Натянутые струны

Стефан читал, почти не меняя положения. Ему это было совсем не трудно — он умел сидеть в отсутствии любого движения достаточно долго, да и особо не замечал неудобств, будучи увлечённым книгой. Она оказалась именно тем, что требовалось его душе — немного тягучей, заставляющей задумываться о вещах, которые оставались на втором плане в повседневной жизни. Трей переворачивал страницы с осторожностью, не желая тревожить заснувшего Рому, порой неосознанно и едва ли заметно ластящегося ближе или переворачивающегося в иную сторону. Стефан лишь изредка поглядывал на его расслабленное лицо, на чуть приоткрытые губы, спокойные веки, ровно вздымающуюся грудную клетку, и, в перерывах от книги, мог позволить себе невесомо огладить его по голове и пригреться собственной рукой в его кудрявых волосах. Сердце радовалось оттого, что Державин дремал столь мирно и тихо, наконец не тревожась ни о чём. Солнце за окном вошло в зенит и начало свой медленный спуск, позже частично скрываясь за вдруг нашедшими на ясное, чистое небо облаками. Свет в гостиной менялся, становился более золотистым, густым и осязаемым, перетекая с предмета на предмет. Трей всё сидел, постепенно продвигаясь чуть дальше половины книги, хоть она и была довольно увесистой — моментами сюжет казался бредом, даже вульгарностью, но толкал на глубокие размышления, переходящие из одного в следующее. Думы то о «концепции тени» непризнанной части личности, то об искусстве и его роли в жизни человека, то и вовсе о чувстве отчуждения, непринадлежности обществу — в общем, увлекательный набор. Трей читал бы и дальше, если бы Державин вдруг не дрогнул, тут же машинально приподнимаясь. Несколько моментов он глядел в пространство, пытаясь сфокусировать взгляд, понять, где он был и что происходило вокруг. Как только сознание проступило сквозь сон, его взгляд совсем скоро нашёл лицо Стефана, и Роман еле заметно выдохнул, с теплом улыбнувшись. — …Долго я? — он прочистил горло, говоря медленно и тягуче. — Четыре с чем-то часа. Может, больше, я не считал, — Трей вмиг убрал книгу, положив её вниз страницами на поверхность дивана и мягко огладил его по плечу. — Ого… Я хорошо спал, даже снилось что-то. Но уже всё забыл… А сколько время? Стефан, прищурившись, глянул на часы, стоящие в углу гостиной, никогда не производящие и звука — в семье любили тишину. — Пять вечера, — констатировал он, тут же возвращая всё своё внимание на Державина. — Ну я даю… И ты всё это время сидел здесь? — Роман аккуратно отстранился, поднявшись в сидячее положение. Стоило, наверно, дать Трею пространство. Однако судя по его расслабленному виду, он этого не желал ни секунды. — Да, — просто начал он, пожав плечами. — Вот, скоро дочитаю. Державин сел рядом с ним, разминая некоторое время шею. После же он потянулся к отложенной в сторону книге, решаясь глянуть на текст. Стоило только сконцентрировать взгляд на буквах, как там оказались далеко не русские символы. Немецкие, естественно — можно было догадаться. Он сначала свёл брови к переносице, силясь вчитаться в эту бессмыслицу. — Да… риб… Неправильно, эм… Да рис ес мих ин айне лауте унд ауф… ауфгерат… ауфгерегте вельт («Da riß es mich in eine laute und aufgeregte Welt»), — он вправду пытался. Пытался, но вышло крайне угловато: Державин совсем не дружил с языками, но всё равно был рад своему результату — его потуги в чтении вызвали на лице Стефана лёгкую улыбку. Прождав с секунду, Роман перевернул книгу вверх дном, с нарочито внимательным видом всматриваясь в страницы. — Что так, что эдак — ничего не понимаю. Трей тихо рассмеялся вместе с ним, подсаживаясь ближе и аккуратно забирая книгу у него из рук. Он придвинул её к нему, позволяя Державину в неё заглянуть. — И как та фраза переводится, по твоему мнению? — Ой, ну я так не скажу… Давай какое-нибудь слово для начала, — он хмыкнул. — А то мои знания остановились на картофеле. И всё. Трей на секунду задумался, выбирая пока самое лёгкое. — Welt. Державин умолк, глядя на это слово и всеми силами пытаясь найти в своей голове что-то подходящее, хоть как-то перекликающееся с ним. — Мир? — несмело предположил он, отчего Стефан вдруг