Натянутые струны

Дождь окончательно стих лишь под утро, но на небе остались грузные, свинцовые облака. Настало полное безмолвие, в котором, казалось, даже не пели птицы. Было так тепло, так спокойно. Никаких тревог — они всё ещё мирно спали в объятиях друг друга. Тишину, будто бы воцарившуюся не только в этих четырёх стенах, но и во всём мире, нарушало лишь их глубокое и размеренное дыхание. А он шёл устало, тягостно, поднимаясь к парадной двери. Она, незапертая, внезапно открылась от первого же касания и скрипуче качнулась вглубь прихожей. Там, на гладком паркете, виднелись беспорядочные грязные следы двух пар мужской обуви, отходящие сперва к стене, а после удаляющиеся в сторону лестницы. Это насторожило, насторожило до ужаса — всё внутри смешалось в единый ком, и пятна на полу повели его наверх. В доме не было ни звука, ни шороха. В этой странной, гудящей пустоте стены словно начинали медленно сжиматься, с каждым новым шагом намереваясь раздавить, оставить от входящего лишь мокрое место. Но следы всё манили за собой, заставляя подозрения расти и расти. Пятна привели его к плотно закрытой двери в спальню. Прислушиваясь к абсолютной тишине и покою, он резко отворил дверь, положив свободную руку на кобуру. Та грозная, чёрная туча всё-таки настигла их, как далеко и быстро они ни пытались бы от неё бежать. Дверь распахнулась и глухо ударилась о стену. Тело Державина среагировало раньше, чем разум, и он тотчас же вскочил в сидячее положение, словно вынырнув из кошмара. Стефан проснулся следом, ощущая, как Рома исчез из его объятий: холод ворвался туда, где ещё секунду назад было так тепло, как нигде более. Трей приподнялся на локте, не понимая, что происходило, но в то же самое мгновение увидел стоящего в дверях отца. Он смотрел на них. Смотрел, сперва не веря в то, что видел: не веря в нагие плечи, сбитые простыни, брошенную сухую одежду и мужчину в постели сына. Не просто мужчину, а грязного, мерзкого пленного — врага, которого он сам же привёл в дом. Рафаэль застыл, перестал дышать, и время будто остановилось вместе с ним. Всё внутри сжалось до боли — холод пронзил грудь ледяным клинком. Сердце грохнуло, забилось так быстро, с такой ошеломляющей силой, что казалось, будто вот-вот бы от его гула треснули рёбра. Стефан не знал, не имел и малейшего понятия, почему отец вернулся именно этим утром, почему вернулся не через три дня, как обещал — может, отменили съезд, может, его попросту направили обратно за ненадобностью, но ничего из этого сейчас не было важно. Никакая причина не меняла следствия: он стоял перед ними, поймав их столь резко и неожиданно. В это совсем не хотелось верить. В ошеломлённом, прожигающем их насквозь взгляде отца что-то постепенно надламывалось. Что-то крошилось в пыль, трескалось и разбивалось на мириады осколков — его брови задрожали не в гневе, не в ярости, а в чем-то, что делало его уязвимым, даже в каком-то смысле жалким. Губы его изо всех сил попытались произнести хоть что-то, но так и не сказанные слова оборвались тяжёлым, резким выдохом. Его серые глаза, всегда такие холодные, постылые, вдруг наполнились неизмеримой болью, словно он потерял всё. Абсолютно всё, ведь знал, что ему требовалось сделать дальше. Он взглянул Стефану, готовому совершить рывок в любой момент, прямиком в лицо, и Трей отчётливо увидел, как его глаза отразили осознание многолетнего, никак не поддающегося разгадке пазла: с детства он понимал, что со Стефаном было что-то «не так». Рафаэль не знал, что конкретно, но чувствовал его инаковость, и это настораживало всё больше и больше, когда он рос. Трей никогда не интересовался сверстницами, избегал разговоров, хоть как-то связанных с будущей семьёй. Когда же Стефан вернулся из Москвы, отец недоумевал, почему он так рвался обратно — это казалось ему глупым, мимолётным желанием, которое рано или поздно бы прошло, так же, как и желание выбрать именно этого пленного. Так, всего лишь каприз. Но теперь всё в этой картине встало на свои места. Отец стрельнул взором на Державина, крепко вжавшегося в изголовье в ожидании худшего. Челюсть Рафаэля сжалась до дрожи, и на его лице стал оголяться острый, ненавидящий оскал. Он глядел на Романа так, словно он — воплощение всего, что разрушило его жизнь до основания, разрушило и без того хрупкую веру в сына, раскололо семью. Рафаэль не видел перед собой ничего, кроме него, и панически напуганный взгляд Державина казался ему всего лишь сардонической насмешкой над всем, что было ему дорого и теперь рухнуло без остатка. Роман замер, словно это помогло бы ему спрятаться, пропасть из виду — он ждал. И Стефан ждал, зная уже наверняка, что случилось бы дальше, но не мог двинуться с места. Момент, длящийся всего пару секунд, растянулся на целую вечность. И эта вечность медленно вгоняла в сердце смертоносное остриё, всё близясь и близясь к точке, в которой бы это бешено колотящееся сердце, отдающее пульсом в голову, разорвалось. Рука отца резко, судорожно дёрнулась к кобуре, и время рвануло вперёд на невероятных скоростях. Раздался тихий металлический щелчок — Стефан тотчас же вскочил с места, и всё, кроме чёрного кружка дула, направленного в грудь Роме, перестало иметь значение. Он прекрасно знал, знал, что Рафаэль даже не задумался бы и убил Державина одним выверенным выстрелом. Убил бы и его самого, если бы Трей не предпринял бы хоть что-то. Он набросился на отца, впившись в револьвер в его ладонях. Оба качнулись назад, и глухой, сдавленный рык вырвался из груди Рафаэля — не то от слепой ярости, не то от неожиданности, что собственный сын посмел поднять на него руку. Стефан ощущал, как сталь оружия обжигала холодом, чувствовал, с какой невероятной мощью тянул его на себя отец, но он не думал, не думал ни о чём, мёртвой хваткой вцепившись в револьвер — ещё никогда эта хватка не была такой отчаянной. — Отпусти! — выпалил отец, захлёбываясь от злости. Он закономерно оказался сильнее — годы военной службы, физической подготовки, несмотря на возраст, сделали своё дело. Он отбросил Трея вперёд, но тот не отпустил револьвера, и тогда Рафаэль грубо толкнул его к стене. Стефан впечатался в неё спиной — перед глазами вмиг вспыхнули белые круги, однако ни за что, ни за что на свете он не намеревался разжимать своих рук, даже если бы это стоило ему жизни. Пальцы скользили по оружию, пытаясь отвести дуло прочь от кровати, прочь от Ромы, словно пропавшего из его поля зрения. — Я сказал пусти! — вновь прохрипел он. Лицо отца было так близко, что Стефан мог разглядеть всякий перелив в его серых глазах, полных ненависти к нему, к Державину, ко всему, что теперь было с ними связано. Рафаэль коротко и со всей силы ударил его в живот, заставляя резко выдохнуть, согнуться пополам. Боль разлилась волной, подступила к горлу комом, но он стиснул зубы и вновь дёрнул револьвер прочь. Стефан отчаянно старался удержать его своими дрожащими от напряжения пальцами — оружие вновь дрогнуло в их руках, чёрный круг дула описал в воздухе дугу, и отец, пользуясь моментом, попытался вывернуть рукоять в свою сторону. Ствол выскользнул у него из ладоней, упёрся своим холодом прямо Трею в бок. Стефан тотчас вздрогнул, силясь высвободиться и не попасться под случайный, а может и намеренный выстрел, но отец повторил удар, вкладывая в него всю свою ярость, унижение и боль. Но вдруг раздался глухой и неожиданный стук металла об кость. Рафаэль внезапно обмяк, в секунду сползая на пол и увлекая за собой Стефана, а револьвер выпал из его рук и с грохотом покатился по полу. Трей не успел осознать, что произошло, тревожно прижав к себе оружие, словно отец мог вновь напасть. Он, ощущая, как бешено стучал пульс в висках, оглядел лежащего без сознания Рафаэля: на паркете блестели алые капли крови. Силясь отдышаться, Стефан поднял свой перепуганный взгляд — Державин, судорожно схватившись за тяжёлый окровавленный канделябр, смотрел в ужасе то на него, то на коменданта. Его пунктирно трясло: Роман не мог понять, как это произошло, как вовсе он посмел замахнуться на лагерфюрера. Столько времени он и посмотреть неправильно на него боялся, а теперь стоял над его бесчувственным телом, павшим от его же рук. Державин не