Натянутые струны

В тот день они так и не смогли встретиться. Софи, настойчиво потянув брата за руку, увела его прочь, а когда Стефан вернулся — на кухне уже никого не было, но все великие чувства, наконец выплеснувшиеся наружу, оставались там же… у газовой плиты. Сердце в тот момент неистово закололо, а из самого низа живота стал медленно подниматься мерзкий холодок, и Трей враз ринулся к другой части дома, к подвалу, словно вновь мог потерять Державина навеки. Но ему хватило лишь услышать яркий звон ключей и шаги отца в его направлении, чтобы выдохнуть в относительном спокойствии — Рафаэль, кажется, запер дверь, до которой уходила лестница вниз, оставив Рому там, среди бетонных стен… совсем одного. А то, что было дальше — будто в тумане. То, как кончился день, то, как солнце скрылось за горизонтом, то, как уменьшилась стопка непроверенных писем. Без Ромы всё вновь покрыла непроглядная дымка, хоть его запредельно близкое присутствие можно было ощущать почти… физически. В голове не укладывалось, что теперь он… находился рядом. В этом чёртовом доме, отчего тревога росла только пуще, заставляя проигрывать в памяти всё с самого начала, точно Трей желал убедиться в здравости своего ума. Всё с самого первого взгляда… с самого первого касания за такое долгое, невыносимо долгое время. В прозрачной ночи он так и не смог сомкнуть глаз. В душе бурлило столько нового, необъятного, сколько Стефан в жизни не испытывал… даже в самые тяжкие моменты: внезапное расставание далось куда легче долгожданной встречи — это он знал наверняка, ведь «отрывать» было всегда проще, чем «сшивать» заново. Буря эмоций, поглотившая его вчера в снова родном, близком тепле, не отпускала и сейчас, среди темени. Глядя в потолок, он до сих пор словно ощущал на себе его боязливые касания, теперь совсем остывшие, но всё же ощущал. Будто чувствовал его руки, крепко и отчаянно прижимающие к себе, тонкие пальцы, стискивающие ткань одежды, точно это последний шанс ухватиться за Трея, заставить его остаться, больше никогда в жизни не отпускать. Но из этих мыслей, от которых на сердце неестественно теплело, а всё внутри содрогалось с непривычки, следовал вполне логичный вопрос: что это значило для Ромы? От подобных слов в единую секунду рушилась вся нежность, надуманная лишь от жалкого объятия, и потому даже мыслить подобного он не желал. Трей порой хотел остаться в иллюзии — жить, не заботясь о реалии, выстраивать свой маленький мирок по частям, теплеть его, но, увы… в настоящем всё было куда сложнее. Взаправду ли Рома захотел пасть к нему в руки, именно в его руки, а не попросту в чьи-то ещё? Желал ли он видеть Стефана настолько, насколько он всё это время желал видеть Державина? Слышать, чувствовать — Боже, не слишком ли многого Трей от него требовал, так ещё и сразу? Наверняка… Роме был более интересен сам факт человеческого тепла, а не долгой разлуки. Не объятия Стефана, не значимость этой незримой связи между ними, а просто нечто, что могло бы отогреть его от длительного холода, пустоты в сердце и невыносимых потерь. Однако с другой стороны… вся подобная тягость на сердце вмиг обрывалась его горькими, но такими желанными словами: «умоляю, не уходи». Они врезались в душу с размаха, впечатывались в неё и оставались там навеки несмываемым следом. Они пронзили её стрелой, которую теперь было не вытащить — она намертво застряла, и Трей, впрочем… ничего не желал с нею делать. Ведь Рома тогда был искренен. Всецело искренен. Его испуганные глаза, колотящее в груди сердце, которое позже Стефан мог ощущать приглушёнными стуками подле себя, слёзы, которые он никогда бы не показал, рваные повадки тела — всё не таило в себе второго слоя, который Трей уже привык искать. Нет. Это было… по-настоящему. Стефан запомнил навеки, как в этих глазах бурлили наисложнейшие эмоции, сменяясь с недоверия на проблеск отчаянного счастья, обратно и по новой. Он, впрочем… не мог и представить, что тогда чувствовал Державин. Сначала требовалось понять хотя бы себя — этого Стефан тоже не был в силах свершить, сколько бы ни анализировал происходящее, ни прогонял вновь по кругу в своей голове, точно отматывая плёнку назад… толку ноль. Внутри смешалось всё: печаль, ожидание, радость, тревога, вина — не пересчитать. Эти огромные, яркие эмоции неистово давили на него, крепко прижимая к горизонтальной поверхности кровати, на которой ему так и не было суждено уснуть. Трей несколько раз поднимался в этой безмолвной комнате, подходил к столу, перебирал руками письма, проводил кончиками пальцев по их острым граням — он попросту хотел убедиться в том, что случившееся не оказалось сладким сном. Горько-сладким. Таким, от которого в горле пересыхало, а на глазах появлялись рефлекторные слезинки. Только вот… теперь они, солёные капли, были абсолютно осознанными, и он ни о чём боле не жалел. Не жалел о всём том, что свершилось до. Каждое действие… каждое слово, каждый шаг, каждый неровный вдох и каждая мысль — это привело его туда, где Стефан находился сейчас. В этот момент. В обстоятельства, которые было попросту невозможно представлять в грёзах. Всё, что он делал ранее бережно выстраивало ему дорогу по кирпичику сюда. В родные объятия, в эту бессонную ночь, в