глянул на него в искреннем восхищении, будто Рома сделал что-то грандиозное. — Молодец. Видишь, твои знания не так уж и малы. А следующее предложение? «Auf den Straßen jagten Automobile». — Авто? Машины, в смысле? — Да-да. — Ну, значит… «Еду в автомобиле»? Трей улыбнулся ему с пониманием, покачав головой. — Не совсем. Это значит «по улицам мчались автомобили». Державин внимательнее вгляделся в эту строчку, будто пытаясь разобрать её по частям. — Яхтен это «мчались»? Тогда штрассен — улицы? Стефан смотрел на него и не мог скрыть своей тёплой и довольной улыбки. — Именно. Тебе стоит взяться за изучение немецкого. Думаю, освоишься быстрее, чем ты ожидаешь. — Ну нет! У меня из головы вылетело даже то, чему ты меня в Москве научить пытался! Ладно, конечно… немного осталось, но совсем простое. — Например? — Трей склонил голову чуть вбок, повернувшись к нему больше. — Эм… Schatzi! Оба умолкли, и лицо Стефана враз изменилось — он смутился, вспоминая, что ненароком бормотал себе это под нос, когда они оставались одни в кабинете. С какой нежностью произносил, зная, что Рома не понял бы. Ну и стыд. — Это же ругательство? По типу «шайсе»? Ты мне так и не сказал перевода. Трей увёл взгляд в сторону, залившись краской и всё продолжая молчать. Почему-то от такого простого слова, теперь полностью имевшего право на существование между ними, ему захотелось спрятаться. — Ну Стеф! Что это? Вдруг ты обзывался? Трей ненароком залился тихим, сдавленным смехом, закрывая своё лицо руками и оставляя книгу Роме. — Извини, извини меня… — говорил он сквозь попытки остаться спокойным, но в голову так и не переставали лезть воспоминания, вызывающие в нём жуткую неловкость. Державин смотрел на него, не понимая причин такого заразительного хихиканья, но также не скрывал своей улыбки. — За что? Скажи уже! Трей всё-таки глянул на него, опуская руки со своего лица. — Какая несуразица… Понимаешь, когда мы были одни, я… говорил то, чего ты не смог бы понять, и мне оттого было легче. Иначе, я выражал свои чувства. Это… слово… — Не тяни кота за хвост, — Роман вытянулся в ожидании объяснения. Поняв, что увиливать дальше бы не вышло, Стефан беззвучно и глубоко вздохнул. — Оно значит «милый». Как обращение. Его слова повисли между ними, заставляя невольно умолкнуть. Державин удивлённо уставился на него, ощущая, как сердце мерно обволакивало щемящее тепло. Роман теперь понимал его стыд, но взгляда прочь не увёл. — Ты… — на его лице скользнула яркая, от чего-то столь счастливая улыбка, — так меня называл? А я не знал? Трей лишь кивнул, смущённо глядя на него в ответ. — Ужасно приторно, верно? — Нет! — возразил он, тут же немного прибрав свой неожиданно восхищённый тон. — Мне… нравится. Как правильно? Шатси? Державин, под видом уточнения, снова произнес это слово так аккуратно, так ласково, не без акцента, но по-своему, и Трей окончательно растаял. — Мгм… Только «ш» другое. Более мягкое. Роман попробовал ещё раз, и теперь у него получилось куда лучше — слышать от него что-то на родном для Стефана было крайне непривычно и так приятно. Державина, к удивлению Трея, ни капли не страшил язык, хоть он у него в большей своей части ассоциировался с лагерем и солдатами. Стефана это не касалось — Рома слушал бы его часами. — Хочешь, научу тебя некоторым словам? — вдруг предложил Трей, лишь бы только продлить момент. Да и были у этого… свои практические стороны. — Каким?.. — Самым нужным… — он на секунду умолк, отвернувшись, а после вновь стрельнул ему в лицо своим взглядом. — Например, как сказать «я тебя люблю». Державин тут же смущённо заулыбался, отмахиваясь рукой и откидываясь на спинку дивана. — Да это все знают. Их либе дих, — он проговорил это неловко и намеренно бегло, будто стараясь избежать чрезмерного внимания, но ничего не остановило Стефана от закономерного, нежного ответа. — Ich dich auch. Трей умолк, едва склонив голову вбок и не переставая смотреть ему в глаза. Тон его голоса звучал особенно ласково и тихо — он полностью посвящал себя словам, ведь никогда ранее не говорил их кому-то на родном. Не говорил по-настоящему. В этот момент, отчего так резко — неясно, щеки Державина облило