имел сил отвести взгляда от тёмно-алой крови, медленно растекающейся по паркету. Он в ужасе прислушивался к хриплому дыханию коменданта, улавливая слабые признаки жизни: это одновременно и вызывало странное облегчение, и пугало до дрожи — в глубине души Роман почему-то надеялся, что «Серый» остался бы жив. И объяснение этому было весьма простое: он больше не желал убивать. Не желал, даже если это был человек, который причинил столько боли ему и другим людям — не позволяли принципы. Может, если бы он и лишил прямо сейчас Рафаэля жизни, всё сделалось бы в тысячу раз легче, но… Не ему было решать. Стефан стал подниматься на ноги, отвлекая Державина от захлестнувших его мыслей. Он, словно только очнувшись от сна, тут же подал ему руку, помогая встать. — Ром, — тяжко проговорил Трей, пытаясь отдышаться, — одевайся. Быстро! Стефан, бросив оружие на кровать, стал быстро и небрежно натягивать на себя сухую одежду, оставленную там, где пришлось. Его пальцы дрожали и не желали слушаться, пуговицы не застёгивались, и вскоре он наплевал на них. Трей старался не смотреть на тело Рафаэля, а Державин постоянно оглядывался на него, словно вот-вот бы тот вскочил. Но больше не было времени думать. Не было времени вообще хоть на что-то, что они планировали, лежа вместе здесь, ещё вчера в этой постели — воспоминания смешались в один огромный ком из всех чувств и эмоций, что они пережили. И среди этого кома выделялось одно — любовь, ради которой Роман поклялся не страшиться ничего. Именно это заставляло двигаться дальше, пусть он и не знал, куда именно. В пропасть ли, в светлое будущее ли — было уже не так важно. Важно было только то, что они были рядом. Державин натянул на себя брюки, рубашку, обувь, зашнурованную как попало, чтобы попросту не спало с ног. Он никак не мог унять дрожи в своих пальцах, ощущая, как сердце чуть ли не выпрыгивало из груди. Оно стучало так отчаянно, так быстро, и из-за этого гула, пульсирующего с болью во всём теле, становилось трудно дышать. Паника захлестнула его — почти такая же адская, как и тогда… в окопах. — Скорее, — надрывно выдохнул Трей, подбирая револьвер и умещая его себе за пояс: кожу вновь обдало мерзким холодом, но он даже не поморщился. Рубашку Роман застегнул еле как, криво, перекосив ворот, однако это — последнее, о чём сейчас оба переживали. В голове всё крутилось одно: «бежать, бежать, бежать». И бежать пришлось бы не через день, не через два, не через неделю, не в абстрактном «когда-то», а сейчас. Трей коротко наклонился над отцом, проверяя его карманы — там было пусто. Как и предполагалось, ключи от машины всегда находились не у него, а у Вернера. У Вернера… И следом пришло осознание: отец не был один. Даже если бы он в скором времени не очнулся, это не умалило бы нависающей над ними чёрной тучей опасности. Трей быстро нашёл в своём столе паспорт, а после потянул Державина за собой, и тот вылетел вслед за Стефаном в коридор — тихо, но быстро. Сбивчивое дыхание никак не намеревалось успокаиваться, мешая им здраво мыслить. — Деньги, — прошептал вдруг Трей, ринувшись в комнату отца. Он не мог даже вспомнить, когда в последний раз здесь был. Может, лишь в глубоком детстве, ведь совсем не помнил, как выглядело помещение. Оно оказалось не таким аскетичным и серым, каким себе Стефан его представлял — на пыльном дубовом комоде стояли пустые бутылки, на полу распласталась газета, видимо, нечаянно ускользнувшая со стола. Всё здесь пребывало в запустении, абсолютно не свойственному тому Рафаэлю, которого Трей знал. А вещи матери, находящиеся в другой части комнаты, будто отделённой невидимой линией от принадлежностей отца, так и не были тронуты. Их стройный порядок на контрасте с бардаком на стороне Рафаэля, вызывал у Трея в душе странный диссонанс. Он просмотрел комнату лишь мельком, не запомнив деталей, но это оставило на сердце некий осадок. Ему хватило всего секунды, чтобы понять, что отец находился на самом дне. И то, что он увидел сегодня, вдавило его только глубже. — Поищи в столе, — Стефан, направив Державина, сам метнулся к комоду, открывая ящик за ящиком. Он знал, что отец наверняка должен был хранить наличные где-то здесь, ведь в кабинете их не нашлось. Трей прорывался сквозь одежду, лежащую там, и вдруг нащупал выступ на деревянной плоскости. Зацепившись за него, Стефан поднял покрытие, обнаруживая под ним предполагаемые деньги, закреплённые тонкой резинкой — повезло, что они нашлись относительно быстро. Он тотчас же сунул их в карман. — Нашёл! Идём, — всё таким же панически запыханным шёпотом позвал он, побуждая Державина бросить поиски. — А документы? — вспомнил вдруг Роман, заглядывая ему в лицо с неимоверной тревогой и выдвигаясь обратно в коридор. — Документы-то! — Я… я заплачу, подкуплю кого-то… Я не знаю!.. Сейчас нет времени! Они вылетели к лестнице, и Трей даже не успел затормозить, чтобы осмотреться — он проскользил к ступеням, впиваясь рукой в перила. Всё внутри его сжалось и скрутилось от того, что, а точнее, кого он увидел, и Стефан сделал инстинктивный шаг назад. Ханс замер в полудвижении, снизу вверх уставившись на него и на Державина, показавшегося из-за угла. Он прекрасно слышал грохот револьвера, а потому был уже заранее наготове, но к своему оружию не успел потянуться. В его волчьем взгляде, в отличие от отцовского, неконтролируемая злость вспыхнула в сущую секунду. Не было ни единого сомнения, ни колебания — он прекрасно понимал свою задачу и был намерен выполнить её, во что бы то ни стало. Однако Роман среагировал быстрее него, потратившего ещё кое-какое время на осознание ситуации. Державин бросился вниз, силясь успеть до него, пока тот не вынул пистолет, и грубо впечатался в его грудь плечом, словно шёл на таран. Ханс враз потерял равновесие, кратко взмахнув руками в попытке ухватиться за Романа, и упал вниз по лестнице, прямо спиной, рёбрами по ступеням. Это — даже не возмездие. Державин не гнался за расплатой солдата, превратившего его пребывание в лагере в ещё больший ад, нет. Он всего лишь защищал свою жизнь и жизнь Стефана, попросту делал всё так, как именно требовала того ситуация. Ситуация отчаянная, страшная, в которую они попали столь внезапно… Державин, силясь отдышаться, почувствовал, как Трей стал настойчиво тянуть его за собой — оба рванули с лестницы, пока Ханс ещё не поднялся на ноги. Перепрыгивая ступени, они обогнули его, лежащего в боли, но остающегося в ясном сознании. Парадная дверь, когда они оказались на первом этаже, была открыта настежь — прямоугольник тусклого утреннего света звал за собой. Там, снаружи, стоял всё ещё заведённый, тихо урчащий мотором автомобиль. Кратчайший путь — это напролом. Другого выхода, будь то через двор или в обход, теперь не могло быть, и единственное, что осталось сделать — добраться до заветной машины. Всего лишь добраться, сесть в неё, надавить на газ и сбежать туда, куда глядели глаза. Хоть и без карты, без документов, но это казалось им возможным. Всё происходило так стремительно. Они выбежали на крыльцо — сладкий запах сырости тут же ударил в нос. Свинцовое небо нависло над ними, словно намереваясь раздавить, впечатать в землю. Автомобиль стоял всего в каких-то нескольких метрах от них, но это расстояние казалось таким непреодолимым, таким недосягаемым, будто вновь предстояло преодолеть сотни километров. За рулём, высунув в окно руку с медленно тлеющей сигаретой меж пальцев, сидел Вернер, никак не реагирующий на шумы. Стефан, не раздумывая, рванул к водительской двери и дёрнул её за ручку — та поддалась, резко открываясь. Вернер даже не успел осмысленно взглянуть на него, как Трей ухватился за его плечо и грубо выволок прочь из салона. — Господин Трей, что Вы!.. — прокряхтел в изумлении он, еле удержав равновесие. Трей быстро скользнул за руль, будучи готовым нажать на педаль в любой момент, и машина слабо качнулась под его весом. Вдруг Вернер, словно опомнившись, крепко вцепился в плечо Романа, пытающегося обогнуть машину и пробраться к пассажирской двери. Он удерживал его всеми своими силами, хоть и наверняка не понимал всей ситуации до конца — ему это было не нужно. Он механически выполнял свою задачу, ведь знал лишь одно: пленный должен был оставаться в доме, только в доме. По инерции Роман впечатался бедром в бок автомобиля, на сущий момент вырываясь из хватки водителя, но тот схватил его снова. Каждая секунда беспрестанной борьбы, на деле летящая с ошеломляющей скоростью, ощущалась неимоверно долгой. Время словно шло по кривой: то набирало рапидный темп, то растягивалось и замедлялось почти до полной остановки. Стефан, замечая их в зеркало заднего вида, внезапно надавил на ручник и слабо сдал назад, заставая Вернера и Державина врасплох — оба шатнулись, и Роману наконец удалось освободиться от его тяжёлых рук. Он тотчас же рванул дверь и влетел на заднее сиденье боком, вскользь ударившись о дверной косяк, а водитель — за ним. — Газуй, газуй! — рявкнул в панике Роман, до последнего отбиваясь ногами от Вернера, всё норовившего вытащить его наружу. Трей тотчас же вдавил педаль в пол со всей силы, и машина сорвалась с места, рыча мотором. Автомобиль вильнул вбок, а дверь захлопнулась сама собой позади Романа. Всё. Точно всё! Они смогли, они сделали это: Державин, вдыхая глубоко и часто в попытках успокоиться, стал перелезать на переднее сиденье. Он до сих пор не имел шанса вымолвить и слова, ведь в горле пересохло, да и не знал, что стоило говорить. Крепко сжимая руль, Трей старался аккуратно маневрировать на полном ходу, но колёса скользили по грязи, авто заносило от малейших колебаний его дрожащих рук. Стефан водил лишь единожды, наверно, лет десять назад — тогда отец попросил забрать его с какой-то встречи. Воспоминания с того дня были мутными, и в них он еле мог разобрать, как стоило управляться с ручником, однако делал всё, что мог. Главное — это пересечь черту ворот. Черту этой зловещей ограды с зубчатыми остриями, за которой в безграничных далях их ждала свобода, а дальше… они бы разобрались, придумали бы новый план. Он не видел перед собой ничего, кроме клочков грунта, перемешанных с размокшей землёй, но Трею вдруг показалось, что в отражении зеркала вновь что-то мелькнуло: две фигуры на крыльце. И что-то между этих двух силуэтов, блестящее металлом, заставило его враз пригнуться. Рафаэль, подняв в своих руках револьвер Ханса, смотрел им двоим вслед в остервенении и всё удалялся, удалялся от их глаз, но уверенно целился: по его лицу стекала струя ярко-красной крови, во взгляде его читалась абсолютная ненависть и сдавленная боль предательства. Предательства, которое он бы никогда не простил Стефану. — На пол! — отчаянно прокричал он, стараясь дотянуться до Державина, перелезающего на пассажирское сиденье, оттолкнуть его назад, сделать хоть что-то, что смогло бы его уберечь. Окно заднего вида разбилось вдребезги, осыпая сиденья мелкими острыми осколками — оглушающий звук выстрела дошёл до них с опозданием. Державин почувствовал грубый и хлёсткий толчок в спину, будто его бросили вперёд. Он тотчас же припал вниз, ожидая, когда бы всё успокоилось. На секунду Роману показалось, что он опять ударился обо что-то, когда Стефан неудачно вильнул в сторону, и на сей раз… довольно сильно. Но это можно было перетерпеть, это было нестрашно, хоть и адски… почему-то адски больно. По телу вдруг пробежала странная, мерзкая и тёплая дрожь, однако он не понял, что что-то было не так, пока не попытался сделать вдох. В лёгкие тотчас же хлынул липкий, густой жар, заставляющий всё внутри поджаться спазмом. Он закашлялся, чувствуя, как что-то внутри булькало с каждой его отчаянной попыткой вдоха, оканчивающейся лишь разрывающей тело болью. Солёный металлический привкус подступил к горлу, и он не пропадал, даже если его сглотнуть. Его задело осколком? Да, наверняка: именно это он сперва и подумал. Однако эта раздирающая боль будто сверлила в нём дыру совсем не так, как поверхностная рана. Его уже резали финкой — ощущения были другими. Уже били со всей мощи — всё это было иным. Мириады сумбурных мыслей о том, что это могло быть, бешено проносились в его голове, постепенно затихая, уменьшаясь в объемах, приходя к полной пустоте. Пустоте, в которой было только одно осознание, которое он старался обойти. Державин опустил взгляд, стараясь не дышать. На его чистой и сухой рубашке, выданной Стефаном с трепетной заботой, начинало медленно растекаться багровое пятно. Оно становилось всё больше, больше, и он смотрел на него, не имея сил оторваться. Это ведь не с ним происходило. С каким-нибудь другим человеком, но не с ним. Они же уже сбежали, сели в машину, поехали, даже пересекли ворота… А его подстрелили? Не на поле боя, не в лагере — здесь? Да как, как же так?.. Прежде чем стрелять в кого-то тогда, под Киевом, в разуме его мелькала мысль: а как это ощущалось, получать пулю в бок? Он представлял, что это должно было быть очень и очень больно, вроде какого-то сильного, пронизывающего удара, ощущающегося в первую же секунду. Раз — и всё. И темнота. А на деле всё оказалось иначе: сначала даже ничего не было понятно, и эта боль почему-то всё ещё казалась ему не такой острой. Он всё ждал, ждал, а эта обещанная темнота не наступала. Только дышать становилось с каждым моментом тяжелее. — Рома, тебя не задело? — обеспокоенный голос Стефана, пристально следящего за дорогой, Державин услышал будто с глубокого дна, и он показался таким приятным и родным, но таким далёким… — Рома?! Он коротко повернулся к нему раз, второй, ожидая ответа, но Державин всё молчал. Не знал, как об этом стоило говорить, не хотел пугать, протянув руку к груди, а после — к спине, словно из любопытства: с обеих сторон рубашка была порвана, а кровь оказалась такой непривычно тёплой и липкой, что ему сделалось до странного спокойно. Так тихо, безмятежно. Не было какой-то паники, нет: он не боялся, как и обещал. Всё, что они пережили, уже будто успело завершиться для него финальным аккордом ещё до побега — и это того стоило. Повернувшись в третий раз, Трей заметил, как на груди Державина медленно, вязко расползалось красное пятно. Рома в первые долгие секунды смотрел на это с каким-то умиротворенным изумлением, а Стефан в оцепенении наблюдал, как на его собственных глазах рушился весь его мир. У него перехватило дыхание — нутро враз сжалось, грудную клетку сдавило, будто это подстрелили его, его, а не Державина. Он был готов без раздумий подставиться под пулю вместо него, принять весь подлый удар на себя, но Стефан опоздал. Не толкнул, не потянул, не смог уберечь… Трей чувствовал, как внутри всё обрывалось со скрежетом и начинало проваливаться в чёрную, неизмеримо глубокую бездну. Всегда его страх был тихим, вечно живущим внутри, но сейчас… нет, он оказался совсем другим. Острым, паническим и ничем не контролируемым… — Рома! — его голос сорвался на крик, заставивший Державина наконец взглянуть в его искаженные страхом глаза. Стефан был бледен, бледен намного больше, чем прежде, словно из него ушла вся жизнь, и смотрел на него с таким пронзительным ужасом, что у Романа защемило сердце. — Нет, нет! Трей вцепился в его плечо, помогая ему оставаться на месте или просто желая почувствовать, что он всё ещё находился рядом, что всё ещё можно было исправить. На руле, то и дело дрожащем из стороны в сторону, осталась лишь его одна рука. Боль наконец настигла Державина в полном размере, придавливая к боковой части сиденья. Тот короткий момент необъяснимой лёгкости испарился, и он стал ощущать, как всё в его теле постепенно тяжелело, становилось ватным и неконтролируемым, а агония не прекращалась. Это он мог сравнить только с ожогом на руке, да и то это было бы не слишком точным примером. Ему было трудно сохранять равновесие, и он, несмотря на попытки сделать хоть что-то, соскользнул со своего хлипкого места. — Господи, Рома!.. Пожалуйста! — Трей ухватился за его рубашку, со всей силы поднимая обратно, переваливая через порог, разделяющий задние и передние сидения. Державин тут же жалостливо захрипел от невыносимой и жгучей боли, пытаясь уместиться на пассажирском месте подле Стефана. Каждое движение, каждый вздох были сущим адом. Он чувствовал, как контроль постепенно выскользал у него из рук, а тело слабело. — Прости, прости… — Трей извинился за причиненную ему боль, резко проворачивая руль, чтобы не вылететь в кювет. — Закрой