которой то тепло ещё не остывало. Этого хватило бы надолго… Ах, только бы продолжать видеть Рому хотя бы издали. Только бы знать, что с ним всё было в порядке, что у него ничего не саднило, что он высыпался, не голодал, не терпел издёвок — Трей был готов отдать за это и сердце, и душу, и плоть. Но что бы сталось, если бы Стефан пошёл по другому пути? Что бы случилось, если бы судьба повернула не туда? Что, если бы он не оказался перед строем, не ушёл бы с работы, не встретил бы Августа… не уехал бы из России… что тогда? Где бы он оказался? Встретился бы при таком раскладе… с ним? Оставалось только гадать — разум, всецело затерявшись в буйных штормах мыслей, заходил в поздний час совсем не туда, куда следовало. Не стоило думать о таком. Рома ведь уже, как-никак, находился рядом, пусть и… далеко разумом. Там, внизу, в сыром холоде подвала… он ёжился и не спал — не мог сомкнуть глаз так же, как и Трей… на этой жутко скрипучей пружинистой койке. И до него, бедного, хотелось дотянуться. Хоть увидеть ещё разок, удостовериться, что ему хорошо. Стефан неосознанно приподнимал свою руку в воздух, наблюдая, как лунный свет проходился по контурам ладони. Он желал забрать его оттуда, отогреть, накормить, подлатать, чем мог — Боже, лишь бы ему стало чуть лучше. Беспокойство за него с каждым часом, утекающим в небытие, только росло. В темноте мелькали картинки того, что Рома мог пережить, видеть собственными глазами. Но у Стефана на то… не хватало ни опыта, ни воображения, хотя последнее было весьма недурно развито. Попросту не представлялось… что же такое страшное ему приходилось лицезреть, раз теперь он… сторонился и обычного касания. И потому в душе поднималось желание защитить его от всего, что могло хоть как-то пугать. Если нужно, даже от себя. Интересно… нет, скорее… до боли было любопытно, что же вещали ему про «них». Про немцев. Насколько говорили правду, насколько ложь, и чему Рома верил? Верил ли, что все «они» были одинаковыми? Что все, включая Стефана, жаждали лишь одного — крови? Может, поэтому… он так пугливо глядел на него, что аж сердце рвалось на части? В голове возникало столько вопросов, и ответом на них пока являлось лишь успокаивающее «он наверняка отыскал истину». Ну, или хотя бы попытался. Трей ведь не знал, что ему пришлось пережить. Не знал, как Державин оказался здесь, в Германии, сколько дорог ему пришлось пройти или проехать — всё оставалось загадкой, а до утра… терпения просто не хватало. И с каждым часом, приближающимся к рассвету, Стефан находил только больше и больше вопросов… и столько же догадок, никак не складывающихся воедино. Солнце, несмотря на тягучую бесконечность ночи, всё же осветило комнату своими слабыми лучами — мерещилось, что рассвет не наступал слишком уж долго. Как только небо перестало быть смольным, Трей, малость пошатываясь, вновь встал на ноги и сделал очередной круг по помещению — оно словно казалось клеткой, не менее закрытой, чем подвал, в котором без возможности выхода до сих пор находился Рома. Выйти наружу, спуститься по лестнице в такое время… было слишком рискованно. Да и… стоило бы всё-таки разузнать про те ключи, которыми звенел отец. Вдруг мысли Стефана словно раздались на весь дом, и в коридоре стали слышны шаги — чёткие, ровные, грубые. Так ходил лишь один человек. Трей тотчас же оживился, и сонливость будто рукой сняло. Он тихо дёрнулся на месте, и вдруг раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Отец, не церемонясь, через пару секунд вошёл в комнату и мигом уставился на него своим тяжёлым взглядом. — Я уезжаю на работу, отвори подвал, — он вытянул вперёд руку, в которой звякнули заветные ключи, а Стефан тотчас же подошёл, нет, подлетел к нему ближе и взял их себе, стараясь делать всё как можно спокойнее — его выдавали глаза, полные волнения. — Пусть русский не прохлаждается. В доме полно работы. И он ушёл. Развернулся, двинулся по коридору и спустился вниз по лестнице, а Трей всё стоял в дверном проёме, глядя туда, куда сам не знал. Для него сейчас существовали лишь отдалённые звуки: холодный ветер за окном, кашель Вернера, хлопок, приглушённый гул мотора и скорый скрип колёс по снегу, уже еле различимый. Именно тогда он подорвался с места, и вся его душа враз порвалась вперёд, а тело за нею не поспевало. Он быстро миновал лестницу, а как только Стефан оказался на первом этаже, его шаг тотчас же ускорился. Трей оказался у спуска в подвал меньше, чем за пятнадцать секунд. Заглядываясь вниз, на плотно запертую дверь в неистовом волнении, он хотел было спуститься, но нечто заставило остановиться — неготовность. Сердце неприятно съёжилось внутри, и он стал нервно оглядываться по сторонам в поисках какого-то знака, чтобы сделать первый шаг. Однако всеобъемлющая тишина являлась единственным, что он сейчас мог уловить, и Стефан отпрянул назад, волнительно перебирая в руках металлическую связку ключей. Он так хотел поскорее оказаться рядом с Ромой, поговорить более осознанно, чем вчера, захлёбываясь в своих чувствах, так хотел… помочь. И в голове тотчас появилась идея — Трей враз развернулся, ускоренным шагом двинувшись обратно к лестнице и на кухню. Державин, судя по его бедному, похудевшему виду, был голоден