Натянутые струны

Ни Стефан, ни Рома не имели понятия, сколько просидели так, прильнувши к друг другу в поисках желаемого утешения и тепла. Его не хватало. Не хватало до изнеможения все эти месяцы. Лишь одно было ясно: этого времени, отведённого на всеобъемлющий покой, хватило для того, чтобы окончательно пригреться. Трей, будучи без сна уже второй день, не хотел бы вставать и вовсе, так бы и уснув в его несмелых объятиях, но здравый смысл взял верх над собственными желаниями. Сейчас… нет, Державин навеки стал главным приоритетом. Навеки — на столько, сколько было положено судьбой. Оба совсем затихли, и с каждой секундой безмолвия становилось всё страшнее сдвинуться хоть на миллиметр, нечаянно дрогнуть рукой или не суметь удержать громких, ощущаемых стуков сердца. Будто если пошевелиться, то всё тепло, весь трепет, теплящийся в груди, тотчас же бы испарились, точно иллюзия или мираж. Такой, какой наставал в редких снах, всегда оканчивающихся плохо — пробуждением. В голове Стефана в тот момент тишины творилось чёрт-те что: перед глазами мелькал оркестр, которого более не существовало, случайные лица, лица знакомых, Риты, даже Алисы и… Сергея. Не верилось, что его не стало. Не верилось, что его кончина… оказалась такой жестокой и быстрой. И неужели… неужели Рома видел его в последние минуты жизни? Неужели мог оказаться на его месте, если б сдвинулся на метр? Неужели… был вправду виноват? Разум рвался от вопросов, тяготящих заодно и сердце. Места, в котором Трей научился неизмеримому количеству вещей, в котором он делал первые шаги карьеры, в котором нашёл ту самую Москву, его «Москву», по которой скучал, больше не стало. Теперь она была с ним — Рома ею и являлся. В том городе Стефан больше всего любил именно его. И смех, и улыбку, и глаза, и стан, и непринуждённость, лёгкость, умение ворваться в жизнь именно тогда, когда этого хотелось больше всего… Теперь же Державин сам нуждался в помощи. Нуждался, но до сих пор не говорил об этом прямо — всё молчал, прильнув к нему покрепче и вскоре обмякнув, не в силах более сохранять напряжение. Через каждое его редкое движение чувствовалась боль, то, как ему было тяжело. Лагерь… оказался совсем не тем, что представлял Трей. Да, естественно, он понимал, что там никому не было хорошо, но чтобы… настолько ужасно… нет, это было невообразимо. А сама война, пули, летящие над головой, от одного представления которых делалось не по себе, казалась ещё более страшной. Ещё ни в одной книге, ни в одном фильме он не слышал настолько красочного описания происходящего ужаса… На месте Ромы он наверняка бы уже умер: быть может, в траншеях, может, в поезде, а может среди проволок и лающих собак. Стефан побоялся бы рискнуть. А впрочем, он был бы бесполезен — место нашлось бы ему только среди пепла. Пепла… в ту же секунду скрутило живот, поджало диафрагму, и он еле слышно вдохнул, представляя перед собой эти ужасные картины. Воображение рисовало их в полной яркости красок — от этого начинало тошнить, а потому разум силился фокусироваться на чём-то ином. На касаниях, тепле душевном, но, Боже, как же это было трудно… ведь одежда Державина пропахла насквозь этой жуткой гарью. От осознания тех бесчеловечных поступков, которые совершал отец, ненависть к нему возрастала до предела. Трей не думал, что он был настолько жестоким и чёрствым человеком, но знал, что Первая Мировая оставила на нём неизгладимый след, но чтоб… вновь ввязаться в это… так ещё и подвергать людей более жестоким пыткам… нет, уму не постижимо! Как! Как он мог убивать, по-настоящему лишать людей самого драгоценного, что у них было? Не только жизни, но и свободы?.. Среди всего потока печальных новостей радовало лишь то, что Рома осмелился… рассказать. Рассказать обо всём, что царапало душу, с аппетитом выгрызало в ней дыры. И, несомненно, приносило счастье его присутствие рядом. Осязание его маленького, словно потухшего тепла, этого тусклого света, непомерно угасшего в неистовой буре. Державин и сам будто весь потускнел, весь сжался от боли, осунулся от голода, и на его лице не было больше лучезарной улыбки — только выражение скорби и неизмеримой печали. Он снова не мог скрыть слёз, ведь их накопилось слишком много… столько, сколько бы хватило на всю жизнь. Трей тоже… в моменты щепетильного повествования пытался из последних сил, теперь же пребывая в состоянии, которое обычно наступало после шока — тягостное смятение и задумчивость, словно он сам проживал каждую секунду рассказа Ромы. Но во всех красках… Стефан никогда не смог бы этого представить. Единственное, что он был в силах сделать — постараться понять и помочь любым способом. Тишина, почти гудящая, плавно прервалась слабым шорохом: Трей аккуратно отпрянул от него, обведя тревожным взглядом. В горле пересохло, и даже если бы он захотел что-то сказать, то у него бы этого не получилось. Рома, как только встретился с ним взором, тотчас же приподнял свои руки к лицу, утирая любую влажность. До последнего он не желал, чтобы Стефан видел его слёзы, чтобы не переживал за него, ведь… сейчас Державин, кажется, приносил ему одни лишь неприятности и душевную боль. Никогда ранее у него не возникало подобных мыслей, да и Трей, впрочем, не давал для них повода, разве что иногда. Но