рану! Скорее! Стефан глядел то на его зажмуренные от невыносимых ощущений веки, на растекающуюся по ткани кровь, то на дорогу, отчаянно пытаясь держать ход авто ровным. Но не получалось. Он, совсем не думая ни о чем, кроме спасения, лихорадочно протянул к нему руку, умещая её поверх ладони Ромы, будто это помогло бы остановить кровотечение. Пальцы его тотчас же обдало странным и пугающим теплом — противоположным тому, что согревало их вчера. Если бы он только мог вернуться назад, если бы ещё раз пережил всё это, если бы вновь стало так безмятежно, если бы к нему вернулось счастье… И… ах, если бы он вообще не предлагал этот глупый, глупый побег!.. Душа его разрывалась на части, он говорил себе под нос что-то бессвязное, полностью поглощённое лихорадочным страхом за Державина. Казалось, Трей даже молился в панике Богу, хотя не верил в него. Стефан ехал по дороге так быстро, как только мог. Он вновь надавил на педаль газа, шатнулся автомобилем на дороге, свернув на какую-то грунтовку. Машина затряслась, летя вперёд по мелким камням, и они скрылись в редкой тени ещё голых стволов деревьев — нужно было остановиться, нужно было немедленно. — Сейчас, Ром, сейчас… — Стеф, не гони так… — застонал Роман сквозь зубы, пытаясь оставаться спокойным. Рана горела, каждый вдох вызывал острый приступ кашля. — Потерпи, Ром… Пожалуйста, прошу!.. Скорее, скорее… Стефан уже не знал, адресовал ли это себе, Державину ли, машине ли, словно она ехала слишком медленно, дороге ли, будто она намеренно была такой извилистой — в панике всё смешалось, перестало иметь чёткие границы. Он не понимал, куда стоило деваться и уже не был уверен ни в чём. А больше всего — в их… в его собственном плане. Это ведь он потянул Рому за собой, это всё он был виноват — так считал Трей. Стефан резко затормозил, чуть ли не врезаясь в дерево. Шины заскрипели по земле, и они остановились с толчком — Трей уберёг Державина от удара об бордачок, выставив вперёд него руку. Руку, окрасившуюся в багряный цвет. Он сию же секунду подскочил к Роме, судорожно оглядывая его искривлённое болью лицо, его ладонь, крепко прижатую к никак не перестающей кровоточить ране. Разум Стефана опустел, сконцентрировавшись лишь на помощи. Экстренной, абсолютно немедленной. — Сейчас… Рома, Ром… — Трей сперва метался взглядом по всему нему, пытаясь понять, что от него вообще требовалось. Жалостливые хрипы, стоны боли невероятно пугали, заставляя неосознанно медлить. Попросту из-за страха, оттого, что этот ужас полностью парализовывал. Однако понимание, что Державина не спас бы никто, кроме него, заставило очнуться. Стефан вмиг оглянул себя, окинул взором задние сиденья, усыпанные острыми осколками разбитого стекла и потянулся к ним. Он судорожно нащупал кусок побольше, покрепче, в процессе порезав руку и даже этого не ощутив — его собственная кровь смешалась с кровью Романа, оставшейся на пальцах. Трей, оттянув свой рукав, проткнул его стеклом, отрывая собственными силами. Ткань неподдатливо разошлась чуть выше локтя, и он устремился к ране Державина с крайне импровизированным бинтом. Ничего иного не было. Совсем ничего. Стефан не имел понятия, сколько у него было времени на помощь: пара минут ли, час ли, или же всё бы обошлось без его вмешательства, что было… маловероятно. Державин вновь влажно закашлялся, согнувшись вперёд, к нему, но как бы к нему ни хотелось быть ближе, его пришлось вернуть в ровное положение. Когда Трей приподнял его обратно, он увидел, что на его губах выступила ярко-алая кровь, поднявшаяся из лёгких. — Дай мне… Дай, я перевяжу, — он убрал руку Романа прочь от его груди через ощутимое сопротивление. Державину было ужасно больно делать хоть что-то: его окровавленная ладонь открыла рану, и он вновь тихо заскулил сквозь зубы. — Не дави только… В первой помощи Трей не смыслил абсолютно ничего, но перевязка переломанных ребёр успела многому научить: он обмотал этот жалкий оборванный кусок вокруг его торса, силясь распределить его как можно лучше. Приходилось всё-таки давить: он тут же извинялся перед Ромой, чувствуя, как тот весь поджимался от адской боли. Но ткани не хватило — на белом в секунду проступила кровь, хоть и её было не так много, как ожидалось. Стефан срезал и второй рукав, дополняя, и ситуация слегка улучшилась. — Ты… Куда тебя? Чувствуешь что? — сбивчиво вопросил он, заглядывая ему в лицо в тревожном поиске ответов на все те вопросы и страхи, которые бурлили внутри. — П-пуля, она… вышла, да, вышла?.. Он не знал, что стоило делать дальше, тревожно оглядывая его раны и пытаясь вновь уменьшить кровопотерю собственными ладонями. Хотя бы на груди, на выходе пули — она, скорее всего, задела его лёгкое. Хорошо, что ничего другого. Ещё бы пара сантиметров, ещё бы немного… и она попала бы прямо в сердце. Отец стрелял метко — он занимался этим всю свою жизнь. Трей не был врачом, не имел понятия, насколько серьёзной была ситуация, но знал одно — Державину нужно было предоставить помощь. Профессиональную, а не его, неумелую, хоть и самую искреннюю… Но куда? Куда им можно было обратиться, находясь, по сути, в бегах? Куда можно было обратиться русскому пленному и предателю режима? Везде бы схватили, скрутили, сдали обратно… или добили бы на месте. У Стефана не получалось верить в лучшее, как бы он ни старался. Перед его глазами уже мелькали самые страшные картины, что Рома вот-вот бы потерял сознание, что больше бы не открыл глаз, что он бы погиб, а Трей остался бы один со своим бесполезным, никому не нужным побегом. Нет. Нет, он не мог умереть! Не мог, не на его глазах, не на его руках! Паника полностью захватила его разум, заставляя крупно и неконтролируемо задрожать всем телом. Сердце сжалось в агонии, захлёбываясь от нескончаемого гула, отдающего в виски. Стефану казалось, что это он умирал. Он, но никак не Рома — лучше уж случилось бы так. Без Державина всё не имело смысла, без него было незачем продолжать. Однако Рома, даже скорчившись от невыносимой боли, успокаивающе положил руку на его плечо и оставил там кровавый след. Точно такой же, какой оставил вчера Стефан на его рубашке. В его хватке чувствовалась жизнь, чувствовалось подлинное желание идти вперёд, и все те неимоверно пугающие образы, что Трей успел вообразить от поглотившего его ужаса, стали медленно таять. — Похоже, лёгкое только задело… Немного продырявило. С краю. Я б иначе… захлебнулся. Порядок… — сипло и прерывисто выдавил Роман, ласково смотря прямо ему в глаза. Он сохранял неясное Стефану спокойствие, будто подстрелили совсем не его, будто ему вовсе не было страшно… — Какой порядок? Рома, нет! — тотчас же отчаянно возмутился он, склоняясь над ним. — О каком порядке может идти речь?! — Тише, тише… Державин вновь скованно покашлял, чувствуя, как внутри булькнуло, но на этот раз — обрывистее, короче. Он старался и вовсе не дышать, предотвращая острые приступы, а если и дышать, то крайне поверхностно. Роман, увы, уже успел к этому привыкнуть при переломе. — Зачем, зачем ты только полез вперёд!.. — горько всхлипнул Трей, нервно оглаживая его самыми кончиками пальцев более чистой руки по щеке. Державин крепко ухватился за его запястье, прижимая ближе — Стефан был ему главной опорой, тем, рядом с кем он ничего не боялся. Совсем ничего, пока любовь жила. Стефан смотрел на него безотрывно, вздрагивая от каждого его тихого и сдавленного хрипа. Ему всё казалось, что сейчас, вот сейчас… что-то должно было случиться, что-то непоправимое, но ничего не происходило — Роман всё терпел, терпел, поджимая губы. И при всём этом ему удавалось оставаться спокойным. Трей видел, как его выворачивало наизнанку от боли, но даже невзирая на это, Державин считал более важным показать Трею, что всё было не так страшно, как он успел себе придумать. Однако проблема заключалась в том, что оба не знали, насколько эти образы являлись правдой. — Управление… взять хотел. А то было б как… с готовкой… — Роман говорил прерывисто, тяжко, но даже в таком состоянии не терял чувства юмора. Он еле заметно улыбнулся, тут же закашлявшись, а у Трея сами собой начали закипать на глазах слёзы. Просто потому, что Державин находил в себе силы для того, чтобы успокаивать