уже продолжительное время. Так и… с утра никто не намеревался предоставить ему еду. Но вот проблема — Стефан уже давно ничего не готовил, да и это всегда получалось очень и очень плохо. В Москве, особенно в период обучения в Чайковке, приходилось перебиваться консервами и чем-то крайне простым. Сейчас его возможности не были велики, но, сунув ключи в карман брюк, Трей достал буханку хлеба и колбасу, разложив на столе. Потом метнулся за ножом, порезал всего понемногу, не меняя и не обмывая — он сильно торопился, ведь казалось, если задержится, то Рома испарится из этого подвала, как сон, как иллюзия, игнорируя закрытую дверь. Этих импровизированных бутербродов он сделал всего две штуки, отнюдь не потому, что ему было жаль продукты. Будь воля Стефана, он бы накормил Державина досыта, но… стоило учитывать, что он голодал долго. Долго, а значит, Трей мог сделать своим порывом альтруизма лишь хуже. Взяв тарелку и нервно проверяя ключи на своём месте, он пошёл обратно. Руки, держа это белое блюдечко то и дело дрожали, заставляя его применять усилия, чтобы ничего не уронить. С каждым шагом стуки сердца всё более слышно раздавались по грудной клетке, затмевая собой смертную тишь. А если… Рома не желал его видеть? Не желал помощи, несмотря на вчерашние откровения? Голова болела от неописуемого количества вопросов в ней, ведь хотелось узнать всё: его отношение к сложившейся тяжкой ситуации, события, которые выпали на его долю, в общем… всё, что Трей не сумел застать своими глазами. И вот, Стефан вновь оказался перед этим чёртовым подвалом. Он, ощущая то, как душа жалась и гнала его вперёд в нетерпении, стал спускаться вниз по короткой лестнице. Достигнув двери, Трей неровно выдохнул, прикрыл глаза, взял ключ и попытался вставить его в замочную скважину своими руками, ходившими ходуном. Этого не получилось сделать с первого раза, не получилось и со второго, но в третий, роковой… да. Стефан мог отчётливо слышать какой-то подозрительный хруст у себя в самом нутре, как нечто надламывалось по мере того, как он проворачивал ручку. Несмазанная дверь протяжно скрипнула, и он, вглядываясь в тёмное сырое помещение, ступил внутрь. Сразу послышались шорохи из за бетонной стены, разделяющей помещение на две части, а после — тишина. Стефан, туго сглатывая, неуверенно шагнул вперёд, параллельно откладывая ключи в тот же карман. Свет сюда проникал плохо, и это заставило притормозить. Оглянувшись вокруг себя, Трей нащупал на стене неаккуратно вкреплённый туда выключатель, задевая пальцами пару проводков — издевательски тусклая лампочка, свисающая на таком же проводе с потолка, замигала, и тотчас стало… чуть светлее. Сердце дрожало так же, как этот маленький огонёк наверху, но он не хотел больше прятаться там, где Рома не смог бы его увидеть. Трей двинулся к первому проёму в этой продолговатой комнате, и в ту же секунду затормозил. Всю душу перекрутило, сжало, вывернуло, выплюнуло наружу и припечатало на законное место. Тело опять обмякло, и собственная слабость перед Ромой, прижавшимся к холодной стене, показалась особенно яркой на контрасте с недавним напряжением и громко бьющимся в груди сердцем. Но гул этих частых стуков не прекращался, только нарастая с каждой секундой молчания. Державин, придерживая свой бок усталой рукой, виновато потупил взгляд в серый пол. Он не знал, что ему было нужно делать, каким образом теперь стоило смотреть на Стефана — на него нахлынул великий стыд. Стыд за горький плач, за свои отчаянные слова, за то, что он банально посмел появиться в жизни Трея ещё хоть на секунду… Ему там вряд ли бы нашлось дельное место. Слов в голове было столько, что Стефан не мог произнести ни одного, а вся прежняя смелость улетучилась куда-то в неясном направлении — он всё глядел, глядел на Державина, на его потрёпанный и усталый вид, а к глазам вновь подкатывали горячие слёзы. Но, заглушая их и тяжко сглотнув, он малость опустил взгляд, тут же возвращая — казалось, что Рома мог выскользнуть из реалии в любой момент, бесследно испариться. И Трей не желал более его терять. Поэтому сейчас… он попросту не мог оторвать от него своего взора, не упуская ни секунды. Вот не мог, и всё, как бы ни старался. А слов так и не было. Только тишина. Но вдруг Державин слабо двинулся в сторону, шаркнул изношенной обувью, пытаясь совершить робкий шаг, попытку маленького побега — он не переставал ждать подлого удара. Удара от того, кто был когда-то ему ближе всех. Роман не хотел стоять здесь, напротив Трея, не хотел ничего. Он не мог смотреть Стефану в глаза, ведь если бы глянул, то казалось, что тотчас же бы погиб. Иногда ему и вправду казалось, что жизнь должна была давно окончиться. Может, где-то в окопах, при пересчёте, да хоть на улицах собственного города — он не имел права проживать этот момент, ведь забрал за собой… слишком уж многих. И боялся, что забрал бы за собой и Стефана, стоило ему проявить к нему жалость. Державину было легче считать, что те удары Ханса оказались смертельными, чем заглядывать в будущее. Но теперь… ему предоставили покой, если его таковым было возможно назвать, словно насмешку над уготовленной ему судьбой. Физически… определённо, стало лучше, даже если взять в пример относительно