сейчас… когда Рома оказался слишком уязвим, глядел в беспомощности и неком ожидании худшего ему в глаза, хотелось избавить Стефана от такой обузы, как он. Зачем, ну зачем Трей помогал ему? По старой дружбе? Вопросы звучали для самого себя в каком-то роде даже глупо, ведь Державин, оказавшись на его месте, сделал бы ровно то же самое, не промедлив и секунды. Относился бы к нему с таким трепетом и лаской, как никогда ранее… — …Я принёс тебе поесть, — вдруг деликатно возникло из безмолвия. Трей сглотнул, оборачиваясь на другую половину постели и дотягиваясь до блюдца, которое он там оставил. Подхватывая его рукой, он вернулся в первичное положение, делая это так аккуратно и медленно, точно своими движениями мог бы нечаянно ранить Рому. — …Возьми. Державин, малость опешив, сквозь боль приподнялся на подушке и бросил на Стефана неуверенный взгляд исподлобья. Он сперва не потянул руки к еде, пусть и желудок болел, адски поджимаясь от одного только вида тарелки. Рома точно проверял: можно ли? Взаправду ли это? — Пожалуйста, бери. Ты же голоден… — Трей протянул ему блюдце уже более настойчиво, но в меру — только тогда Рома взял тарелку своими подрагивающими руками, умещаясь с ней поудобнее. От сердца сразу отлегло, и Стефан тотчас притих, наблюдая за Державиным. Рома, сначала боязливо, а после уже более уверенно, стал есть. Он торопился, сам не зная, почему. Наверно, эта беглость вошла в привычку, ведь если бы он не успевал поживиться чем-то со склада — всё, его бы сдал первый же вошедший туда. Делать это ему всегда было совестно, но иначе… иначе стало бы в разы хуже. По сравнению с другими он выглядел более здоровым, более крепким, да и… всё ещё как-то по-человечески. Если бы не эта лагерная работа, если бы не остатки пищи, то его наверняка бы уже не было в живых. — Ты не торопись… отец уже уехал, а остальные спят, — вновь сказал Трей из тишины, а на лице в начале фразы скользнула мягкая улыбка, тотчас же сошедшая на нет. Он всё не отводил от него своих глаз, боясь лишний раз и пошевелиться. Стефан внимал каждому его поверхностному вдоху, движению подрагивающей руки и всякой перемене выражения его лица, точно восстанавливая его прошлый портрет… смеющийся, полный жизни. Его глаза порой так блестели, что казалось, будто эта искра вселялась в каждого, кто в них смотрел. А сейчас… Сейчас Стефан не мог поверить, что эта война, эта ненависть смогла так сломать человека, ради которого он ждал… так долго. И ждал бы больше, если бы пришлось: десять, двадцать лет — совсем не важно… лишь бы он в конце концов оказался рядом. Но всё же… Рома, где-то в глубине души, хранил всё ту же лучезарность, что прежде. Как ни крути, он даже сейчас… был куда честнее и искреннее, чем Стефан. А он? Что Трей дал взамен? Взамен на всю эту безвозмездную помощь и доброту?.. Два куска хлеба и временный покой?.. В живот вдруг ударило внезапное чувство вины. Оно с силой засвербело там, медленно и тягостно поднимаясь к самому горлу, точно слова сами лезли наружу. Свои «рассказы», которые он ранее предпочитал сохранять в секрете, следовали с ними бок о бок. Всё это время он молчал о семье, об отце, о чём-то, что хоть как-то связывало его с Германией. Боялся, что Рома отвергнул бы из-за непосильной тяжести ситуации… нет, Рома бы всё понял. И именно поэтому не хотелось ни о чём говорить: он не хотел его утруждать. В жизни всегда выходило так, что Стефан говорил, а его не слушали. Потому-то он и принял оборонительную позицию, как только познакомился с Державиным, а после, конечно, напряжение спало, но… он попросту упустил момент. Трей не желал казаться каким-то… слабым в его представлении. Не хотел «ныть» о том, чего уже было не исправить. Да и зачем было Роме знать о том, что Стефана всё ещё тревожили детские обиды? Ему что, было с пятнадцать, чтобы всё ещё о них помнить? Как бы скоро стало и не тридцать, а от единого упоминания семьи всё ещё портилось настроение. Не пора ли было уже… всецело довериться Роме, как он доверился ему сейчас? Будучи уязвимым, слабым, нуждающимся в помощи, он наконец открыл Стефану свои переживания, о которых в Москве тот лишь восклицал так: «пустяки». — …Слушай, я… — уведя свой взгляд в серый пол, а после стрельнув им обратно на Державина, он неловко промялся на месте и подался к нему чуть вперёд. — …Ты прости меня, что умалчивал обо всём… этом. О доме, сестре… отце. Покуда Стефан собирался с мыслями, Рома поставил на поверхность койки уже пустое блюдце, не оставив там и крошки. Как же было хорошо… когда желудок болел меньше, чем обычно. Он мог чувствовать, как даже появилась лёгкая, ненавязчивая тошнота, но сейчас… ей стоило только радоваться. Державин, слабо утирая своё лицо ладонью, тотчас же устремил свой взгляд, полный благодарности за всё, в сторону Трея, вздёрнув брови чуть вверх. А ведь Стефан… и вправду ничего не говорил, как бы Рома ни спрашивал. Он всегда старался подходить с разных тем, но всё это было тщетно. И теперь… Трей извинялся за то, что не был готов об этом говорить? Да, конечно, было малость обидно в те моменты, когда он это скрывал, однако… ему не стоило. Совсем не стоило в этом каяться. — …Теперь… кажется, я понимаю, почему ты не хотел рассказывать. Сердце вмиг потянуло, стоило Трею завидеть, как