его, потому, что оставался таким же, как всегда… даже сейчас. Он тихо всхлипнул, чувствуя, как сердце разрывалось в груди. Его будто сжимали в тёплой и сильной руке — не с намерением раздавить, а скорее причинить ужасную боль. Стефану было страшно, ужасно страшно, и далеко не за себя. Страшно, как никогда в жизни. — Рома… Я бы сам, сам справился… Что же ты… — его голос горько задрожал, и он судорожно потянулся пальцами к его губам, осторожно стирая с них алую кровь. Державин лишь поддался касанию, ненадолго прикрывая глаза: это испугало Стефана, и оттого он аккуратно потряс Романа за плечо, заставляя его тут же взглянуть на себя — он боялся, что Державин бы в какой-то момент перестал отвечать. Трей почти задыхался — он никак не мог это контролировать, сбивчиво и отчаянно хватая ртом воздух. Грудь разрывало жгучей болью, соизмеримой с той, что чувствовал Державин. Как бы он ни пытался сохранить спокойствие, это ему не удавалось: от осознания, что Рома, его дорогой Рома, попал под пулю так нелепо, так неожиданно, ему было физически плохо. Он хотел бы забрать всю его агонию, всю его слабость себе, лишь бы с ним всё было хорошо. Но как это сделать — Трей не знал. Он больше вообще ничего не знал, так и глядя на него в поглощающей целиком тревоге, будто Державин мог исчезнуть в любой момент. Будто мог обессилить за секунду, упасть и больше не подняться. — Рома, не умирай, только не умирай, пожалуйста… — его смятенные мысли невольно вырвались наружу, и он осторожно прильнул в его объятия, ища успокоения. — Ну-ну… — Державин утешающе огладил его большим пальцем по руке, сочувственно кивая. На большее он не решался тратить сил, хоть и желал прижаться к нему пластом. — Я не собираюсь… А это… зарастёт. Трей искренне пытался верить в его слова, но поднявшаяся в душе тревога всё выла и выла, словно сирена, и не намеревалась замолкать. Он не понимал, как это вовсе могло произойти с Ромой. Каким образом кровь Державина теперь блестела на руках Стефана, если ещё вчера они были так счастливы, как ещё никогда в жизни? Если строили планы, каким ярким и безоблачным было бы их совместное будущее? Именно это стремление к призрачному, далёкому счастью, завело их сюда. Стефан попросту хотел свободы, хотел бережно вверить её в его руки. Хотел этой воли слишком сильно, гнался за нею сломя голову. И неужели это — ей цена? Жгучее чувство вины внезапно и подло ударило его в под дых, липко расползлось по груди и проникло прямиком в сердце. Оно захлестнуло его неожиданной волной, более не давая и продохнуть — Трей медленно съёжился, беззвучно и мучительно заплакав. Это всё из-за него. Всё из-за того, что он придумал этот наивный побег, убедил Рому пойти за ним. А ведь он говорил! Говорил, что ничего хорошего из этого бы не вышло! Стефану стало мерзко от самого себя — его собственные мысли настроились против него, будто это он, он… самый главный враг, а не все они. Но как он мог знать? — Прости… прости меня, господи, прости!.. — стал лихорадочно повторять он, вжимаясь в Державина будто в последний раз. — Я так подвёл тебя… — Ты не виноват… — Роман отрицательно качнул головой, сквозь боль стараясь заглянуть в его перепуганные глаза. — Нет! Если бы я тебя не втянул, тебя бы не подстрелили! Ты был бы цел!.. Я не хотел… Я не хотел, чтобы всё вышло так!.. — Я знаю, Фени… Ты хотел как… как лучше… — Но ты ранен! Рома! Мне страшно, так страшно… — Стеф, — ему было тяжело говорить, но он делал для этого всё, что только мог. — Если бы… не сейчас, то это случилось бы потом. Ес-если бы… мы остались, то… всё равно рано или поздно они бы… Он не закончил, закашлявшись. Солёный привкус металла вновь подступил к горлу, пара капель вытекла на губы. Державин утёр их сам, пытаясь вернуть дыхание в безопасное, лишенное приступов русло. — Там мы… были обречены. А т-теперь… у нас хотя бы есть шанс, — он положил свою дрожащую от бессилия руку на ладонь Стефана, слабо сжимая. — Давай не будем… упускать его. Трей уже готов был сдаться, предать всё, чему он научился, ведь он видел, как рушилась его главная и единственная опора, но Рома был прав. Больше не оставалось времени медлить, скорбеть о ещё не произошедшем или упущенном — реальности это бы не изменило. Как бы ему ни было больно, как бы ни было страшно, ради Ромы он был готов идти дальше, даже если их встретила бы бездна. Стефан вновь взглянул ему в лицо, видя перед собой лишь умиротворённую улыбку. Державин не паниковал. Даже, казалось, не боялся — Трей рвано выдохнул, ощущая, как тянуще ныло сердце. Он потянулся к Роме, мягко и коротко целуя его. По телу тут же пробежала еле заметная тёплая дрожь, и Стефан аккуратно отдалился. — Да, Schatz. Поехали… — он решительно кивнул, ещё недолго смотря ему в глаза, а после нехотя вернулся на водительское сиденье. Трей дёрнул ручник, мягко надавил на педаль, и стал разворачивать машину, чтобы выехать обратно на дорогу — они тронулись. За окном замелькали тёмные сосны, стремящиеся ввысь своим тонким стволом, голубые ели, а речушка, та самая речушка, становилась всё шире, шире, пока не разлилась в другую, тянущуюся уже на десятки километров. Рома, привалившись к двери и зажав рану ладонью, наблюдал, как менялся вид за окном. И сопровождала его в этом простая, отчего-то счастливая и горькая одновременно мысль: как красиво. Как успокаивающе было понимать, что вокруг цвела жизнь. И она продолжила бы это делать даже без него — мир никогда бы не прекратил своего вечного существования. Деревья бы не перестали расти, прорываясь чудом сквозь асфальт — всего лишь пылинку, оставленную человеком, солнце продолжило бы всходить над туманным розовым горизонтом, а вода не перестала бы течь под самые неприступные стены и самые неподъёмные камни. Всё же остальное вторило бы этому нескончаемому циклу: рождалось бы и умирало, рождаясь вновь. Именно так. Он любил этот мир. Всё в нем. Любил, как много в нём было боли и любви — они всегда шли рука об руку. Без встречи не было расставания, без радости не было горя, без жизни не было смерти. И, странно, но он любил даже пулю, прошедшую насквозь через его тело просто за то, что она напомнила, как было хрупко всё это. Как драгоценен был каждый миг, каждый взгляд, каждый вдох. И с этой любовью Державин не боялся ничего. Она всегда побеждала. Хоть и, возможно, в самом конце. Сосны сменялись полями, а поля — соснами. Стефан торопился. Он гнал вперёд без устали, не отвлекаясь от дороги. Всё, что проносилось снаружи, для него было будто в тумане. Было таким второстепенным, таким неважным: мир Трея заканчивался на Державине, глядящем вдаль. Он, вновь проверив его, заметил, как Рома своей дрожащей рукой потянулся к стеклоподъёмнику, но не мог его провернуть — на сущую секунду на лице его проступило смятение, и Стефан тотчас же помог. Освежающий поток ветра подул в салон, принося с собой сладкий запах вчерашнего дождя. — Так лучше? — волнительно спросил он, пытаясь заглянуть Роме в лицо, но тот всё наблюдал, наблюдал… Однако, будто споймав его слова с опозданием, Державин повернулся. Он взглянул на ровный профиль Трея, усердно старающегося следить за поворотами, на секунду встретившись с ним взглядом. — Ты красивый, — с благоговением проговорил он, приравнивая Стефана к всему тому удивительному, что лицезрел. Его он тоже любил. Любил больше всего на свете. — Ром? Ты не бредишь? — Нет… Сейчас я вижу яснее, чем когда-либо. Державин говорил правду. Всё ему казалось особенным, невероятно дорогим сердцу. Он смотрел на Трея, на его напряжённое лицо, сведённые к переносице брови, крепко сжимающие руль руки, и никак не мог оторваться. Рома тепло улыбался, будто впервые увидел его, впервые заговорил, впервые всё осознал. Невероятно нежная и щемящая боль разрывала его грудь — нет, не из-за раны. Просто Державин понимал, насколько глубоко любил его. И он не жалел ни об одном моменте, который в итоге привёл сюда. Более того: Роман был готов пережить каждый из них заново, лишь бы остаться с ним хоть капельку дольше. И не важно, как, в каком времени, в какой жизни. В любом из возможных вариантов он выбрал бы его. Именно его. Стефан беспокойно взглянул на него в ответ, сглатывая горечь. Ему было невыносимо