Натянутые струны

Проехав от далёкой теперь Москвы до Киева в тесных купе целые сутки, седьмой отряд оказался на месте. Им пришлось преодолеть некоторое расстояние пешим ходом от здешнего вокзала до маленькой, витиеватой речушки — Ирпени. Отряд пришёл в село Белгородку, находящуюся западнее всех остальных мест обороны, только к концу дня. Небо было безоблачным — его пастельные оттенки мерно переходили в более яркие: оранжевые, желтые, красные… Солнце, заходящее за горизонт цветущего поля, лишь смутно сияло последними лучами. Тёмно-зелёная трава на нём, затронутая легким прикосновением ветра, слабо качалась в сбивчивом, но плавном ритме. В этом призрачном, но всё же ярком сумраке, отчетливо вырисовывался контур каждого стебля, каждой травинки и каждого редкого невысокого деревца. Берег речушки же, обведённый колючей проволокой, был будто не к месту. Он рушил всю картину, напоминал о том, куда на самом деле их привели. Пока только начатые окопы, находившиеся метров так в двадцати-тридцати от берега, размякли от слабой прохлады. Деревянные домики небольшого села виднелись на горизонте, будто невесомый мираж, возникший от усталости. Там никого не было. Все ушли, остались лишь солдаты и тихое журчание воды, приглушенный перезвон редких птиц. Это напоминало всем, где они находились — на фронте. — Смирно! — вдруг донеслось откуда-то спереди, из начала бредущего строя. Все сразу же остановились, из-за чего образовалась некоторая толпа. Роман стал выглядывать из-за других путников, лишь чуть вздымая вверх голову. — Эй, что там? — встрепенулся Дима. Ах, да… Димка… Всю поездку он вился рядом, будто юла, и, казалось, ни на минуту не замолкал. Державин первое время желал побыть один, поразмышлять, но после его рассказанных баек в ролях… перехотелось. Парниша-то был хороший. Добрый, смышленый, не злой вовсе, только вот не видел и не слышал ничего, кроме своей деревни — и его было жаль. Единственное, что он упрашивал Рому сделать — сыграть «Мурку». Не дьявола Паганини с его Каприсом, не Гэвини и не Сарасате, к которым Державин так привык! И просил он это весь путь… — Мы на месте, солдаты. Вы отдохните здесь, а завтра мы распределим кого куда… пошлем, — томно выдохнув в конце фразы, командир седьмого отряда стал устало проходить вместе с двумя своими приближенными к очертанию окопа, в котором сейчас был лишь маленький «штабик», укреплённый лощёной древесиной и глиной изнутри, — и к берегу чтоб не подходили! Подорвётесь! — резко, громко выпалил мужчина напоследок, отчего большая часть отряда вздрогнула. Берег этой маленькой, узкой речки был отчасти заминирован, как и негустой лес за ней. Наступишь — покойник. Помимо этого, прямо на береге и перед окопами были расставлены противопехотные заграждения. Противотанковых же не имелось… Кто-то стал разжигать костёр, а остальные принялись ставить рюкзаки на влажноватую от вечерней прохлады траву, располагаясь рядом. Так сделали и Роман с Димой, уместившись подле. Получился небольшой круг в несколько рядов. Изредка можно было встретить кого-то, выбивающегося из строя. Таковым и был их дуэт: сидели они повёрнутыми не к будущему огню, чуть поодаль от других. — Да-а, хорошо тут. Прям как у меня дома. Поле это, гигантатанское, здесь, конечно! — Соболев снова стал утрировать слова. Вот только… чем больше он это делал, тем сильнее казалось, что он не шутил. — Я так и не спросил, как ты в Москве-то оказался, Димка? — и правда, как? Судя по речи и повадкам мальчишки было невозможно понять, что он жил в столице. Нет, Державин не возносил себя ни над кем: он просто интересовался. Каждого он воспринимал как себе равного, будь тот из провинции, из