тёплую воду, но морально… о, нет, если бы это молчание продолжалось и дальше, он бы не выдержал. Державин желал уйти, спрятаться, всё, что угодно, лишь бы не видеть его вновь, однако по какой-то причине оставался здесь, у стены, бегло кинув свой взгляд на Трея и тотчас же уведя его обратно в пол. Что-то больно кольнуло у Стефана в душе — он сам неосознанно шатнулся на месте, делая мелкий шаг вперёд. Рома тут же сжался крепче, но застыл в полудвижении, точно и не знал, чего сам хотел. А Трей… Трей прекрасно знал, чего желал. Поговорить. Перемолвиться хотя бы парой кратких слов, вновь коснуться его невзначай, пожалеть, помочь — видимо, этим задачам… пока было суждено остаться невыполнимыми. — …Р-Рома, — вдруг вылетело само собой, и он немного приподнял тарелку в своей руке, — …как ты? Я принёс тебе тут… Стефан понятия не имел, с чего стоило начать и что бы смогло по-настоящему доказать Державину, что он не причинил бы ему зла. — …Я вчера… я столько хотел сказать… — жалостливо выдыхая, Трей двинулся чуть ближе к нему, наблюдая всё то же недоверие в глазах напротив. Его, однако, уже было… гораздо меньше, и среди этого страха проступала заметная печаль. Невыносимая, заставляющая душу Стефана рваться на куски в попытках предпринять хоть что-нибудь, от чего Роме бы стало легче. — …Но я просто… просто не успел… Немецкий язык мешался в голове с русским, а правильное произношение, перебиваемое ещё и бурным волнением, увяло на самом начале фраз. Речь его звучала неуверенно, прерывисто, словно Трею не хватало воздуха для того, чтобы сказать всё разом. Сердце никак не могло перестать болеть и слышно биться в грудной клетке. Страх, ощущение взявшейся откуда-то вины заставляло каждый стук гулко подниматься вверх, к горлу, сжимая и пульсируя где-то на пороге того, чтобы вырваться наружу новыми тревожными словами… ведь Рома молчал. Он поднял на него свой жалостливый взгляд, и оттого Стефана всецело пробрало. Трей невольно сглотнул, тяжело вздохнув и дёрнув плечами вниз. Внутри всё трепетало с неистовой силой, а руки, держащие это несчастное блюдце, не могли перестать содрогаться. Роману тоже не было, что сказать. Точнее, было, неисчерпаемое количество слов… он просто не имел понятия, каким образом ему стоило начать. И вообще, нужно ли было? Не мог бы он просто… не контактировать с Треем, отмотать время назад, ведь теперь всё сделалось только труднее? Вот бы… Ханс тогда ударил, чтоб насмерть. Может, тогда б они разминулись по времени, никогда бы не встретились, и Державину не пришлось бы вновь ощущать эту жуткую боль от невозможности высказать всё то, что накипело, не пришлось бы опять задаваться вопросами о своём психическом здоровье, ведь сердце… Роману совсем не нравилось, как оно клокотало внутри и просилось вперёд. Однако не взглянуть на Стефана хоть ещё разок за то небольшое время, отведённое ему на этом свете, он тоже не мог. Хотелось выразить столько, столько рассказать… и всё это кипело в его глазах — Трей, похоже, чувствовал недосказанность и потому не решался отступать. Сложно… очень сложно было понять даже для самого себя, что являлось истиной, а что ложью, чего Роман хотел от себя и него. Тишина так и не разрешилась во что-то большее, и Стефан, на секунду прикрывая свои глаза и переводя дух, звучно выдохнул. В голове, как бы Трей ни старался противиться, эпизодически мелькали тёплые картинки былых дней, но от каждой больно кололо в груди, ведь всё изменилось до неузнаваемости. И Рома тоже изменился — если бы не всё то неизвестное, что выпало на его долю, с ним не произошло, он бы мигом вошёл в новый ритм жизни, первый бы заговорил, и спасать пришлось бы уже не его, а Стефана… Но стоило помнить, что если бы не эта долгая разлука, не эти бессонные ночи, проведённые в вязких противоречиях… то они никогда бы вновь не пересеклись. Ни на сущую секунду среди бегущего без оглядки времени. — …Знаешь, я… — собрав волю в кулак, он деликатно начал, — я столько думал о нашей встрече… и я представлял её… совсем иначе. Я так… так ждал, ждал… но я уже… стал терять надежду на то, что когда-то… смогу увидеть тебя. Силясь чётче произносить слова, Трей между делом шагнул вперёд, ближе к неровной от пружин кровати, ставя на неё блюдце с хлебом. Он то и дело опускал свои глаза вниз, а после поднимал их обратно на Державина, лишь крепче сжавшего руку на своём боку. Но он слушал, слушал внимательно — это было видно по его лицу. — …Я… считал, что ты уже… уже погиб или… стал меня врагом… Мне. Ему будто провели остриём по сердцу от собственных слов и мыслей — оно так пронзительно защемило в груди, что Стефан невольно присогнулся, отчаянно пытаясь не всхлипнуть от душевной боли. Он зажмурился, прикрыв лицо подрагивающей ладонью, выдохнул, и через пару долгих секунд… тишина снова прервалась. — …Скажи, ты… ненавидишь меня? И всё вмиг поменялось — нечто рухнуло внутри, царапая осколками весь тот путь, по которому оно пролетело. Державина словно вновь подло ударили, на сей раз не в поддых или в живот, а куда-то намного глубже, в место, недоступное физическому воздействию, и он внезапно шатнулся вперёд от стены, слабо приоткрывая уста. «Нет!» — хотелось тотчас же вскрикнуть, однако он будто проглотил