Рома потупил свой взгляд в сторону и свёл брови к переносице, явно что-то вспоминая… что-то неприятное — он имел в виду не это! — …Ох, нет, всё сложнее, я… я не знал о работе отца. Я думал, что он… ну… просто военный, да кто угодно, но не… не… — …Комендант? — Да. Мне жаль, так жаль… если б я только знал… и если бы мне только удалось рассказать обо всём ещё до начала войны… Обо всём, почему я держал это в секрете. Я просто… не думал, что тебе было бы интересно это слушать. И я не желал того, чтобы ты меня жалел. Эти слова были куда больнее, чем удар по раненому месту. — …Нет. Я же… я же всегда говорил тебе, что ты можешь рассказать мне всё. Я, конечно… понимал, что тебе это тяжело даётся, но надеялся, что ты… ну… когда-нибудь бы сказал… Мне порой казалось, будто ты просто не доверял мне настолько, чтобы рассказать что-то вправду сокровенное. — Нет! Я всегда верил, Рома, клянусь… — …Хорошо. И ты, вроде бы… делился со мной многими вещами, но в то же время многое и умалчивал. Но я не злюсь, нет. — …Прости, пожалуйста… — Стефан силился дополнить его слова, возникая посреди них резко и неожиданно, и Державин относился к этому с пониманием, попросту глядя на него в том тоне, по которому всё становилось ясно и без лишних высказываний. — Прости меня за всё… Я не могу поверить, что он… взаправду убивал людей. Издевался… А это… это сделал он? — Нет, нет… — Трей мягко дотронулся самыми кончиками пальцев до его бока, а Рома машинально отпрянул, аккуратно прижав больное место своей рукой. — Лагерфюреру не до такого… разве что его псам. — …Что? Псам? — …Я так выражаюсь… с Серёжей придумали, что главный — Серый… отец твой, а остальные — волки поменьше… Вместе с Серёгой они не были настолько… — он тягостно сглотнул, а на его усталых глазах вновь блеснула печаль, — страшны. А это меня так… один солдат… Обычное дело. Державин слабо прикрыл свои глаза и прильнул головой обратно на подушку: долго говорить ему было тяжело, ведь на это требовалось много воздуха, которого в лёгких… всё никак не хватало. Хотелось расправить их, перестать дышать поверхностно, но это наверняка бы стоило приступа кашля и жуткой боли. Сердце могло лишь рваться на части от слов Ромы — Стефан опустил взгляд вниз, сгибая брови в сожалении. Ему бы хотелось… что-нибудь предпринять. Найти этого чёртового садиста и дать по заслугам, но… как? Солдат делал то, что ему сказали. Следовал тем правдам, в которые верил. И они у него с отцом были одни — оставалось только злостно скалить зубы в полной беспомощности. — «Обычное»? — вдруг переспросил он, взметнув обратно на него свои глаза. — …То есть, они… поступали так с каждым? — …Да. — Невообразимо… — Стефан с досадой выдохнул, еле проводя своей ладонью по рукаву измятой рубашки Ромы, словно этим он желал показать, что ему было далеко не всё равно. — А нам говорили… «в лагерях всё не так плохо». Говорили, что с пленными обращаются цивильно. Я… я сам уже успел убедиться в обратном, но… не думал, что всё было настолько бесчеловечно. Что людей… да в топки. Державин лишь слабо кивнул головой, однако сделал это почти незаметно — не хотелось сознаваться даже перед собой в том, что все слова Стефана являлись чистой правдой. Всё это теперь начало казаться не обыденностью, а кошмаром, в который его могли вернуть в любой момент. — Рома, скажи… часто ли тебе приходилось такое терпеть? — …Наверно, — он вновь увёл свой взгляд прочь, ведь говорить о таком было стыдно. Стыдно, неясно, отчего. — …Сильно… били? — Терпимо. — …Я не медик, но… я могу посмотреть, как-то помочь, — Трей всё пытался посмотреть ему в глаза, перевести его внимание на себя, донести, что он желал ему лишь лучшего, никак не хотел сделать больно. Когда Рома наконец глянул на него в ответ, по всему сердцу прошлась небольшая пунктирная дрожь, заставляющая сильнее сжать свою ладонь на всё том же рукаве полосатой робы. Нужно было как-нибудь… уломать отца дать ему чистую одежду. — Не нужно… — …Как? Нет, Рома, давай я всё-таки… Трей укрепил свою хватку на его запястье, в бушующих эмоциях подаваясь чуть вперёд и нечаянно задевая рукав — взгляд тут же остановился чуть выше собственной ладони. Цифры, навсегда отпечатавшиеся на его коже, сначала будто померещились, но стоило Державину одёрнуть свою руку прочь, так осознание того, что всё это было реально, ударило в голову. — Не хочу, чтобы ты… всё это видел. И думал об этом. В сердце вновь вонзилось нечто острое, очередной кинжал. Рома рассказал обо всём, кроме… этого. Кроме подробностей тех жутких вещей, которые с ним творили немцы, вероятно, чтобы Трей не переживал за него, но его всё равно выдала действительность. За Державина стало ещё больнее. Настолько, что хотелось попросту взять эту искалеченную, вероятно, чем-то горячим, руку и никогда более не отпускать. Хотелось залечить все его раны, а если бы и не удалось, то Стефан бы попросту их принял. Принял как… неотъемлемую его часть. — А я хочу, чтобы ты был здоров. И остался жив. Кто знает, какие там у тебя… «пустяки», — Стефан сказал это куда твёрже и настойчивее, чем что-либо до, оттого вдруг выпрямляясь. В воздухе воцарилось молчание, и ему хватило пары секунд, чтобы вновь малость обмякнуть, ведь Трей… физически не мог позволить себе быть с ним строгим. Это — не