краской, а зрительный контакт стало сохранять попросту невыносимо. Но он пытался, искренне пытался. Однако через всего десяток секунд приятной, чуть неловкой тишины, нелепые слова, которыми он силился перевести стыд в шутку, вылетели из него сами. Опять. — А как по-немецки будет… «я ничего не понял, но мне понравилось»? Стефан коротко вздохнул, приподнимая брови — он уже давно привык к подобным неожиданностям в речи Ромы, поворотам в совершенно неожиданное направление, и относился к этому с долей иронии над самим же собой. — Ich habe nichts verstanden, aber es hat mir gefallen. — Ой, я такое не запомню. Давай что-нибудь полегче. Стефан на секунду задумался, облокачиваясь виском на спинку дивана. — Ну, значит, ты всё-таки знаешь хотя бы чуть-чуть? — из-за быстрого перехода с одного языка на другой, у Трея скользнул явный акцент. — Приветствия, прощания… — Да, маленько. От солдат наслушался, что-то ловил из контекста… Всякие хало, чус, данке… — он вздохнул, стараясь придаваться воспоминаниям как можно меньше. — Мгм, понял… Ну, скажем… ты хочешь попросить помощи у кого-нибудь. Können Sie mir helfen? Державин попробовал повторить, уделяя внимание не столь правильности, сколько похожему звучанию — ловил всё на слух. И это, конечно, было забавно. Но было ли у Стефана иначе с самого начала изучения русского языка? Ох, нет, стоило ему тогда лишь оказаться в настоящем русскоговорящем обществе… как он осознал всю свою неподготовленность. — Пока терпимо. Оба улыбнулись, и Трей придвинулся к нему чуть ближе, забирая из его рук уже ставшую ненужной книгу. — А как спросить… «сколько стоит»? — Wie viel kostet das? — Ви филь костет дас, — он покивал, будто пробуя слова на вкус. — Понял. Как будет «Вы говорите по-русски»? — Sprechen Sie Russisch? — Интересно. — Wo ist — это «где находится»… что-то, — подхватил Стефан. — Например, wo ist der Bahnhof? Переводится как «где находится вокзал». — И зачем же мне на вокзал? — Роман, припоминая ему былое, повёл бровью и улыбнулся. Трей закатил глаза, ответно хмыкнув. — Ещё пригодится. — Тем более, — Державин пожал плечами, — я просто лучше тыкну пальцем, и меня поймут. — Между прочим, люди здесь очень щепетильны к манерам, а в Швейцарии — тем более. Он сказал, не подумав. Совсем не подумав, не заметив, что нечаянно оговорился — Стефан напрягся всем телом, и сердце его на сущий момент будто остановилось. В Швейцарии, в самом большом кантоне, в том числе в Цюрихе, под который уехала мать… говорили на немецком. И, даже не давая себе отчёта, в Трее всё же теплилась надежда на то, что Державин бы обдумал его предложение. Обдумал и согласился бы, но… Рома затих. Зажался, отвернувшись на момент в сторону так, чтобы Стефан не видел его задумчивого, утруждённого лица. Вся та ограда, невыносимо высокая, неприступная, разрушенная почти до основания теплом и комфортом, вмиг возросла до своего первоначального состояния. Всего из-за одного нечаянно обронённого слова. Из-за одного. Лёгкость между ними испарилась, будто её не было вовсе. Державин чувствовал, как в сердце начинала вновь свербеть глухая, постоянная боль. Разум его опять вернулся к мучительному вопросу, который он силился игнорировать, откладывать в долгий ящик, просто делать вид, что того, что они имели сейчас, хватало. Но этого не хватало катастрофически. Даже свобода коснуться Стефана без оглядки по сторонам, вздремнуть прямо посреди дома, прижавшись к нему, разделить с ним завтрак не как пленный, а как равный, уже не казалась достаточной. Хотелось быть с ним всегда. Вдали от войны, от жестокости, от лицемерия… Да, Швейцария не исправила бы всего разом. Не исправила бы «корня проблемы». Однако она позволила бы начать с чистого листа среди тех, кто их не знал. Кто плевал на них и, как правило на то, что происходило между ними. — Ром… — Трей не желал обременять его новыми переживаниями. Он не хотел спорить, не хотел что-либо доказывать, ласково коснувшись плеча Державина. Договаривать было не нужно. — Всё нормально, — он выдохнул, не отдаляясь. — Просто… давай поговорим об этом позже. Но когда? Когда ещё об этом было говорить? — Конечно. Хочешь… Хочешь, сходим подышать