видеть, как Державин ласково и одновременно мучительно улыбался ему, прикрывая ладонью ткань, через которую уже просачивалась кровь. Принятие Ромой всего, что могло бы случиться дальше, пугало его. Нет, Державин не сдавался, но открыто вверял себя в руки судьбы, а Трей всё тянул, тянул его обратно. Иначе он не имел права поступать. — Говори со мной, — он прильнул к нему рукой, нежно оглаживая по плечу. — Скоро… мы найдём что-нибудь. Д-деревушку, какие-то дома… Я… попрошу помощи. Бинты, лекарства. Люди… они помогут. Державин обессиленно кивнул, так и не отворачиваясь. Он не знал, успел ли бы насмотреться на него. Не знал, насколько плохой была рана. Не знал, когда встретилось бы хоть что-то, кроме лесов и полей. Но каждый момент теперь ему казался последним и самым важным — он чувствовал, что мог не дожить до утра. Стефан тоже это чувствовал. Ощущал по тому, как Рома глядел на него. Нежно, чутко… Не желая мириться с такой мыслью, он ехал всё быстрее, всё отчаяннее и старался обогнать само время. Километр ускользал за километром, менялись направления, но они не никого не видели на своём пути. Дорога была абсолютно пуста. Трей старался всматриваться в дорожные знаки, которые он мог нечаянно пропустить, однако они встречались крайне редко. И, входя в очередной поворот, он вдруг увидел слабый свет фар, пробивающийся сквозь стволы деревьев. Какая-то машина выезжала прямиком навстречу — издалека её было тяжело разглядеть. Стефан сию же секунду принял решение остановиться, съехав на обочину. Он резко затормозил, тотчас же оглядываясь на Державина. — Ром, там люди! — воскликнул он, а тот лишь еле заметно покивал в ответ и улыбнулся. Стефана вновь охватила спешка: нужно было что-то делать, думать быстрее. Как они могли оказать помощь? Только если бы сам Трей был ранен… На секунду ему в голову даже пришла идея порезать себя осколком разбитого стекла, но он и без того был в крови. В Роминой. Однако они бы вряд ли стали разбирать… Или, может, стоило им сказать, что оба попали в аварию? Стефан не остановился ни на одном из вариантов, ведь больше не было времени рассуждать: подъезжал автомобиль. Он рывком открыл дверь, ступив наружу. Стефан вытянул в сторону руку, начиная сигнализировать водителю всеми силами, чтобы тот остановился. Но чем больше близилась машина, тем яснее на его лице проступало понимание: она не была гражданской. Это был хорьх 901, широкий, грузный, издали так похожий на какой-нибудь мерседес. Автомобиль вдруг резко набрал скорости, будто кто-то, сидящий внутри, наконец нашёл то, что искал. Нашёл их. Окно задней двери опустилось, и оттуда высунулся отец — всё такой же обозлённый, но теперь почему-то более испуганный. — Стоять! Не двигаться! — взревел он на расстоянии, доставая револьвер для устрашения, но Стефан запрыгнул в салон первее его слов. Чувствуя, как сердце провалилось в груди, он тотчас же вдавил педаль в пол, и машина рванулась с места вперёд, пролетая мимо хорьха и чуть ли не задевая его бок. Но хорьх был не один: из-за поворота им навстречу ехало ещё два авто. — …Что там? — хрипло вопросил Державин, глухо ударившись плечом в дверь на резком повороте. — Это отец и… ещё!.. — спешно и отрывисто ответил Трей, со страхом вглядываясь вперёд, на настигающие их машины. Рафаэль имел серьёзные намерения не то отомстить, не то поймать, не то убить, что аж пригнал подмогу. Вероятно, из лагеря или ещё откуда-то. Для Ромы, если бы они попались, это могло закончиться только одной вещью — смертью. Поэтому Трей, наплевав на себя, наплевав на всё остальное, кроме него, пошёл на таран стороной водительского сиденья, ведь протиснуться между машин по обочине было невозможно — слишком узко. Он задышал чаще, весь напрягся, готовясь к столкновению, но оба хорьха обошли их стороной: один врезался в дерево с громким хлопком, а второй вильнул в сторону, дав Стефану заветный шанс прорваться на открытую дорогу. — Твою мать!.. — выругался он впервые за долгое время, от безысходности грубо стукнув ладонями по рулю. Трей больше не мог сдерживаться: он находился на пределе. От каждого его действия теперь зависел исход всего побега, и эта неимоверно тяжелая ответственность стала давить на него с неистовой силой. Его слабо потрясывало от переизбытка чувств и горького, пугающего осознания, что за ними началась настоящая погоня, ведущаяся по свежим следам. И вновь его стала грызть вина: может, если бы он совершил поворот в иную сторону, то всё бы обошлось? То они бы их не нашли? А если бы не вышел из машины, то они может бы и проехали?.. В голову приходили совершенно разные причины для того, чтобы корить во всём себя. Но как он мог знать? Рома же… Рома сказал именно так. Стефан хотел только добра. Мысли, одна за другой, терзали его, но Трей не переставал гнать вперёд, ведь нужно было оторваться, оторваться любой ценой. Мотор рычал не переставая, машину толкало из стороны в сторону, заносило, когда он резко выкручивал руль для поворота. Она подскакивала на кочках неровных, осевших за зиму дорог, спотыкалась об ямы и скользила по размокшей земле, вынесенной на асфальт ручьями. Стрелка круглого спидометра истерично дёргалась в сторону восьмидесяти, девяноста и даже сотни, и каждый мелкий камешек под колёсами начинал ощущаться особенно ярко. Стефан, казалось, вовсе забыл о том, что сидел за рулём лишь раз. Адреналин хлестал по венам, заставляя думать и реагировать куда быстрее, чем обычно — он теперь был готов ко всему. Однако, несмотря на все усилия, погоня никак не прекращалась. Хорьхи, теперь два оставшихся, постепенно настигали их, подъезжали всё ближе, ближе. Они были куда увесистее, неповоротливее, медленнее, но вдруг начавшиеся развилки и повороты не давали маневрировать на больших скоростях. Стефан не мог полноценно разогнаться, иначе влетел бы в деревья так же, как и тот автомобиль. Останавливаться было нельзя — рык моторов слышался позади, то нарастая, то убывая. Трей сжимал руль так сильно, что сводило пальцы. Он, пролетев очередной отрезок голого леса, увидел поле. Серое, унылое, с высохшей осенней травой, оно тянулось куда-то вдаль: конца ему не было видно. Стефан понимал, что это — единственный выход. Единственный способ оторваться от них: это замедлило их бы ещё больше. Если эти хорьхи только не были вездеходами… Трей резко свернул, машина грубо шатнулась в сторону, заставляя Державина вновь бессильно удариться об дверь плечом. Он не прошипел ничего, лишь зажмурившись от боли, становившейся всё более далёкой, более неважной. Это странное, мерзкое тепло, пропитавшее его рубашку и импровизированный бинт насквозь, начинало постепенно уходить. Заменяться холодом, растущим изнутри. Роман молчал — сил говорить становилось всё меньше. Он хотел бы, очень хотел, но не мог. В горле намертво встал ком, не продвигающийся ни вниз, ни вверх. Рома желал сказать столько всего, но он знал: этого было не нужно. Стефан понял бы всё и без слов. Понял бы по одному взгляду, мягкому, тёплому, безгранично любящему. Картинка перед ним начинала расплываться, словно акварель: тряска авто почти не ощущалась, не гудели подпрыгивающие на ухабах колёса, за ними словно не гнались и не было ничего, кроме тишины, спокойствия. И Стефана… Перед ним вдруг размытыми пятнами всплыли давние воспоминания, и внутри всё сжала отчего-то такая нежная боль. Ему представился оркестр. Приглушённый свет люстр, прожекторов, рисующих на тёмно-красных кулисах белые круги. Звучала музыка — одна тихая, протяжная какофония настроя. Тогда ещё был жив Сергей. Тогда ещё ребята не растерялись по огромной стране, а Стефан не уехал. Он стоял у своего пюпитра, перебирая ноты, организуя их, как делал всегда. Казалось, словно ничего на свете его больше не интересовало, но… Трей поднял взгляд, когда Рома смотрел на него. И поднял глаза прямиком в его сторону, будто не просто почувствовал, а хотел изначально сделать то же самое. И как же он тогда ему улыбнулся — смущённо, сдержанно, но всё-таки ласково… В тот момент он показался Державину недосягаемым. Всё в голове перемешивалось. Образы Трея, которые он видел сотни тысяч раз и на работе, и по тихим вечерам за бумагами, и под дождём, в слабом свете настольной