деревни или из другой страны. Но здесь, сейчас, уже абсолютно всем не было дела: кто ты, откуда ты и кем был. Теперь — только солдат, сражающийся за свою незабвенную родину. — Да приехал с Крюково, военкомат там был закрыт. Доброволец я! Хочу надрать этим фрицам зады! — Полегче, воевода! — Роман коротко усмехнулся, передвигая чехол скрипки ближе к себе. Было как-то спокойнее, когда он знал, что инструмент находился рядом. Проводя смычком по ней, Державин успокаивался, если его что-то волновало. Играя, он изливал свою душу, свои эмоции: то печаль, то ярость, то умиротворение. Однако ничего не помогло бы выразить эту странную боль, поселившуюся внутри. Ведь Стефан теперь и был тем самым фрицем. Он? Столь сдержанный и в то же время тревожный, добрый человек? Ему было интересно, где прямо сейчас был Стефан, с кем… ведь он никогда не рассказывал о своей жизни в Германии. Трей не говорил ни о том, где учился, ни о своей семье — ничего, что было связано с его Родиной. Рома всё пытался вытянуть из него хоть слово — бесполезно. Стефан только виновато отводил взгляд в сторону, мягко улыбаясь, и это моментально останавливало его от навязчивых вопросов. Его голос всегда казался Державину приятным, ласковым. И к Трею почему-то хотелось быть ближе. Отчаянно, искренне — пусть даже на сантиметр. Но позволить он мог себе лишь касания «невзначай», дружеские похлопывания по плечу, крепкое пожатие руки. С другими всё это шло как-то легче. Не было так неловко и с Сергеем, и с Ритой, и с Алисой… Однако Стеф — другой случай. И следом в голову полезли беспокойные мысли о других. Что стало с друзьями?... С оркестром? Неужели вся прошлая жизнь Державина умерла здесь, перед этой рекой? Успокаивало то, что Алиса, Ритка и Сергей скорее всего знали, куда его отправили, хоть он и не успел с ними попрощаться. Вряд ли шеф скрыл бы подробности. Однако со Стефаном была совершенно другая проблема: Ответа на письмо так и не последовало. Сколько Роман ждал? Месяц?.. Два? Но он не терял светлой надежды ни на секунду. Он верил, правда верил в то, что Стефан был где-то там. Где-то там… в безопасности. Вспоминал о Москве, думал о нём… Если, конечно, вдруг не возненавидел. Язык не поворачивался называть своего дирижёра «врагом». Страшнее всего Роману было встретить его на кровавом поле боя. Неостановимый поток тревожных мыслей прервал звонкий голос. — Эй, ты чего замер, как мертвец? Задумался? — …Да, только не называй меня так! — Роман коротко усмехнулся, дернув плечами вверх, — стой-ка, «доброволец»? — вдруг опомнился он, вспоминая то, о чём говорил не так давно Соболев. — Ага! Всегда хотел стать красноармейцем! Служить, приносить хоть какую-то пользу стране. Я всех побеждал, когда ещё мелкий в войнушки играл. Драться умею, но вот стрелять по-настоящему — нет. Мечта сбылась, научат! — целеустремлённый говор Соболева сопровождался яркой жестикуляцией. — А я в детстве особо таким не интересовался. Так, только если полазать где-то, побегать. Но это длилось недолго. Мама подарила мне первую скрипку в семь лет, как только в октябрята вступил. Инструмент, конечно, за столько лет сильно-сильно износился, но лежит в квартире как память. А это, понятное дело, новая. И то, не слишком, ха-ха. Ей уже два года, — он кратким взглядом указал на чехол. — Рассказываешь, будто о своём спиногрызе, батька. Кстати, имеются шкеты? — Димка чуть сполз вниз по рюкзаку, теперь пребывая в полу-лежачем положении, завёл руки за голову. — Не-а. Разве что ты. — Эй! Не шкет я! — Соболев в шутку зло зыркнул на него, после чего почесал веснушчатый нос. Роман же коротко рассмеялся, облокачиваясь спиной сильнее на тяжелую сумку. «Шкетом» ему