Натянутые струны

Тихий звон ключей. Трей повернул их в замке свежевыкрашенной двери, на которой было написано строгими буквами на немецком: «кабинет дирижёра». Всё произошло так быстро, что он толком не успел опомниться. Отец уже устроил его на высокооплачиваемую должность, бросив прямиком в бурлящую работу, новый коллектив, назначив дирижёром в камерный нюрнбергский оркестр. Будь у Рафаэля чуть больше прав и полномочий, он поставил бы сына и в симфонический. Да и смещать старого и опытного музыканта с этой должности никто не намеревался. Для Стефана это выглядело до такой степени нелепо и стыдно, что вдвойне не хотелось никуда идти. Будто он всё ещё был тем, за кого всё решали. Ну… а в чём это суждение было лживым? Лепнина на белоснежных стенах, яркий свет больших люстр на высоком потолке никак не приковывали его внимания. Вся «чистота» помещения, нескончаемый бордовый ковёр лишь отпугивали, наводя на него странный ужас. Казалось, словно из-за угла вот-вот кто-то бы напал, застал бы врасплох. Голова слишком гудела от тревоги, ноги становились всё слабее с каждым шагом к камерному залу, ведь он должен был провести первую репетицию. С новыми людьми, совсем не знакомыми ему… Бурлящие мысли Стефана, уже как третий день с начала войны Советского Союза и Германии, не давали ему покоя. Серые дни в своём «доме» складывались в один большой промежуток времени, а тиканье секундной стрелки на широких часах сливалось в один протяжный вой. Он прокрадывался в самую глубину его души, заставляя беспомощно смотреть в стену, в одну точку, будто это было единственным ориентиром. И чем больше проходило времени, тем сильнее Трей начинал его безвозвратно терять, а тревога росла и росла, наматываясь поверх одних мыслей другими, будто гигантский клубок всех струн музыкальных инструментов, которые только могли существовать. За эти три дня ему удалось вздремнуть лишь около десяти часов, если в сумме. Тёмные глаза его уже не метались из одной стороны в другую, а попросту сами собой начинали слипаться на ходу. Всё, что он успел сделать среди своих волнений — так это подготовиться к встрече с новым оркестром… таким холодным и чужим. А взгляд же его совсем опустел, стал каким-то блеклым, неярким. Ведь он не знал: как сейчас чувствовал себя Рома? Где он был? С кем? И цел ли?.. Одно Трей понимал точно: здесь бы он не нашёл никого, похожего на него. И от этой ужасной неизвестности он не хотел ни есть, ни пить. Стефан больше не желал ничего видеть, не желал думать. Он просто хотел исчезнуть, чтобы забыть всё, убежать от страшного сна, найти покой хоть в чём-то. Или… вернуться, но это не представлялось возможным. Его надежда, как бы странно то ни было, всё лишь усугубляла. Он старался бороться с этим ужасным чувством тоски, заполнившим душу. Разум бился с трепещущим сердцем, ведь Стефан понимал: ему не стоило об этом размышлять. Он старался отвлечься, правда старался, но каждый раз, когда думы закрадывались не туда, он тут же пытался их обрубить простым внушением, что всё было хорошо. На самом деле всё подавно не было хорошо, и врать об этом себе было глупо. Трей очень… очень-очень хотел бы вновь увидеть эти зелёные, весёлые и всегда добрые глаза. Казалось, он забывал как дышать, когда рядом не было «его». Правда, забывал. Не потому, что ему хотелось этой безграничной любви, как в великих романах, нет. Он не считал свою любовь чем-то «волшебным», лёгким как пёрышко. И слащавых, мягких слов, которые могли показать и описать только мизерную часть огромного чувства: «я люблю тебя» — не было достаточно. Любовь для него — тяжёлый груз, который не давал спокойно жить, спать, думать о чём-то другом. Он страдал без Державина, и это доставляло ему только боль. Сущую боль и тоску, ведь его чувства даже не были взаимными. Трей мучился именно от этого. Не оттого, что это было «неправильно», ведь давно смирился со своей сутью. Сердце будто разрывало на части, когда Роман... Рома, был так далеко. Безумно далеко. За сотни километров, там, где Державин мог так просто умереть от пули людей Стефана. Их разделяли