месте совершенно один, то оно бы свело его с ума. Персонал же, «прислуга», как её называл отец, играла здесь огромную роль: Вернер, кухарка, да и, впрочем, остальные. Без них весь дом зарос бы грязью, наступила бы разруха. Часто меняющиеся повара, никогда не вызываюшие доверия у Стефана, содержали кухню в порядке, готовили яства на празднества. Раньше в доме был и садовник, и горничная, но сейчас… всё опустело и из всех них остались немногие. Фронту нужны были люди. Вдруг на крыльцо выбежала девочка, но, завидев отца, тотчас же выпрямилась и сбавила темп своего нетерпеливого шага. Это была она! Да, она! Руки Стефана сами потянулись к ручке двери и, когда машина остановилась, он вышел наружу. — Софи! — воскликнул он, чувствуя, как задрожало в груди сердце. Сестра, с которой он успел провести лишь год, такой короткий, но значимый год, понеслась к нему навстречу, пока не видел Рафаэль. Неужели она узнала его после стольких лет разлуки? Невозможно! — Стефан! — в ответ выпалила та, достигнув Трея, а после и вовсе впилась в него крепкими объятиями. — Я так скучала! Мне столько про тебя рассказывали! — девочка пустила тонкую слезу радости, повиснув на плече у Стефана. Он не верил своим глазам, аккуратно гладя её светлые волосы. Целых семь лет. Семь лет он не видел этого маленького человека, успевшего стать таким важным для него. — …Ты так выросла! Я помню тебя только совсем крохой! — он чуть отодвинулся, согнувшись в коленях, чтобы опустить Софи на землю. Его глаза с печальной радостью и нежностью оглядывали ту. — Я столько тебе всего расскажу! И ты меня научишь всему-всему! Стефан, я так рада, что ты вернулся! — слова сестры звучали так чисто и искренне, что у Трея даже перехватило дыхание. Откуда она вообще могла помнить его?.. Ей, скорее всего, всё рассказал отец. Про консерваторию, про успешность брата… Мать почти не участвовала в жизни Стефана, и он сомневался, что что-то бы изменилось с Софи. Но Трей не хотел, чтобы сестру постигла та же участь, что и его. Холодное и строгое воспитание без капли любви — вот то, что он больше всего боялся увидеть в этом доме. — Стефан, пожалуйста, не уезжай от меня больше! — взмолила сестра, и Стефан почувствовал, как в груди что-то надорвалось. Он правда не хотел бросать её ещё раз, но и не мог смириться с тем, что никогда больше не увидит своего главного человека. Нет. Он бы просто умер от тоски по нему, словно пёс, который так надеялся и ждал, чтобы вырваться отсюда, порвать стальной ошейник. Он просто не имел права обещать ей хоть что-то... Решимость договориться с отцом по поводу Москвы на момент взросла в нём, и Стефан хоть сейчас был готов всё ему высказать. Но в конце концов не смог.