язык. Никогда, никогда на свете Рома не смог бы возненавидеть его… несмотря на все те пламенные речи офицеров, убеждающие в том, что они — враги, невзирая на сотни километров, разделяющих их такое продолжительное время, на невозможность перемолвиться хоть словом, на запреты и предрассудки! Стефан, в конце концов… всё равно оставался собой. Не каким-то надуманным образом истязателя без человеческого разума и совести, а тем человеком, которым его видел Рома. Видел собственными глазами. Ещё в Москве и иногда в своих снах. Того, чьего присутствия Державин ожидал больше всего, ходил каждый день с искрами в глазах на любимую, отчасти из-за него, работу, трепетал от каждого взора, оправдывая всё сильным желанием равняться на него, как на пример для подражания. Но ничего не складывалось в голове. Может, сейчас Державину было бы легче сказать «да», раз и навсегда обрубить все начала и концы, попросту существовать бок о бок так, словно они никогда друг друга не знали?.. Нет. Нет, он не мог лгать. Не мог смотреть на то, как Стефан теперь обнажал перед ним и свою слабость, и Державин ни в коем случае не мог её отвергнуть, ведь эта абсолютная искренность являлась тем… чего он некогда так желал. Раньше проявлять её не давали то обстоятельства, то собственные ограничения, хотя Рома пытался, пытался отчаянно… но… сейчас всё было иначе. Любой взгляд на его сжавшуюся, жалостливую от свойственных ему переживаний фигуру вызывал волну нескончаемой тоски, тревоги и печали одновременно, накрывающую его с головой. — …Нет. Что-то внутреннее заставило его сказать это краткое и лаконичное «нет». Державин и сам не понял своего резкого решения, ведь всё… было так неоднозначно и двояко. Он не знал, как стоило относиться к Стефану, в тот же момент вцепившемуся в него взглядом, не знал, как теперь нужно было подступиться ближе к нему, да и стоило ли вообще… а потому действовал так, как чувствовал. Ах, если бы Рома только знал, что конкретно он сам ощущал… Трею казалось, что его сердце вот-вот бы выскочило из груди, а лёгкие то и дело сжимались, производя неровные, тихие выдохи. От этого единого отрицания враз стало настолько легче, что он даже почувствовал себя странно, незаметно проминаясь на месте. Неужели всё это было взаправду? Стефан, кратко опуская свой взгляд, а после поднимая уже менее тревожно, вдруг слабо улыбнулся, и на душе тотчас же потеплело. Потеплело настолько, что от собственных же трепетных чувств внутри начали медленно таять льдины, колющие на протяжении бесчисленных дней. — …С-спасибо. Спасибо, — он ещё раз протёр лицо ладонью, но теперь не для того, чтобы что-то скрыть. — Я всё равно так… переживал, хотя мы вчера и… — …Я тоже, — вдруг неуверенно и в то же время жалостливо ответил Державин, заставляя Стефана вмиг замолчать. Любое слово Ромы он выслушал бы прежде всего, что хотел сам высказать, боясь упустить хоть самую мизерную крупицу информации. И улыбка оттого, что он всё же стал говорить, проявляла себя на его лице только ярче. Хоть бы сейчас снова не расчувствоваться — держать себя в руках было неимоверно трудно. — …Правда? Я… ты не представляешь, как я рад… — Трей сделал аккуратный, ненавязчивый шаг вперёд, ещё один, идя к нему уже более смело, чем в самый первый день их встречи. Но Рома, будто инстинктивно, ступил ногой обратно к стене, что заставило Стефана вмиг остановиться. — …Ах, точнее… я рад, что ты разделяешь… мою тоску. Державин, глядя на него, стал улавливать привычные жесты, знакомые нервные повадки, исправления в речах, и оттого на глаза вновь почему-то выступили слёзы — он не намеревался с ними ничего делать, лишь попытавшись сдержать так, как мог. Всё говорило о том, что Трей не изменился. Не изменился совсем… но разум удерживал сердце на цепи, а сформировавшиеся рефлексы никак не желали его отпускать. Стефан, видя то, как Рома вновь малость обмяк, смелее преодолел оставшееся расстояние между ними, теперь оказываясь подле него. В грудной клетке заколотило ещё пуще, чем вчера, а эта новая встреча начала казаться куда более сознательной. — …Ты так изменился, — голос его вдруг заметно задрожал, а взгляд его приобрел тот же жалостливый блеск, что Трей видел напротив себя в этой зелени. — Но глаза… всё те же. Стефан не мог сдержать этой печальной улыбки, заставляющей душу рваться пополам. Вновь хотелось расплакаться, постоять так же, как в день до, ведь в нём накопилось столько горьких слёз, сколько не вылилось бы за один раз. Державин тоже еле сохранял всё это внутри, мечась взором по лицу Стефана. Казалось, будто он был на грани смерти, и если бы подпустил его ещё ближе, для него настал бы конец. Но то была бы лучшая кончина, которую Рома мог себе вообразить. Он, поддаваясь импульсивному желанию, крепко ухватился за предплечье Трея. Державин совсем уже не понимал, что делал, но кисть попросту не хотела разжиматься, так и цепляясь за его руку. Хватка не то чтобы была сильной — у Ромы не находилось на это энергии, но почему-то на душе присутствовало ощущение, что он мог причинить этим Стефану боль. Однако… его малость удивлённое, но такое же печальное лицо, говорило об обратном. — …А-а ты… всё ты такой же, каким… каким я тебя помню. Нечто раздалось выстрелом внутри, заставило