тысячи тёмных полей, миллионы высоких сосен и белоснежных берёз, мириады забытых горечей и печалей… Любая весточка от «него» только подстегнула бы переживания и ложные надежды. Ведь Державин вправду значил для него всё. Буквально всё: только его он смог бы назвать своим «спасителем». Стефан никогда не верил в себя. Он легко прогибался под чужое мнение, а критику воспринимал в штыки. Дрожь в руках за каждый свой промах порой заставляла его всерьёз задумываться — а зачем всё это было? Он тысячу раз хотел сдаться, да и сдавался не раз полностью. Роман же — другой случай. Ему было абсолютно плевать, совершал ли он ошибки, обрекал ли себя на смех, ударял ли лицом в грязь. Будучи ещё пионером, он не заботился о каждой оценке, не заботился о правильности сданного сольфеджио, но всегда писал его на отлично. Свои неудачи он никогда не возводил в трагедию: лишь принимал всё и шёл вперёд, несмотря ни на что. Но его проблемы должны были оставаться только при нём. И Роман никогда в жизни не стал бы обременять ими близких ему людей — ему это казалось лишним «нытьём». Легче было сказать, что всё хорошо. И нет вопросов. Однако он никогда не сдавался. Никогда не переставал верить даже в маленькое и давно забытое чудо. Именно это качество от него отчасти перенял Стефан, став намного увереннее после общения с ним. Только поэтому ему и удавалось до сих пор хранить хоть какую-то надежду на воссоединение. Не будь Державина, Трей тотчас же ретировался бы с долгожданной, столь желаемой должности, к которой он стремился слишком долго — с самого детства. Правильнее было бы сказать, что его туда направляли, насильно вели. «Мечтой» же это стало только из-за того, что уже было слишком поздно что-то менять. Всё же страх часто одерживал над ним победу. Как тогда… в первые дни на новом месте. Недовольные взгляды оркестрантов, перешёптывания, которые он мог прочесть по губам: «непонятно дирижирует», «из-за акцента ничего неясно», «слишком молод» — всё это пробивало его насквозь громадными кольями, что будь у Стефана возможность, он и сам бы себя ими добил. Первые репетиции в московском оркестре давались ему крайне тяжело. Стефан начинал заикаться, путать русские слова, и взгляды музыкантов, направленные на него, невероятно давили. Он был в шаге от того, чтобы отступиться от своей главной цели и мечты лишь из-за чужого мнения. Но что его остановило? Остановил «он». — Ду дирижирен гут, ихь бин в дас ист фантастиш, а все остальные цыц, — вдруг донеслось тогда из-за второго пульта, и Роман по-доброму усмехнулся. Сидевшие рядом сразу же поумолкли, покосившись на Державина — ему было как-то всё равно. А в сердце Трея что-то незаметно ёкнуло от неожиданности, ведь он поначалу воспринял это за очередной мелкий подкол. Но глядя на его искреннюю улыбку, он не находил подвоха, а неправильно сказанные слова на ломанном немецком доходили до него с опозданием. От неловкости из уст Стефана вырвался странный и короткий смешок, после чего он постарался как можно скорее сделать серьёзный вид. Так всё и началось. Державин поначалу выпытывал из него, непривыкшего к повышенному вниманию, каждое слово, но постепенно они становились всё ближе и ближе, что вскоре Стефан при нём мог спокойно говорить даже на совсем пустые темы. Да и молчать рядом было приятно. Именно Роман научил его воспринимать всё чуть проще. Именно он научил забываться в непринуждённой болтовне, которой Трею не доставало всю жизнь. Именно он показал ему, как не сдаваться. Именно Рома вернул его желание двигаться вперёд и жить. Желание вновь интересоваться музыкой. Он открыл ему глаза, помог сделать этот маленький шаг навстречу свету, аккуратно подстраховывая со спины. Но, наверно, Державин сам был этим согревающим светом. Но сейчас, в холодном коридоре с бордовым ковром, будто его вовсе выключили, хоть и люстры на высоком потолке не переставали ярко мерцать, никто бы ему не помог. Никто бы не направил в нужную сторону. Никто, кроме него самого. Вся ответственность за собственные мысли и действия легла тяжелой грудой камней Стефану на плечи. Она