оркестр. — Пожалуйста… я… попросту боюсь за тебе. Тебя, чёрт побери… В смысле, не тебя, а… «тебя», нет… Господи. Ему стало до жути неловко от собственного неудачного исправления, которое обрушило всю искренность момента, и стыд заставил его увести взгляд в сторону. Но Державина это… только заставило улыбнуться. Слабо, устало, почти незаметно, но так тепло и… непривычно для самого же себя. Однако было приятно знать, что некоторые вещи оставались неизменными. — …Ты никогда не умел ругаться впопад, знаешь… но оттого было так смешно. И ты, я вижу, не отступишься… Выражение лица Стефана в ту же секунду сменилось на одновременно и печальное, и счастливое — в голову полезли воспоминания былых дней, но для этого сейчас не находилось времени. Рома не остался там, позади. Он лежал прямо здесь, и медлить Трей не желал. — Позволишь? Державин, всё ещё тая сомнения в своём взгляде, наконец кратко кивнул. И в этот момент с плеч будто упала часть груза, невидимого, но невероятно тяжёлого. Словно Стефан взвалил его на себя… — Сможешь дойти до гостиной?.. — вдруг спросил он, точно вспоминая. — Там светлее, да и удобнее. — Смогу. Роман хотел было начинать подниматься, заранее сжавшись всем телом в ожидании боли, но Трей опять подставил ему своё плечо, помогая встать на ноги через некоторые усилия. Он даже и представить не мог, как же Державину пришлось тяжёло… так ещё и с повреждённой грудной клеткой. Собственные догадки остановились на переломе ребёр — Стефан пока не мог сказать точно, но раз у него, бедного, саднило всё до такой степени, что ему даже дышать было больно… однозначно стоило предпринять хоть что-то. Трей, приготовившись идти, хотел было дотронуться до его плеча, но лишь сжал свою руку и опустил её вниз. Наверно… его касания и так уже успели досадить — от самого себя было стыдно, и пока те шли к диванам сквозь комнаты дома, голова опять начинала бурлеть. Не могло ли всё это показаться Державину странным? Являлось ли то, как Стефан брал его за руку, время от времени оглаживал, точно жалея, как глядел ему глубоко в глаза, нормальным для него? У Трея этот вопрос вызывал лёгкое головокружение, а потому тщательно обдумывать каждую деталь он не мог. Знал только, что любил его до невозможности и у него этого не получалось скрывать, хотя наверняка было нужно. Взаимность — то, о чём он даже не смел думать. А Роман, следуя за ним в размеренном темпе шага, размышлял о том же: он списывал всё чрезмерно ласковое поведение Трея на тоску по старому другу, на желание помочь, а то, как его самого тянуло к Стефану, словно магнитом — на долгожданное ощущение безопасности. Но, как ни крути, сердце не могло перестать рваться на части. Какая-то невесомая, еле ощутимая боль, всякий раз колола внутри, стоило Державину только посмотреть на него. И то были совсем не рёбра… Рома совсем перестал себя понимать — он считал, что хуже уже быть не могло, но… те самые странные ощущения, которые он испытывал при каждой встрече с ним в Москве, вернулись вместе с самим Стефаном. Когда они были далеко друг от друга, Державин почти не задумывался об этом — ему было как-то легко, а мысли о друге лишь растили тепло в душе, однако теперь… о, нет. Всё вновь запуталось, и ему становилось сложнее дышать рядом с ним, сложнее стоять ровно на ногах и сложнее не думать о нём. Не думать так, как казалось неправильным. Но… «как» конкретно, он не желал признаваться даже в собственных мыслях, а потому намеренно оставлял себя в неведение. Так… все обстоятельства начинали казаться менее трудными и витиеватыми. Упрощение, в его случае — единственный способ выжить. — Присядь здесь, — доведя Рому прямиком до дивана, Стефан бросил на него беглый взгляд, а после, прямо на ходу, добавил краткое «сейчас вернусь». Все его жесты были полны спешки, и он вскоре скрылся из виду, пойдя в сторону кухни. Державин же ещё с несколько секунд смотрел ему вслед, пытаясь понять по тихим звукам его шагов или мелким стукам, скрипам шкафчиков, что же он делал и как скоро бы вернулся, ведь стоять одному посреди этой огромной гостиной… было до ужаса непривычно и в какой-то мере жутко. Цепляясь рукой за свой бок, Роман боялся садиться, пусть ему никто и не запрещал. Всё здесь было чужим и пугающим: высокие потолки, гладкий пол, кресла, в которых наверняка когда-то сидел и лагерфюрер, чёрный рояль, стоящий посреди помещения. Лишь инструмент, оказавшийся в доме коменданта как-то невпопад, находящийся как-то отрешённо от остальной утвари, не вызывал давящих чувств. Разве что интерес: он принадлежал Стефану? И вдруг в груди защемила тоска. Ах, как бы ему хотелось вновь увидеть то, как Трей стоял перед ним, перед оркестром с палочкой в руках, как бы взмахивал ею, как бы хотелось услышать стройную музыку, которой руководил бы он, а не… какой-то солдат без музыкального образования. Своя больная, хромающая на пару струн скрипка, уже не издавала тех звуков, которые могла пропевать всего какие-то… шесть месяцев назад. А то и… больше. После того, как Стефан уехал, музыка, в целом, перестала приносить такие яркие эмоции, как с ним. Его, с такой концентрацией читающего ноты с пюпитра, не хватало на сцене. Не хватало его дирижирования и в лагере. Просто… не хватало его. Именно его. Державин уже успел