Трея совершить резкий и неровный выдох, опять уводя взгляд в сторону. Сердце стало остро тянуть, точно за него взялись острыми клыками, разрывая в противоположные стороны. Он совсем не знал, что вообще… стоило на это отвечать, что стоило делать — до жути хотелось прямо сейчас податься к нему в новые объятия, но что-то его не пускало. Вина? Да, пожалуй, она. За то, что уехал. За то, что не был рядом и по сути предал всех, кто остался позади. Ведь стоило только ему вспомнить прошлого «себя», как в голове всплывали не только воспоминания о самой тёплой весне в его жизни, но и страхи, которые он создал сам. Непринятие, невзаимность, осуждение, потеря — всё это являлось лишь верхушкой той огромной льдины, растущей с каждым днём в глубине души. Но она начинала таять, будто назло, а все сомнения развеивались, стоило Роме лишь оказаться рядом. И руки сами потянулись к нему, как можно быстрее входя в объятие. Вновь пришёл покой — ощущение абсолютной безопасности, обволакивающее приятной волной тепло и эта головокружащая близость, которой раньше было… так мало. Стефан помнил, помнил каждое касание невзначай, редкие объятия… и они, в сравнении с нынешними, оказались такими обыденными и непринуждёнными. Совсем не такими, как сейчас. Они не несли в себе почти никакой эмоциональной ценности, не являлись настолько… близкими, почти проникающими в самую душу. Сейчас оба были слишком уязвимы перед друг другом, открывая то, что ни за что бы не показали ранее. — …Прости, прости меня за всё, — Стефан тотчас стал повторять дрожащим голосом, не рассчитав свои силы и прижимая Рому к себе слишком крепко. Крепче, чем вчера, чем когда-либо. Державин в ответ резко вдохнул от внезапной боли, вступившей в бок, руками пытаясь отодвинуть от себя Трея. Последний в ту же секунду отпрянул, словно приходя в себя — кипящие на глазах слёзы и внутренний хаос отошли на второй план. — …Ох, и-извини, я не хотел, — виновато и испуганно оглядывая его лицо, кривившееся от неприятных ощущений, Стефан вновь попросил прощения. — Ты… у тебя что-то саднит, да? — Нет, — неожиданно для самого себя оборвал Рома, принимая положение, в котором был до — ухватился рукой за бок, чуть ссутулился, чувствуя остаточную пульсацию. Так… грудная клетка болела меньше всего. Державин врал, не желая казаться непригодным для работы, но факт этого дошёл до Трея лишь через некоторое время неловкого молчания. Он незаметно свёл брови к переносице, а после вновь смягчил свой взгляд. — …Но… я же вижу, что тебе плохо. Что-то с… боком? Сжимаясь ещё сильнее, Роману казалось, что если он бы признался в слабости, его тотчас же отправили бы обратно. Всю душу распирал уже заложившийся глубоко внутри страх, точно по привычке, но в то же время хотелось верить доброте Стефана. Верить всем его ласковым словам, на которые Рома теперь вроде бы и реагировал ответно, однако в следующую же секунду отталкивал прочь. Что… с ним стало?.. — …Всё хорошо. Д-давай лучше… просто поговорим, — снова ухватываясь свободной ладонью за край его рукава, он совсем не желал отпускать его, не желал и того, чтобы Стефан утруждался в бесполезной помощи ему, ведь… с такими болями Державину осталось недолго. Так он считал. На сердце вновь волною накатило тепло, заставляя удивлённо заглянуть Роме в глаза, точно перепроверяя достоверность его слов. Его пальцы крепко вцепились в руку Трея и не думали разжиматься, а впрочем… этого совсем и не хотелось. Но нельзя было поддаваться соблазну касаний и его инициативе к разговору — сейчас волновало абсолютно иное. — …Рома, я хочу, неимоверно хочу, но… это не похоже на ушиб, — собрав волю в кулак, он деликатно убрал его руку от себя, взамен кратко оглаживая по плечу. — Позволь мне… пожалуйста, позволь сперва помочь тебе. В Стефане теперь заговорил голос разума, а не сердца, и он становился всё громче, ярче, пока вовсе не сравнялся с гудящей сиреной в голове — тревогой. Роман лишь съёжился, бегая взором то к его лицу, то к полу, то куда-то ещё, на бетонные стены, сейчас будто сдавливающие его со всех сторон. Боль в рёбрах, стоило ему сделать один резкий вдох, тотчас же выстрелила, точно из ружья, и Державин слабо согнулся. В лёгких застучали предпосылки кашля, который он пытался сдержать изо всех сил, опустив голову вниз и снова схватившись ладонью за бок — в противном случае стало бы только хуже. Горло сжалось в позыве — воздух намеревался выйти наружу, и Роман незаметно дёрнул плечами, жмурясь от неприятных ощущений, согнулся пуще, и всё это заставило Стефана непроизвольно подступить ближе, чтобы оказать хоть какую-то поддержку. Мало ли что?.. На него было больно смотреть, не то что представлять жуткие ощущения, которые ему приходилось испытывать. И это лишь больше подтверждало, что Державин был отнюдь…не в порядке. Единственная вещь, о которой он когда-либо мог соврать — собственное состояние. Рома никогда не хотел, чтобы о нём чрезмерно беспокоились, а в случае Стефана — тем более. Опыт научил, что Трей нелегко переносил мандраж перед выступлением или другие мелкие трудности. А вот в глобальных… он был спокойнее удава, и это всегда удивляло. Удивляло и сейчас: Стефан, руководствуясь только тем, что нашёптывали ему ощущения, взялся за