было впервые кого-либо называть. — Отцом моим возомнил себя, че ли! — Да шучу я, успокойся. Как же Державину хотелось бы иметь рядом с собой именно такого человека, каким его представляли сейчас. Внимательную, ответственную фигуру, которая могла бы заменить отцовскую… или хотя бы встать с ней на одном уровне. Её отсутствие не слишком, что бы сказалось на нём, нет. Теперь он попросту неосознанно искал её в других, продираясь через толпы таких же «взрослых шкетов», как и он сам. Романа с его давно забытым отцом теперь связывала лишь одна фамилия — больше нчиего. То, что Рома вырос под ласковым опекунством матери, повлияло на его нынешнюю мягкую натуру — так он считал, да и в принципе против не был. Она его научила многому, например — готовке. Анна Андреевна считала, что мужчина должен и сам уметь делать все домашние обязанности без жены. Поэтому Державину жилось легко одному. Солнце вскоре зашло за горизонт, оставив за собой бледно-оранжевый полумрак. В вечернем поле, окруженном безмолвием, у костра стояли красноармейцы. Он то затухал, то разгорался вновь — неудачные попытки какого-то юного солдата сменяли уверенные движения и зажигательные вспышки, производимые уже кем-то постарше. Тем, кто был ближе к жаркому очагу, стало заметно теплее. Державин и Соболев уместились поближе, протиснувшись в отряд, собравшийся вокруг костра. Синева неба с каждой минутой темнела, а кружащиеся в воздухе разгоряченные пепелинки, поднятые ветром, виднелись всё четче. Среди красноармейцев гудел говор: короткие смешки переменялись раскатными, громкими, а кто-то и вовсе молчал. Как и старик с заметной сединой напротив. Он молча смотрел на неугомонный молодняк. Державин ловил его взгляд и на себе, и на Димке, когда они оба перекликались шутками. Печальные, глубокие очи мужчины впивались в душу, но ласково, без злобы. Даже как-то печально. В них отражался огонь костра и воздух, трепещущий от жаркого пыла вокруг. И стоило только взглянуть на него в ответ, как Державин заметил, что старику особенно приглянулась скрипка, лежащая рядом... — Ро-о-о-ома, а сыграешь нам чего-нибудь? — вдруг протяжно спросил кто-то из солдат, с которыми Соболев и Державин успели разговориться за костром. — Давай Мурку! — сразу же выпалил Дима, вытянувшись в шее. Старик же, пристально наблюдавший за этим со стороны, тоже встрепенулся, приподняв свои густые брови. — Да что ты заладил с этой Муркой? — шикнул он, натягивая пилотку на голову сильнее. Послышался увлечённый и подбадривающий Романа гогот среди этой малой компании. На это Державин только томно вздохнул, подтянув к себе кожаный чехол инструмента. — Минутку. Он поднялся на ноги, вынимая оттуда смычок и саму скрипку, после чего уместил её на плече, слабо прижимая подбородком. — Не минутку, а Мурку! — Диминуэндо, Дима! — шикнул на него Рома музыкальным термином, который тот точно не понял — всего лишь попросил быть тише. Но главное, весь отряд коротко усмехнулся, уже приготовившись слушать. Теперь не только эта маленькая компания смотрела на артиста, а вся часть отряда у костра. Он стал подкручивать чёрные колышки, развернувшись лицом к огню. Державин невольно схмурил брови, проводя первый раз смычком по блестящим на свету струнам: инструмент расстроился в поездке. — Сейчас. Державин принялся подбирать стандартную постановку нот, пока люди, совсем не знакомые с музыкой, — то есть большинство — ждали в недоумении. Он тихо шептал, пытаясь абстрагироваться от говора рядом, чуть сбивающего его: «Соль», «ре», «ля», «ми» — каждое слово он издавал тихо, пропевая эту ноту, и параллельно этому подкручивал твёрдые колышки в соответствии со звуком. Его глаза сосредоточенно