вообразить его за этим самым роялем к тому времени, как Трей неслышно вышел из кухни, направляясь к нему. Мысль тотчас же развеялась, и он машинально напрягся, глядя на него, несущего в руках бинты, ножницы и спирт, в ожидании. А в ожидании чего — сам не знал. Между ними воцарилось секундное молчание, в котором Стефан лишь выдохнул с неким сочувствием. — Рома, ты… всё же сядь. Державин, виновато уведя взгляд в пол, будто опомнился только сейчас. Он и сам перестал замечать, как бездействовал в те моменты, в которых ему была дозволена свобода. Хоть малейшая… Было просто страшно ошибиться — Роман слишком привык к приказам, точно «выключив» свою волю. Осталось только нащупать тумблер, чтобы она вновь заработала. И Державин всё-таки сел, неловко поджимая ладонью бок, а Стефан уместился рядом, на самом краю. Он уложил подле себя бинт, сбоку — ножницы, а бутылку спирта с глухим стуком поставил на пол — она, в самом деле, вряд ли бы пригодилась. Трей взял её так, на худший случай. Стефан притих, глядя то ему в лицо, то в сторону, словно приготавливался что-то сказать. В горле у него стоял ком, а нога нервно дёргалась вверх-вниз. — Давай я… посмотрю? Ушиб это или перелом. Заодно, может, перемотаю тебе… — он взял в руки рулон бинта, принимаясь ощупывать его от волнения и внезапно нашедшего на него стыда. Как бы он ни старался, как бы ни пытался быть серьёзнее и как бы ни ругал себя, Трей вряд ли бы смог его унять. Державин неловко пересёкся с ним взглядом, тотчас же стреляя глазами в пол. Не хотелось, чтобы Стефан видел его таким — побитым, израненным и худым, как дворнягу. Не хотелось, чтобы он тратил на него свои силы. Да и… в общем-то, было стыдно. Ну почему?.. Однако Державин понимал: рану нельзя было оставлять просто так. — …Да, конечно, — всё ещё не поднимая своих глаз, Роман потянулся к верхней пуговице полосатой робы своими подрагивающими пальцами, с трудом расстёгивая её. Он вновь торопился, не желая, чтобы эти неловкие паузы продолжались. — …А тот рояль, это… на нём играешь ты? — вдруг, начиная тихо и робко, спросил Державин. Он малость запнулся в собственных словах, пытаясь расправиться с остальными пуговицами и заодно с неуместно нахлынувшими эмоциями. При медиках ведь всё было нормально, а при Стефане — всё, можно было тушить свет, а он сбежал бы под покровом темноты. Трей же всё это время глядел как раз в сторону инструмента, пытаясь затеряться в иных думах. — Ах, этот, нет… Раньше он был моим, но теперь на нём играет Софи, моя сестра. Не самые приятные воспоминания, если быть честным… — Стефан неловко усмехнулся, а Державин лишь покивал ему в знак того, что понял. Ему хотелось бы сказать что-то ещё, однако Трей его опередил. — …Знаешь, в моей жизни тоже всё… очень изменилось. Я больше не… как бы сказать, не связан с музыкой. — Чего?.. Как? — такая новость для Романа была равноценна той, что принёс когда-то вместе с собой Сергей. Но воспринимал он уже такое… куда легче и проще: жизнь научила не зацикливаться на вещах. Трей тоскливо выдохнул, всё же поворачиваясь к нему лицом. Не хотелось вспоминать случившегося, иначе паранойя, которую ему привил Август, разрослась бы в своих масштабах. Но в то же время было нельзя оставлять Рому в неведении — он этого не заслуживал. — Поначалу отец отыскал для меня место в Нюрнбергской филармонии, но вышло так, что… я больше не мог там работать. Один человек, которого я посчитал другом, не желал мне хорошего. И… из-за моих анти-нацистских взглядов, которые я по ошибке ему слегка открыл, из-за… кое-какого письма, он стал угрожать мне гестапо, расстрелом — в общем, всё покатилось по наклонной. — Расстрелом?.. Вот же сволочь. С какого такого чёрта тебя могли бы к такому приговорить... — …Причина есть. И её им было бы достаточно. Державин хотел было вопросить и дальше, но не стал. По расплывчатости слов Стефана было ясно, что он не слишком желал это обсуждать. Между ними вновь возникла тишина, и в ней Роман снял с себя полосатую рубашку, отложив её в сторону. Он подсогнулся вперёд, пытаясь закрыть свои ссадины руками, тревожно оглядывая окружение, словно выжидая чего-то. — Мне жаль, что так вышло. Тебе же… так дорога музыка, и ты посвятил ей всю свою жизнь, а теперь… А теперь? — Теперь… — Трей мельком глянул на него, пододвигаясь чуть ближе, — всё иначе. Я читаю письма таких же, как и я, и мне велено докладывать о всяческих подозрениях. Самая гнусная работа… — …Н-да уж, никому такого не пожелаю… А как же, других вариантов не было? Стефан выпрямился на месте, наконец имея шанс осмотреть Державина на предмет ранений, пока тот глядел куда-то в пол. Его руки, скрещенные на груди, неудобно закрывали главный ушиб, но скорее всего… перелом. — Отец не допустил бы меня к оружию, так что… по причине того, что я владею языками, он решил поместить меня именно на такую должность, — вновь уведя свой взор в сторону, Стефан малость покивал, в итоге продлевая молчание после своих слов. — …Рома, убери руки, пожалуйста, иначе я не подберусь… Державин совсем незаметно дрогнул от его слов, делая всё так, как говорил Стефан, пусть и совсем не хотелось показывать ему свои ссадины, шрамы, синяки… Он оперся об спинку дивана, упираясь ладонями в мягкую поверхность. В такую, в которую, по ощущениям, можно