его плечи уже крепче, с некой силой опуская вниз, но в то же время аккуратно придерживая. — …Ляг, пожалуйста, — Державин противился, но все попытки устоять на ногах были тщетны. Он, всё ещё крепко хватаясь за бок и пытаясь не закашляться, медленно опустился на самый край исхудавшей пружинной кровати, каркас которой заскрипел так, словно кто-то начал заливаться злорадственным смехом. Стало ещё больнее, ведь вес тела переместился и стал беспрестанно давить на рёбра. Трей не отпускал его, лишь меняя точки опоры. Помочь закинуть ноги на постель было страшно, ведь он видел собственными глазами, как Рома корчился от нестерпимой боли сквозь каждый поверхностный вдох. За него саднило сердце, но Стефан не мог отвести от него взгляда, теперь отчаянно силясь взять ситуацию под контроль. Немного прождав, он настоял касаниями на то, чтобы Державин немного отклонился назад. Стефан помог ему развернуться и, бережно придерживая, лечь на спину. Трей заполнял тишину междометиями, ободряющими фразами, силясь скрасить его боль хоть на самый малый процент — это не помогало. Рома, когда опускался в горизонтальное положение, невольно произвёл жалостливый выдох, по которому всё было понятно и без лишних слов, объяснений, которых от него Трей пока не сумел добиться: ему было плохо, и если бы… не эта невероятная встреча, если бы Стефан не успел предпринять хоть что-то, Державин бы… в конце концов наверняка погиб. Тревожно оглядев его, всего сжавшегося, зажмурившего глаза до искр, Трей нерешительно присел рядом, на самый край. Он рваными движениями рук потянулся к Роме, чтобы поправить под его головой прохудившуюся подушку, после принимая первичное положение. В груди неимоверно тянуло, у самого горла поджимало и сушило, а на языке крутились слова. Любые слова, несущие в себе одну цель — скрасить его муки. Если бы Стефан мог, он бы перенял всю его боль. И ту, что сверлила дыры в костях, и ту, что выгрызала куски в душе — не было страшно от её исполинских размеров. Трей перетерпел бы всё, прожил бы каждую секунду, так кардинально изменившую натуру Державина, лишь бы… ему не пришлось. Не пришлось вспоминать, не пришлось адаптироваться, унижаться, Боже… Стефан был готов встать на его место в любой момент, пусть ранее и не представлял, что смог бы принять такую ношу. А какую… пока лишь предстояло узнать. Но ясно было одно — ему пришлось несладко. Очень… и очень. Державин дышал обрывисто, словно лёгкие не пропускали в себя больше установленного лимита. Через некоторое время желание кашлять и жуткая боль отступили, но не до конца. Эти мерзкие ощущения в боку никуда не уходили — впрочем, Роман уже давно стал к этому привычен. Впредь он совершал куда меньше активных действий, производил вдохи так незаметно и поверхностно, что, казалось, если бы он наполнил кислородом весь объём грудной клетки, то внутри бы нечто разорвалось. На это, в общем-то, не было ни смелости, ни сил. Стефан аккуратно, медленно и еле ощутимо огладил его по плечу, но этого маленького жеста хватило для того, чтобы тепло его руки пробрало до мурашек. Нежность этого невесомого касания вмиг показалась неправильной, но вся физическая боль, все сомнения, рвущие сердце на части, тотчас же растаяли. Разум не успел придумать целый список причин, почему между ними не должно было быть подобного жеста, ведь клокочущее сердце его заглушило. Заглушило окончательно, и Державин весь обмяк подле Стефана. Стало так хорошо. Так спокойно, пусть Трей всё ещё… по сути являлся его врагом. Но рука, остающаяся всё там же, на плече, была сильнее, чем инстинкт самосохранения и виденье ситуации с политической точки зрения. Здесь больше не было ни винтовок, ни касок, ни скалящих зубы собак, ни границ — лишь тепло, вызывающее странное тяготение к собственному недругу. Ни разу, ни разу во всей своей жизни, чьё-либо касание так не волновало его и не успокаивало в одно и то же время. Отчего же? И почему именно этот жест, а не объятие? Он, пожалуй… ощущался абсолютно иначе. Ворох мыслей в голове убивал. Убивал так же, как боль в боку, как пуля, как это касание, ни с того ни с сего задевшее нечто забытое в серости дней, похожих на один. Невидимая грань между привычным, держащимся в строгих рамках и неизведанным, новым, начала мерно размываться с самого первого взгляда, хрупко мелькающего среди строя, словно виденье. Этот необратимый процесс хотелось остановить, но в то же время… и нет. Роману, наверно, стоило наплевать на это и никак не отвечать, но рука сама собой дотронулась до его ладони в ответ, прижимая ближе. Он окончательно перестал понимать свои мысли по поводу Стефана. Казалось, между ними были крепко натянуты струны, пока они находились поодаль друг от друга. Но стоило приблизиться — всё туго спуталось, и те сомнения, терзающие Державина ещё в мирное время, возвратились и ударили по нему с новой силой. Трея обдало ощутимой волной тепла, а рука нечаянно дрогнула, как только Рома сжал её в своей. Сердце упало куда-то, и после, будто подскакивая на пружине, отлетело обратно, заставляя перевести дух. Он метнулся на его лицо взглядом, который более не мог ничего скрывать — в этих глазах всё читалось в открытую. Стефан сидел смирно, теперь боясь пошевелиться, внимал