бегали по струнам и по своим же длинным пальцам, держащим смычок. На него смотрели, его ждали, но один из взглядов солдат полностью отличался от общей массы: тот старик приподнял голову, внимательно вглядываясь через пламя костра в каждое его движение. Будто находил там, в этих, пока «скрипящих» звуках, что-то далеко забытое в прошлом. Наконец, «самонастройка» была благополучно окончена. Державин уверенно провёл смычком по струнам, умещая скрипку поверх левой ключицы: он даже не развернулся к слушателям за предложениями песен, ведь прекрасно знал, что там будет. Он стал играть то, что было близко душе — самому себе обещанную Кампанеллу. Не такого сольного концерта, конечно, желал Державин, но был готов поднять настроение солдатам. И, впрочем, себе. Сияние костра отражалось на лакированной поверхности скрипки, создавая яркий контраст со мраком наступающей ночи. А сам огонь же представлялся ему яркими лампами, прожекторами и той большой люстрой в концертном зале, поблёскивающей сотнями стеклышек. Инструмент оживал в его руках: пальцы Державина мастерски передвигались по грифу, крепко зажимая струны по памяти, чтобы произвести смычком звук. Резкость его жестов сменялась аккуратностью, отчего скрипка пела то тонко, то протяжно, то ускорялась, будто гонясь за взлетевшим куда-то в небо пеплом костра. И даже усталость долгой дороги не смогла помешать Державину: он играл живо, лишь редко промахиваясь по ритму из-за своей же неопытности именно в этом произведении. Он начал его учить совершенно недавно, да и то, только чтобы впечатлить Стефана. Этот чёрный гриф без ладов в прошлом, ещё в самом детстве, казался ему страшным и непонятным, однако спустя годы мучительных попыток Роман запомнил расположение каждой ноты и мог найти её с закрытыми глазами. Со стороны отряда слышались звонкие свисты, когда произведение и живость игры начинали сбавлять набранную ранее силу. Красноармейцы пусть и не были тронуты до глубины сердца мастерством Державина, ведь большинство было далеко от понимания теоретической части и сложности композиций. Но они чувствовали, слышали, видели красоту — это точно. Однако взгляд старика, тот печальный и грузный, всё же трепетал от каждой ноты. Вот, Роман наконец произнёс смычком последний протяжный аккорд Кампанеллы. Часть с пиццикато пришлось выбросить, завершив всё раньше, ведь её попросту никак не удавалось выучить — об этом знал лишь он сам. Фокусник никогда не раскрывал своих секретов. — Браво-браво! Давай на бис! — заликовал отряд, захлопав в сбитом ритме. Он ярко, чуть смущённо улыбался в ответ на заинтересованные взгляды, свисты и небывалую похвалу. А ведь шеф сказал бы ему лишь одно сухое слово — «неплохо». Вот чем отличается неучёный народ от профессионалов — своей простотой. И иногда Державину это нравилось куда больше. А седой мужчина так и не отводил от него взгляда, восхищаясь им, как восторгался бы своим сыном. Смотрел так ласково, ни капли не враждебно, но густые брови его вырисовывали «надуманно» злой силуэт, который казался таковым почти всем: никто к старику не подходил, лишь изредка, причем вежливо, с почтением. Так и прошёл долгий вечер у обжигающего костра. Никто не думал о том, что предстояло, никто не желал этого представлять. Солдаты только слушали скрипку и наблюдали, как потухал закат, превращаясь во мрак, а яркие звёзды становились особенно хорошо видны в молчаливой синеве неба. Роман не боялся тёмной ночи без костра, ведь любил свет вкраплений миллионов звёзд и серой луны — единственных спутников любого путешественника. Никакой компас бы их не смог заменить, ни одна карта не показала бы дорогу четче, чем они. Дорогу к «нему».