лампы и проблесках молний, теряли чёткие грани, сливались в один. Один безмерно любимый и успокаивающий образ. Следом он подумал о маме. Жаль, что она так и не встретила Трея — он бы ей наверняка понравился. Жаль, что она всё ещё была в неведении о том, где был её сынок, с кем… Не болело ли у него ничего, не тревожило ли? Жив ли он был вовсе? А как там справлялась она без него? Скучала ли, грустила?.. Конечно, грустила. И такая мысль разбивала Роме сердце, ведь он не мог с ней ничего поделать. Понимал, что больше не мог сделать вообще ничего. Мысли приходили и уходили, даже если Державин отчаянно цеплялся за них. Они ускользали куда-то вместе с ветром, приятной прохладой, обдувающей его лицо, и тут же забывались. Наверно, Трей был прав: он бредил. Но в этом бреду он яснее всего понимал, что был готов. Всё, что должно было случиться, уже случилось. Державин на секунду прикрыл глаза, подставляясь под этот поток ветра. Секунда растянулась в две, три. И Стефан вдруг позвал его, но он не понял, откуда. Он говорил что-то, говорил быстро, тряс за плечо. Его так хотелось увидеть, однако открыть глаза было невыносимо тяжело. Но вдруг резкий, отчаянный тормоз заставил его качнуться вперёд. Его словно отбросило обратно, и Державин сделал хриплый вдох, тут же сдавленно закашлявшись, а после с трудом поднял веки. Трей впился в него одной рукой, а другой — в руль. Он перепуганно глядел вперёд, его грудная клетка вздымалась быстро-быстро, будто он только что избежал гибели. Вокруг уже не было поля: они миновали его, а Державин не заметил. За ними темнел лес, а перед ними разлилась река. Широкая, с обрывистым и глубоким берегом, за который Стефан чуть было не перелетел. — …Оторвались? — тихо вопросил он. Вид Стефана, удручённый и измученный, частично вернул Роме силы. Он не мог смотреть на то, как Трей страдал, поэтому отдавал ради него всё оставшееся. Стефан тотчас же повернулся к нему, рассматривая одновременно и с облегчением, и невероятной тревогой. Всего пару моментов назад он видел, как сознание Ромы ускользало куда-то, а теперь… он вновь был здесь. Трей приблизился к нему, касаясь его щёк, не то чтобы убедиться в его реальности, не то чтобы помочь. Он чувствовал, как тяжело ему было сохранять равновесие головы. — Рома… Не пугай меня так, не пугай, пожалуйста! — Стефан не ответил на его вопрос. Он нежно огладил его по скулам своими дрожащими пальцами с запёкшейся на них кровью, наивно пытаясь найти в его глазах подтверждение, что всё бы наладилось. Что… вот-вот бы кровь остановилась, а преследователи бы их потеряли. Но эта надежда была зыбкой: среди голых стволов деревьев слышался нарастающий гул моторов. Он всё приближался, приближался, пока к обрыву не выехали машины. Трей, отпрянув от Ромы, стал отъезжать прочь от края, чтобы развернуться, однако вставшие позади автомобили полностью отсекли любой отходной путь. Они заглохли, пооткрывались их двери — оттуда вышли солдаты с оружием наперевес. И все их дула нацелились прямиком на них. Трей не знал, куда ему стоило деваться. Он горько и перепуганно вздыхал от собственного бессилия, желая то взяться за украденное оружие, то прижаться к Роме. Единственное, чего он по-настоящему хотел сейчас: это то, чтобы ничего из этого не было. Чтобы время пошло вспять и Стефан вновь оказался с ним, живым, ярким, растянул бы эти драгоценные моменты хоть на чуть-чуть больше… чем получилось. Если бы он только не предложил сбежать. Если бы именно тогда не приехал отец. Тогда они ведь были бы готовы? Он не знал наверняка, но предполагал: нет. Они никогда не были бы к этому готовы в полной мере. Никогда бы не смогли предугадать всего, что преподнесла им судьба. И даже если бы им удалось уйти от погони, ни документы, ни деньги на границе могли бы не спасти — планы имели ужасное свойство идти не так, как хотелось. — Выходите из машины, сейчас же! — проревел отец, целясь прямиком в их затылки. Стефан в порыве поглотившей его безысходности и злости схватил револьвер и хотел было направить его на солдат, но Державин остановил его. Курок орудия металлически хрустнул в их руках, и Трей замер. Ладонь Ромы лежала на револьвере с тяжестью, однако не оказывала должного сопротивления. По телу Стефана тотчас же пробежала слабая дрожь, стоило ему только взглянуть на него. Он сбито и хрипло дышал, обессиленно облокотившись головой назад. Глаза Державина, усталые и полные спокойствия, просили его не продолжать замкнутый круг жестокости. Да и… просто не совершать глупостей. — Не надо… — Ром… — никакие слова, кроме его имени, не шли. В голове было одновременно и слишком пусто, и слишком много: Стефан не мог зацепиться за что-то одно, обрывисто и горько дыша. Шумел ветер, пробираясь сквозь серые стволы. Река текла мерно, неторопливо, а сзади ждали солдаты. Отец мог дать команду стрелять в любой момент, но тоже ждал и надеялся на то, чего сам не знал. — Выходите! — продолжал кричать он, но это отошло на второй план. Ничего и никого более важного, чем они друг для друга, больше не осталось в целом мире. — Я не хочу, Ром… — взмолил Трей, сжимая револьвер в своих руках. — Я не пойду… Я не дам им… Державин двинул руку, ласково умещая её поверх ладони Стефана. Его пальцы были холодными, лишенными тепла, но оттого не менее нежными, чем он запомнил. Трей отпустил револьвер, даже не заметив пропажи — металл звякнул о приборную панель, и оружие скатилось куда-то под ноги. Он не хотел сжимать орудие убийства — он хотел держать его руку. Вжиматься в неё всем своим существом. Плечи Трея слабо дрогнули от беззвучного всхлипа, и он вновь потянулся к нему, просто чтобы посмотреть в глаза. В помутнённые, почти стеклянные, но глядящие в ответ с глубочайшей любовью. Любовью, которой почему-то в этом мире не было места. — …Я не знаю, что мне делать, Ром, — он беззвучно заплакал, мучительно сгибаясь вперёд. Его голос дрожал, а говорить становилось всё труднее из-за кома в горле. Он видел, как Державина покидали силы, видел, как Рома всё ещё продолжал смотреть на него в благоговении. — Но я не сдамся им, Рома… Я никуда не пойду без тебя. Державин желал, чтобы он шёл. Шёл дальше, без него, но прекрасно понимал: Стефан не намеревался его покидать, хотя мог. Поэтому Рома молчал, и все его несказанные слова читались в одном только взгляде. — Ах, Рома… Что же мы наделали… — он согнулся пополам, прижимаясь ближе к нему. Стефан крепко стиснул его холодную ладонь в своей, и уже было плевать, что бы подумал отец, плевать, что подумали бы солдаты. — Я… ни о чём не жалею, — выдохнул Державин, смотря на него сквозь полуприкрытые и дрожащие веки. — Я счастлив… что… я с тобой. Я… не хочу ничего… менять. Трей горько и ласково улыбнулся ему от незнания, что стоило делать, вновь утирая кровь с его губ. Он нежно гладил его по щеке, позволяя ему опереться головой на собственную руку. И всё смотрел, смотрел на него, не в силах оторваться… — Schatz… — Стефан сдавленно проскулил, глядя с любовью в его усталые, но безмятежные глаза. — Только не уходи… Прошу. Ты… это всё, что у меня есть. Без… без тебя для меня ничего не имеет значения. Швейцария, покой… всё это — так глупо… Рома, я хочу быть с тобой… Я буду с тобой, даже если придется… Мысль догнала его сама собой. Стефан умолк, замер, и лицо его преобразилось, словно он наконец понял, где находился выход. Сердце его вдруг вздрогнуло, а после стало постепенно успокаиваться, но в душе воцарился ещё бóльший трепет. Трепет долгожданной ясности, пришедшей к нему так резко. Стефан медленно перевёл свой взгляд на реку. Холодная весенняя вода чернела за обрывом, текла куда-то без спешки. Она не спрашивала разрешения для этого. Она была всецело вольна — так вчера сказал Рома, когда они стояли на берегу. Державин… он словно понимал. Пытался отговорить, будто знал всё наперёд, но сознательно выбрал этот шаг ради Стефана: потому и был так спокоен. И, наверно, Рома солгал ему, чтобы не пугать: у них никогда не было шанса. Никогда в этом мире, в этом времени, среди этих людей. Если бы они сдались, то Рому тут же бы убили, а Стефана — в лагерь, либо следом к стенке. Отец бы его не пожалел ради незапятнанности своего имени: так считал