было вовсе провалиться — Державин совсем отвык от удобств да и от многого другого… тоже. Почему-то именно сейчас в груди ёкнуло оттого, что Трей назвал его по имени. Он уже делал так, но Державин смог по-настоящему обратить на это внимание только сейчас, в очередной тяжёлой тишине. Ни в самую «первую» встречу, ни в моменты душевных болей, ему не удавалось как следует вдуматься в факт того, что его… называли так… Ласково, нежно, не порядковым номером, а «Ромой». Это сразу напоминало канувшие в пропасть времени дни и в какой-то мере лечило его бедную душу. Он слишком свыкся с этим треклятым «53162», вбитым и в память, и в тело до конца дней: от одного только взгляда на свою руку, теперь оголённую, в то место, где виднелся заживший шрам с этими цифрами, вмиг вспоминался немецкий говор, крики, лай собак, какой-нибудь резкий удар исподтишка… А потому, не желая думать об этом, вновь воспроизводить в памяти тот ужас, что ему пришлось пережить, Державин убрал руку за свою спину. Пока в поле его зрения были следы тяжёлого прошлого, ад бы продолжался не наяву, а в его голове. «В голове»… Кажется, когда-то до войны — те дни словно были десятки лет назад, — Роман читал о людях, вернувшихся с Первой Мировой совсем не такими, какими они уходили на фронт. Какая-то медицинская статья в, скорее всего, газете, говорила об их удручающем состоянии, в которое даже и не верилось: воспоминания шли за ними по пятам, будто являясь перед глазами снова. То, как стреляли, то, как всё взрывалось, то, как они впервые увидели танки, и Державин, будучи беспечным дураком — так он теперь называл себя прошлого, — не верил в это, ведь в других источниках всё преподносилось крайне победоносно и… героически. Взять любую советскую книгу в руки, которую допускали к массовой продаже — всё было как-то скомкано, кратко, и никто особо не страдал. Других источников, кроме воспоминаний самих людей, не было. Вот, к примеру, Гуров… да, он, незаметный с уходом Стефана, рассказывал совсем не то, что было легко слушать. Потому Державин… и не слушал, не верил. Но теперь он не просто верил. Он стал бояться, что всё, написанное про этих «немногочисленных трусов», как их называла пресса, теперь происходило с ним. Однако не стоило делать ранних суждений… Вдруг что-то звонко прогремело по полу, стоило Стефану двинуться ближе — Державина тотчас же всего передёрнуло, сердце на секунду словно остановилось, в голове стрельнуло, и он вжался в спинку дивана что было мочи, следом хватаясь от боли резкого вдоха за бок. В этой тишине, резко прерванной громким стуком, он почему-то сохранял повышенную бдительность, будто кто-то вот-вот бы встревожил их покой. Он теперь… всегда был наготове — не только сейчас. Трей испугался не меньше — нет, не звука, а реакции Ромы. Он нечаянно задел ногой бутылку спирта, ранее поставленную вниз. Растерянно и боязно глядя на Державина, Стефан аккуратно поднял её, а после убрал подальше от себя. — …Извини, я не хотел. Я не специально, — Трей виновато поджал губы, теперь переживая о том, как стоило к нему подступиться. К сжавшемуся, напуганному «пустяком», который Стефан не считал таковым. — …Ты чего? С уст Ромы вдруг соскользнул нервный смешок — реакция на потрясения, большие и маленькие, у него оставалась всё той же. Но всё выражение его лица невесомо подрагивало от боли, вскоре утихшей почти до нуля. Державин выдохнул и вновь убрал свои руки прочь с торса, усаживаясь удобнее. — …Меня что-то… трясет немного. Совсем уже свихнулся, наверно… — тихо проговорил он, так и не смея глядеть Стефану в глаза. А последний же деликатно придвинулся ближе, начиная разматывать бинт. Теперь появился шанс осмотреть Державина намного лучше, чем во всё время до: прямо на том месте, за которое Рома часто хватался, на рёбрах, видных сквозь кожу при его неровных вдохах, кляксой чернел синяк. На другом же боку, совсем с краю, белой полосой виднелся заживший шрам, такой, будто по плоти полоснули чем-то острым. А остальное — по мелочи… Сердце неестественно сжималось в груди от одного лишь его измученного вида, и Стефан хотел бы посочувствовать, сказать что-то, что смягчило бы все боли, но… всё, что приходило в голову, казалось либо чересчур приторным, либо слишком сухим. Трей прекрасно знал, что не смог бы выразить все свои переживания в словах, не смог бы показать, насколько ему было важно благополучие Державина, ведь все мысли вмиг стопорились в голове перед страхом сделать что-то не так. Но он всё старался: — Не свихнулся, — кинув краткий взгляд ему в лицо, вдруг проговорил Стефан, тут же сглатывая. — …Знаешь, я… наверно, не смог бы пережить того, что пережил ты. Ты сильный. Сильнее всех, кого я когда-либо знал. Трей тяжко выдохнул, а после размотал нужную длину бинта, опробовав его руками на прочность. Однако он остановился, уложив ткань на коленях, покуда Роман замер так, будто если бы шевельнулся — это всё бы тотчас испарилось, как мираж. — Тебе наверняка было невыносимо больно, — Стефан на секунду словно выпал из своего обычного напряжённого состояния, неловко потянувшись рукой к нему, указывая ладонью на раны, но не касаясь. — И мне кажется, что я тоже… в этом всём виноват. Что я записан в те же ряды садистов и убийц, которые обошлись с тобой… так. — …Нет, ты