придавливала его к земле, не позволяя сопротивляться. На этих ощущениях было даже трудно идти. Ноги еле-еле делали медленные шаги, но кто-то словно всё время подгонял его, толкая и толкая вперёд. Его дрожащие пальцы неуверенно прикоснулись к тонкой металлической ручке двери. Стефан неровно выдохнул, другой ладонью сжимая нотные листы с десятками курсивных записей. Он опасливо вошёл в зал. — Ха-ха, я что и говорю, Шульц, — был слышен приятный смех и манящие немецкие слова. В помещении было только около дюжины человек, ждущих остальных. Трей пришёл как всегда заранее — он никогда не допускал опозданий. Он даже предварительно познакомился с шефом филармонии, ознакомился с чертежом здания, чтобы не совершать глупых ошибок. И только потом решил идти сюда. До репетиции оставалось минут пятнадцать. Его взгляд тут же остановился на говорящем, а сердце моментально замерло. От неожиданности тот задел ручку двери рукавом, после чего она шумно вернулась в обычное положение. Пианист обернулся на него, сверкнув холодными зелёными глазами. Волосы его были аккуратно уложены по немецкой моде, воротник чёрного костюма вздёрнут вверх. А лицо его… имело отчётливо выраженную «породу» — его черты были ровными, вытянутыми, как у античных скульптур или героев картин периода ренессанса. Не было полюбившейся Стефану римской горбинки на носу, не было ничего привычного, что он видел в Роме. Был уверенный, чересчур уверенный взгляд. — Здравствуйте. Вы же наш новый дирижёр, верно? Эта фраза выдернула Стефана из оцепенения. Он опомнился, сглотнул, после чего укрепил хватку рук на нотах. — …Верно. — Так чего стоите как чужой? Стефан промолчал, быстрым шагом восходя по маленькой лестнице на сцену. Мысли его вновь скрутились в запутанный клубок, но были перебиты тем же уверенным немецким говором. — Мы не кусаемся и своих не расстреливаем, — усмехнулся пианист, поворачиваясь спиной к клавишам на крутящемся стуле. Было неясно, почему он это говорил… Почему его слова вроде и поддерживали, а вроде и угнетали. За ним повторили остальные музыканты со своими лёгкими фразами, создавая видимость принятия. Но их оценивающие взгляды вгрызались в душу, а особенно — взгляд этих холодных зелёных глаз. Он тоже украдкой осматривал того: Отдаленно он напоминал ему Державина. Совсем отдаленно, ведь он был совсем другим… Чужим. Но эта параллель, невольно проведённая им в голове враз напугала — он искал его везде, искал среди незнакомых людей… Трей пытался отвлечься от навязчивой мысли, раскладывая на пюпитре бумажные партитуры. Но этот пианист всё смотрел. Наблюдал. И было неясно, почему. Оркестранты постепенно начинали сходиться в зал, размещаться на местах. В итоге их насчиталось ровно двадцать человек к началу первой минуты репетиции. Намного меньше, чем в родном оркестре. — …Прошу внимания, — Стефан еле слышно постучал длинной палочкой по железной подставке для нот. — Как вы знаете, я ваш новый дирижёр. Прошу, любезные, не смотрите на мой возраст. Я м-музыкант с высшим стажем, — последняя фраза оборвалась с его уст, застряв где-то по середине слова. Он вновь сглотнул, стараясь не смотреть на пианиста. Трей ненадолго замолчал, но после вновь вскинул взгляд на сидящих впереди. — Проведём перекличку… — эта идея была полностью бредовой, но таким образом он смог бы узнать и запомнить участников оркестра по именам. Как ни странно, все в зале согласились. Он читал список имён и инструментов с заранее заготовленной бумажки, окликивая музыкантов. Немецкий говор, от которого он так отвык, разносился по залу тихим эхо. Здесь не было высоченных потолков, прожекторов, зал был куда компактнее, чем московский... Тёмно-красные шторы поблескивали на свету небольшой люстры и ламп по бокам, переливаясь то ли бархатом, то ли шёлком. Они смутно отражали на себе тени музыкантов, сидевших на невысокой сцене. Всё казалось намного меньше, чем в Москве. Именно для того города, для того большого зала с потолками исполинской высоты, для радио в коридоре и для зелёных тёплых глаз просилось то ласковое, короткое слово — «дом». А здесь — всё чужое…