Трей. Рафаэлю, казалось, было на него совсем плевать — но тогда почему он сейчас не брал их силой? Почему не стрелял, а ждал, будто надеялся на раскаяние сына? Стефан не хотел об этом думать, не хотел этого понимать. Даже если бы отец не пустил Трея в расход, а всё замял, то что… что ему оставалось делать без Ромы? Как ему пришлось бы жить, понимая, что его больше нет? Он не мог так. Совсем не мог, ведь более никого на этом свете он не любил так нежно и сильно, как любил Державина. Его никто бы не заменил: ни постылая жена, с которой бы отец наверняка заставил создать семью, ни другой мужчина. Никто. Трей исключал любую возможность быть с кем-то, кроме него — об этом ему даже не хотелось думать. Это казалось мерзким, идущим вразрез с его душой, ведь сердце его навсегда принадлежало Роме, только ему. И ради него он готов был на всё. Их любовь — то, что привело их сюда. Любовь — то, что и вывело бы. Поезда, окопы и проволоки, письма, недосказанности и искренности: всё это выстраивало их неизбежный путь задолго до того, как они сами задумали к нему свернуть. И было так горько, так обидно, что всякая их мечта о доме с вечно распахнутыми окнами, белыми стенами и цветущим садом, мечта о простой жизни в гармонии, оказалась предназначена не для них. Всего лишь из-за того, что они являлись мужчинами. Мужчинами, так ещё и врагами по мнению главных фигур на этой шахматной доске. Поэтому для них — тёмная река, дарящая свободу. Не ту, которую они хотели, но ту, которая не позволила бы забрать их другим. Не позволила бы всем им одержать победу. Взгляд Трея обрёл странное спокойствие. Он смотрел вперёд, на эту бесконечную и глубокую воду, принимающую всякого, кто в неё заходил, укрывающую от всех ненастей, и закономерное осознание медленно росло в его душе, поднималось из нутра: наверно, он тоже всегда знал, что всё могло выйти именно так. Просто не говорил самому себе, не желал в этом признаваться. Но он тоже не жалел. Ни об одной ошибке, ни об одном моменте, который неизбежно привёл их к этой грани. Наоборот — Стефан вспоминал каждую секунду с мучительным теплом. Он не требовал от своей жизни ничего иного, если ему не было суждено оказаться рядом с Державиным. И пусть, что это стоило всего. Трей был готов заплатить сполна. Он мерно повернулся к Роме с долгожданной и ошеломляющей ясностью в своём взгляде. Стефан чувствовал, как разрывалось в груди сердце, ведь Державин смотрел на него точно так же: он понял. Понял всё по одному только пронзительному взору. И главное — он был со всем согласен. Они молчали, чувствуя, как горячие слёзы начинали подступать к глазам. И вместе с этим постепенно наступало успокоение в мысли, что впереди ждала свобода. Единственная, в которой они смогли бы быть вместе. — Я люблю тебя, — прошептал Трей, дрожаще поджимая брови. — Больше всех люблю, Ром. И я пойду туда, куда пойдёшь ты. Державин дышал неровно и глядел на него сквозь свои тяжёлые веки. В глазах его стояла вымученная, но полная любви горечь. Он совсем не отрывался от его лица, запоминая каждую дорогую ему черту. Сознание вновь начинало ускользать, но Рома хватался за него из всех оставшихся сил, лишь бы продлить момент на хоть чуть-чуть. Хоть на немного. — Давай ещё… посидим каплю, — его голос совсем осип, дрожал от изнеможения и горя. В каждом вдохе Державина слышался жалостливый хрип. — Побудь со мной… Трей только кивнул, трепетно смотря в его глаза. Потускневшие, уставшие, но всё ещё хранящие в себе тепло майских дней, до которых им не было суждено дотерпеть. Стефан вспоминал Москву. Вспоминал со светлой печалью то, как впервые увидел столь яркую, широкую и живую улыбку Ромы среди скрипок, как впервые услышал его приятный голос, увидел, как он вступился за него без колебаний, и почти сразу понял, что он — тот, кому хотелось доверять, с кем хотелось быть. Державин показал ему, как открыть собственную душу. Показал, насколько Трей был ценен ему. Научил, как противостоять трудностям и бороться до самого конца. С ним ему было так хорошо и весело — Рома всегда умел поднять настроение. Он часто шутил невпопад, но оттого заставлял заливаться смехом, не стыдился ни себя, ни других. А как он тогда не устоял на поребрике и закричал: «тюльпаны»? Как всякое выступление поддерживал его за кулисами? Как мог одним своим видом сделать его день самым счастливым? Трей думал о том, как иногда они оставались вдвоём в целой зале после того, как все расходились. Складывали пюпитры, говоря о чём-то неважном, готовились к следующему дню, а после уходили в кабинет, где Рома помогал ему с партитурой, предлагал штрихи в том или ином месте и… учил делать журавликов из ненужных листов. Стефан думал и о том, как писал ему письма, когда остался один. Как аккуратно подбирал каждое слово, зачёркивал и переписывал вновь, а потом речь лилась сама собой, не в силах остановиться. Он вспоминал и подвал, в котором Державин окончательно перевернул его жизнь, думал о том, как Рома обнимал его в гостиной, как жертвовал собой и в то же время искал защиты, как яростно отговаривал от побега, как свободно бежал подле него под дождём, как ласково целовал и позволял полностью раствориться в себе. Всё это было на самом деле, и этого никто не мог отнять. Ни отец, ни солдаты, ни война. Они жили. Пусть так коротко, пусть в тайне, в боли и страхе, но жили по-настоящему. Трей печально улыбался сам себе, глядя на него теперь такого тихого, спокойного. Он побледнел, дышал коротко, тяжело и поверхностно, слабо дрожал от вдруг нашедшего холода, но смотрел на Стефана в ответ с едва заметной улыбкой. Державин больше не мог говорить, но они не нуждались в словах — Трей понимал всё и без них. Крики отца, шум ветра и течение реки — всё перестало существовать. Грудь Ромы вздымалась всё реже, и Стефан знал, что больше нельзя было медлить. Он нежно взял его лицо в свои ладони, не переставая смотреть на него: пытался запомнить как можно больше, впитать в себя всего его. В глазах Державина не было ни боли, ни страха — одна лишь безграничная, всепоглощающая любовь. — Рома, — кротко и почти неслышно прошептал он, чувствуя, как крупные капли слёз скатились по щекам, — спасибо тебе. Я счастлив, что я встретил тебя. Стефан прикрыл глаза, медленно близясь к нему. Он аккуратно коснулся его сухих губ своими и бережно прижался к нему всем телом, чувствуя, как громко и сбито бились их влюблённые сердца. Рома отвечал слабо, почти без сил, но вкладывал в самый последний поцелуй всё то тепло, что у него оставалось. Они не спешили, не жалели, не боялись. Только любили, побеждая смерть. Они прощались, зная, что эта любовь продолжила бы жить. Солдаты вздёрнули орудия, готовясь стрелять. Кто-то смотрел в ошеломлении, кто-то — в отвращении, но отец просто молчал. Видя то, с каким трепетом его сын целовал пленного, он не понимал: неужели Стефан вправду его любил? Неужели зашёл так далеко только ради него? И от этого осознания что-то в Рафаэле ломалось на мелкие кусочки. Что же он наделал? Трей медленно отпрянул от него, ещё недолго оставаясь у его губ. Не хотелось говорить прощай, не хотелось расставаться с ним. Но он знал: они бы ещё встретились. Встретились бы там, где были бы по-настоящему свободны. Там, где у них всё-таки был бы домик с распахнутыми окнами и никогда не увядающим садом. Стефан, взяв его руку в свою, выпрямился. Он взглянул в вечную даль, на безмятежную воду и свинцовые облака, а после — на Рому. В самый последний раз. — Поехали? Державин слабо, но решительно кивнул. Он расплылся в почти незаметной улыбке, прекращая дрожать. Трей сжал его окровавленную ладонь в своей, медленно надавливая на газ. Мотор тихо заурчал, и машина плавно тронулась с места лёгким толчком. Позади раздался выстрел, второй, третий, и среди них отчаянный крик: «стой». Но они не намеревались останавливаться. Передние колёса на секунду повисли в воздухе, автомобиль медленно накренился и упал вниз. Ледяная вода приняла их с тихим всплеском, не давая забрать больше никому. Было холодно, словно тысячи игл впились под кожу. Темно, будто выключили солнце, а после — больно. Однако страшно не было ни секунды. Потом не осталось ничего. Ничего, кроме тишины, покоя и вечной любви.