не один из них, — Державин хотел было деликатно отодвинуть его руку прочь, однако почему-то не стал, только больше вжавшись в диван. — Я всегда говорил ребятам, что ты другой. Когда объявили… о начале войны, я убедил всех, что ты никогда бы нас не предал, пусть и уехал к себе домой… Мне… мне было тяжело верить во всё это после того, как… Роман опустил свой взгляд вниз, а после, жалостливо сглатывая, указал своей рукой на шрам сбоку. — Немец, которого я заколол штыком, оставил мне это. Я видел, видел то, какая ненависть была написана на его лице. А эти люди, которых приказали стрелять без разбора, ведь тоже… хотели жить. Я не желал убивать, никогда… никого. Но мне пришлось, — он снова ненадолго умолк, глядя в сторону, в пустоту, словно воспроизводя все ужасы перед собой. — В окопах мне повезло, а вот дальше… даже говорить бессмысленно. Ты и так всё видишь. Державин опустил голову вниз, наблюдая то, как Трей вновь потянулся ближе — всё внутри сжалось, вызывая не то боль, не то тёплую волну, всецело накрывшую его. — …Я… ты не имеешь понятия, как мне жаль. У тебя не было иного выбора, Ром, и ты… сделал всё, что было в твоих силах. А я хочу сделать всё, что в моих, чтобы ты больше… не голодал, не унижался, не винил себя ни в чём, Боже… чтобы тебе не пришлось чувствовать этот невыносимый груз… — …Спасибо, — он слабо и жалостливо улыбнулся, ненароком встречаясь взглядом с Треем. От этого вмиг в какой-то мере стало плохо, а его всего шатнуло в сторону, но отводить свой взор прочь Державин не стал. С каждым следующим моментом тишины нарастало и ощущение некой неправильности — её совсем не хотелось прекращать. Ещё никогда Стефан не смотрел ему в глаза… таким образом. Трей на сущую секунду словно ненарочно открыл ему свою душу, но стоило только задуматься об этом чуть крепче, глянуть туда и попытаться прочесть хоть что-то из этого тёплого и в то же время тоскливого взора, он вмиг оборвал эту мимолётное переплетение взглядов, которое начинало казаться чересчур странным. Стефан увёл свой взор обратно на бинт, а после на свою руку, всё ещё неловко висевшую в воздухе около Державина. — Я немного надавлю на ушиб, ладно?.. — вдруг спросил он, окончательно разбивая уникальность момента иной темой. Стоило отвести от этой нелепости внимание, ведь в груди стал разрастаться страх того, что Рома смог распознать каждую его мысль, каждое его переживание, терзавшее в дни разлуки, каждое слово того чёртового письма… через этот глупый взгляд. — Да, конечно… Державин слабо кивнул, как бы разрешая Трею сделать то, что было нужно. Стефан ещё немного двинул рукой — его пальцы еле коснулись кожи, так аккуратно, словно он боялся навредить, и он, следя за каждым своим движением, нашёл самый центр раны. — Сделай глубокий вдох, хорошо? Настолько, насколько можешь. И Рома сделал, жмурясь от боли, в которую добавилось и уже более чёткое касание Стефана — он совсем слабо надавил на его грудную клетку в том месте, где и без того было видно некую кривизну из-за худобы, бугорок, еле выпирающий из всего ровного ряда костей. Трей чуть ли не каждую секунду перепроверял состояние Державина своим взглядом, вскоре убрав руки обратно к бинту. — Всё-таки перелом, как я и думал. Ушибы так не болят. Похоже, пострадало только одно ребро, но это предположения. Я же не медик… — …Сукин сын… — вдруг выругался сквозь зубы Рома, отходя от колющих ощущений. А оскорбление, между прочим, было адресовано Хансу — виновнику этой мучительной травмы. Но Стефан как-то подозрительно умолк, ненароком подумав, что это было сказано ему. Кто же знал, вдруг он сделал Роме… ну очень больно? — Кто?.. — Ах, да… солдат, который ко мне сапогом приложился. Я не тебе, Фени, не… — он затих, а в глазах его что-то незаметно блеснуло. — Извини… Так странно звать тебя, как раньше. Трей тотчас же ошарашено взметнул на него свой взгляд, будто ему что-то послышалось: Рома сказал всё так… как говорил в мае… без войны, когда казалось, что жизнь только приобретала свои яркие краски. Сказал он всё легко, без усталости, мягко, с теплом, словно на момент вернувшись в своё прежнее состояние, ещё не сломленное всем, что с ним приключилось. «Фени». Просто, лаконично и в какой-то мере даже приторно, но то нравилось — «Фени». От этого Трей невольно порумянел, сию же секунду пряча взгляд в этом несчастном бинте, который он всё ещё перебирал в руках. Его словно окунули в прежнюю жизнь, в тёплые вечера, в изогнутые улочки, в эту беззаботную пору. И выныривать он… совсем не хотел. — …Не извиняйся, меня наоборот… приятно. То есть мне, мне… — он поправил себя шёпотом, слабо улыбнувшись пустоте. Его ласковый тон заставил и Державина в какой-то мере размякнуть, и он облокотился спиной на диван до конца. — Да? — …Да. — Я, если честно… вообще не думал, что ты бы запомнил нечто настолько незначительное. Не обратил бы внимание, все дела… Трей глянул на него в искреннем непонимании. Ах, если бы Державин только понимал, насколько это короткое слово было дорого Стефану… — …Для меня ни одно мгновение с тобой не было незначительным, — вырвалось вдруг из уст Стефана, и он тут же потупил взгляд вниз. Трей совсем, кажется, перестал понимать, что нёс, нервно перебирая уже изрядно потрепавшийся бинт, скручивая и