каждому еле слышному вдоху и будто сам дышал им одним — Ромой. Он невольно отражал его состояние на себе, как море отражало настроение неба, то колышась вместе с ним в чёрной буре, то затихая в гладкости штиля. Он кратко прикрыл глаза, а после вернул свой взгляд на него, укрепляя положение руки. Трей отчаянно попытался вернуться в более серьёзное и сфокусированное состояние, однако собственное сердце перестало слушаться. — Я с тобой, Ром, с тобой… — тихо произнёс он, сжимая его ладонь чуть крепче, — и больше не оставлю. Я никогда не хотел оставлять… — …Я знаю, — Державин рвано выдохнул, а тон его стал спокойнее, но в то же время хранил в себе накопившуюся боль. Сердце оттого опять кольнуло, заставляя тело сжаться. — Но я… я, да… некоторое время таил на тебя обиду. А потом… всё просто… просто изменилось, и я… у меня уже не осталось времени думать о тебе. — А у меня… его было предостаточно. Столько всего произошло, пока ты был… где, Рома, где был ты? — начало рассказа быстро переросло во внезапный вопрос, и Стефан еле двинул своей рукой, приподняв в ней ладонь Державина, будто хотел растормошить его. Роман вновь умолк, потупив взгляд в сторону. Он не понимал, с чего стоило начать. Не знал, как говорить обо всём этом, если даже думать о подобном было неимоверно тяжело. На глазах сразу наворачивались слёзы, а душу раздирало изнутри. Однако так хотелось… наконец поделиться этим ужасом с кем-то. С ним, ведь Трей наверняка бы послушал его. Но наверняка бы ничего не понял. И не нужно было, не нужно. — …Я не знаю… не знаю, с чего начать, ведь это не передать в словах. Его голос почти не был слышен среди сырых стен, а Стефан оттого только больше внимал ему. Но Роман не хотел вновь вспоминать то, что так сильно его ранило, однако… собственный язык стал гнать быстрее, чем разум. И он рассказал. Рассказал обо всём, что с месяцами въелось в его душу, не отпуская ни на секунду. О том, как ничего не смыслящим в войне, его вырвали из мирной жизни и бросили под Киев, где он даже стрелять толком не умел — разве что смычком, как Рома с горечью усмехнулся. Рассказал дрожащим всё больше голосом о Максиме, о Димке, его гибели, в которой он винил только себя за каждую секунду промедления, когда он мог, должен был… обязан был его спасти. Удерживать клокочущие в самом горле эмоции было неимоверно трудно, и Рома часто прерывался, пытаясь поглубже вдохнуть. Но боль в боку… мешала это сделать, заставляя чуть ли не захлёбываться в собственных болях. Державин рассказал и о первом убийстве, о ярости и страхе, слившихся воедино, о бессилии перед танками и темноте перед глазами, а о том сне — ни слова. О поезде, превратившемся в передвижную могилу, где люди умирали от жары, контрастирующей с дождями, словно скот на убой. О лагере, где он отыскал Серёгу, единственного знакомого человека в этом аду, где каждую ночь его преследовал смех, последние слова Димки, лица тех, кто не прошел отбор, навеки исчезнув в печах. Рассказал о кухне, единственном месте, где можно было украдкой съесть крошку, чтобы хоть на миг забыть о голоде. И о том роковом вечере, когда он услышал о побеге… о Серёге, пытавшемся его остановить, спасти от глупости, которого он не послушал. Не послушал!.. И цена этому была слишком велика — в горле встал ком, когда повествование дошло до этого момента. Чувство свербящей вины, разрывающее на части, никак не отпускало. И вгорячах, когда слёз уже было не удержать, Державин считал себя убийцей, причиной смерти Серёги. «Ему не повезло» — так Рома пытался себя успокоить, но оттого становилось лишь хуже. И стоило вспомнить ту страшную картину… апелль, оглушающий выстрел прямо у себя под ухом и кровь, растекающуюся по пыльной земле — Державина бросило в дрожь. Стефан мог лишь слушать, слушать и беспокойно оглаживать его по руке, не в силах сделать ничего больше. Но если бы он только имел возможность… то сам бы остановил всё это, переломал все винтовки, потратил бы все патроны, забрал бы Рому прямиком из самого сердца ада на Земле куда раньше… чем сейчас. Но Трей не успел. По словам Ромы казалось, будто его сердце осталось там, в проклятом лагере, вместе с Серёжей. Словно убили не его, а прежнюю часть души Державина. Не верилось. Просто не верилось, что он… та личность невероятной доброты и искренности, тот, кто вёл Стефана во тьме, освещал ему путь своей нескончаемой энергией, теперь был сломлен. Сломлен всем тем неимоверным грузом, лежащим у него на плечах и вгоняющим его в могилу. Но Трей не намеревался оставаться посторонним к его горю — он был готов разделить с ним этот груз. Нести его столько, сколько бы потребовалось. Разум отказывался переваривать столько событий за раз — ему нужно было дать время. Однако Стефан уже чувствовал боль. Его боль, но лишь мизерную часть от того, что ему пришлось перетерпеть. Слов и каких-либо комментариев по поводу всего этого… попросту не находилось. Трей лишь отпустил его руку, аккуратно прижимаясь ближе, силясь не задеть его раны. Это не было похоже на объятие — скорее на простую попытку оказаться как можно ближе. Настолько ближе, насколько позволяли физические границы. Но светлые чувства, слишком долго томящиеся взаперти этих самых границ, были куда сильнее.