расправляя его снова. Рома замер, ощущая, как что-то теплое и щемящее разлилось в его груди поверх всех тревог. Он хотел было сказать что-то столь же личное, откровенное в ответ, но всякая его мысль была оборвана тихим: «ладно, хватит болтовни». Стефан вдруг тряхнул головой, хватаясь за бинт с более серьёзным видом. Его пальцы всё ещё нервно перебирали ткань, но теперь движения стали точнее, будто он нашёл точку опоры в этом простом действии. — Сделай, пожалуйста, сильный выдох… Трей сказал — Рома тут же сделал, чувствуя, как грудная клетка опять сжималась в болевых ощущениях. Стефан же, вновь проверяя бинт на прочность, теперь поднёс его к торсу Державина. Он одним движением аккуратно отодвинул его от спинки дивана, совершая вокруг него первый виток. — Не туго? Державин напряжённо стиснул зубы, помотав головой, как бы показывая, что за него не стоило бояться. Но Трей, внимательно наблюдая за ним, всё же ослабил натяжение. Его руки двигались методично, ровно, пусть и имели частое свойство дрожать, обматывая грудную клетку очередными витками, только усиливающими сдавливающую всё внутри боль. Рома молчал, почти не дыша — казалось, будто бинт не позволял этого сделать. И если бы он только попытался, то… тело пронзили бы ещё более ужасные ощущения, чем в тот момент, когда ему в поддых прилетел тяжёлый кирзовый сапог. Сейчас в некоторой мере даже было более волнительно — он не знал отчего, и просто продолжал сидеть смирно, хотя внутри него боль, вгрызающаяся в кости, вела битву с неким трепетом, возрастающим всякий раз, когда Державин мелькал взглядом на Трея, когда следил за руками. — Потерпи ещё немного, — сказал между делом он, аккуратно закрепляя край бинта и параллельно натягивая ткань чуть сильнее, чтобы разрезать её ножницами, которые он ловко подхватил с поверхности дивана — Рома в тот момент задержал дыхание, жмурясь от колкости в рёбрах, словно начавшей пульсировать. Совсем скоро Стефан отсел от него прочь, убрал руки, а давление на грудной клетке осталось почти прежним — только теперь Державин разрешил себе вдохнуть, чувствуя, как бинт малость этому препятствовал. — Нормально? — встревоженно вопросил Трей, заглядываясь ему в глаза в поисках ответа. — …Да, да. В самый раз. Спасибо… — Державин вдруг умолк, подбирая слова, — …Ф-Фени, спасибо. Мне, кажется, легче, но я пока не смогу… ничего понять до конца. Стефан не мог сдержать своей улыбки, позволяя себе лишь её слабое проявление. Он вновь увёл взгляд в сторону, а после хмыкнул себе под нос без звука, только воздухом. — Завтра поменяем. Да и… надо бы привести тебя в порядок. До конца, имею в виду, — Трей кратко приподнял полосатую рубашку Ромы, лежащую на диване, тем самым придвигая её к нему, чтобы он не медлил с прикрытием бинта. — Тебе удалось сегодня уснуть? — …Как тут уснёшь, когда… столько всего приключается, — Державин, заметив лёгкое движение Стефана, тотчас же неловко потянулся руками к одежде, быстро натягивая её на себя. — Оно и верно… Ты, впрочем, наверняка устал, а я тут всё досаждаю тебе разговорами… Располагайся, отдохни. Роман слабо нахмурил брови, отрицательно помотав головой. — Ты не мешаешь. Да и… а можно? — вдруг оборвав свою речь на полуслове, тихо спросил он, робко поднимая глаза на Трея. — Конечно. Отец вернётся только к позднему вечеру, а когда сестра или мать спустятся, я их немного задержу, чтобы ты смог уйти. — …Но как же порученные дела? — Ты ещё успеешь их переделать, Ром, — мягким жестом руки вмиг успокаивая любые его тревоги, Трей слегка его перебил. — А если нет, то этим займусь я. Державин в смятении опустил голову вниз, вздохнул, понимая, что с ним было бесполезно даже начинать спорить — Стефан, даже несмотря на то, что был максимально неконфликтным человеком, мог долго стоять на своём. Дольше, чем сам Рома. — …Да мне даже как-то неловко перед тобой, это не твои обязанности… — Державин всё же предпринял финальную и тихую попытку для того, чего сам не знал. Почему-то эта ситуация неимоверно тревожила. — …И что с того? Ты уже отработал своё, я не хочу, чтобы этот дом… казался тебе каторгой. Тебе надо отдохнуть. Хотя бы пару часов. — …Хорошо, только ты… предупреди, если вдруг, — замявшись в собственных же словах, Рома аккуратно повернулся вбок, силясь уместиться на диване в лежачем положении. Сделать это оказалось куда легче, чем на постели. Стефан поначалу хотел протянуть к нему руки, помочь, но, видя то, что Державин управился со всем сам, тут же отступил, аналогично принимая более удобное для себя место. — …Не обращай на меня внимания, я просто посижу здесь. Ладно? Роман слабо покивал, а после прикрыл глаза — в гостиной воцарилась гулкая тишина. Тишина, в которой нахождение рядом вновь становилось странным, но среди усталости… уже не было сил думать об этом. Рядом — и хорошо. Безмолвие простояло в помещении около минуты, и было внезапно перебито чем-то тихим, почти несвязно произнесённым на пороге сна, в который Державин был готов рухнуть в любую секунду — всё изнеможение, накопившееся за все эти бесконечные дни, придавило его только сейчас, стоило ему почувствовать себя в относительной безопасности: — Фени?.. — Да? — Трей вмиг встрепенулся, отвечая ему без задержки. — Ничего, просто… захотелось назвать тебя так снова.