воздухом? — неожиданно вопросил Стефан, готовясь встать. — Разомнёмся, сходим к реке… Роман взглянул на него, в удивлении вскинув брови. — Здесь рядом есть река? — Да, недалеко. Узкая, неглубокая. Людерграбен называется, кажется. Державин повернулся к нему в ту же секунду, глядя на лицо Стефана через слабую пелену тоски, так неожиданно опустившуюся на него. Мысль о том, чтобы побывать на улице, одновременно и вдохновляла, и пугала — он ни разу не выходил туда за всё своё пребывание в этом доме из-за мороза. А теперь там… цвели почки на деревьях, сквозь промёрзлую землю пробивалась трава, пели птицы — всё это Рома видел из окон. И не более. Однако он всё же кивнул, поднимаясь с дивана. За ним встал Стефан, первым проходя в кухню, а после и к двери с мутным стеклом. Он отворил её с тревожной аккуратностью, словно пытался не шокировать Державина такой, казалось бы, обыденной вещью, как сад. Подул прохладный, приятный ветер — весна здесь будто пахла иначе. Как-то по-своему, уникально. Всё ещё чувствовалась знакомая свежесть, но она была острее, жгучее и объёмнее. Сырость земли ощущалась не горечью, а сладостью. Было странно понимать, что в Германии, запомнившейся Державину лишь по одному запаху едкой гари, всё могло оказаться иначе, и оттого в разуме невольно возникал диссонанс грозного образа труб, плюющихся дымом, колючей проволоки… с этим. Сначала взгляд пал на сад. Маленький, неухоженный — никому задний двор сейчас не был интересен. На то он и был задним. В его глубине темнела недостроенная беседка: крыша её была обложена досками на половину, некоторые фрагменты выкрашены белой, изрядно потрескавшейся за зиму краской. Внутри, где должны были находиться скамьи, уже успел прорасти бурьян. В противоположном углу, вся ссутулившись от ветров и отсутствия поддерживающей палки, стояла тонкая, почти нелепая яблоня. Казалось, она изрядно исхудала с последнего раза, когда Стефан её видел — он тоже редко бывал в саду. На её ветвях не виднелось ни намека почки, как на других немногочисленных деревьях, растущих за острым забором по бокам от дома. Вот оно — истинное его сердце. Запущенное, почти мёртвое. Но стоило взглянуть дальше, как Державина пробрало. Простор. Поле, хоть и почти голое, покрытое разве что прошлогодней жнивой, уходило вдаль к синеющему единой полосой лесу. Сосны и ели стояли плотно, близко к друг другу, сливаясь в одну тёмно-зелёную массу, разделяющую землю от неба. Солнце постепенно опускалось к горизонту, но всё ещё приятно согревало, на контрасте с несущим прохладу ветром. Оно било прямо в глаза, заставляя щуриться, смотреть сквозь ресницы — взгляда, правда, Роман не желал отводить. Янтарный свет золотил руки, ложился на еле видную траву расплывчатыми пятнами. Но небо уже не было полностью безоблачным — из-за леса медленно выплывала туча, сквозь которую пробивались яркие лучи. Над полем, словно из ниоткуда, вдруг пронеслись две птицы, а после стали летать кругами — ласточки, наверно. Одна взмывала вверх — вторая тянулась следом, одна пикировала к земле — вторая срывалась за ней, не думая ни секунды. Они чертили в воздухе сложные, стремительные петли и дуги, разлетались в стороны и вновь пересекались, словно эта точка соприкосновения — единственное, к чему они стремились. И так по кругу. Стефан стоял подле, тоже смотря вверх. Державин незаметно глянул на него, так задумчиво, в некой мере даже тоскливо вглядывающегося в каждый манёвр. Тоже хотелось летать. Взять и улететь отсюда, чтобы без документов, без бумаг, просто взмыть в воздух, понестись прочь от наплывающей тучи, от всех них… Трей в своей меланхолии показался ему красивым. Он, впрочем, всегда казался таким: хоть когда сдержано, а порой и не очень, смеялся над его глупыми шутками, хоть когда был взбешён кем-то из оркестра… — Интересно, наблюдают ли они за нами в ответ? — он повернулся к полю, к всё ещё кружащим над ним ласточкам, а Стефан — к нему. — Мне кажется, им всё равно. Вообще на всех. Они вновь умолкли. Трей больше не наблюдал за птицами, медленно опустив свой взгляд до руки Державина. Почему-то недолго колеблясь, он ласково взял его ладонь в свою. Некрепко, точно боясь сжать слишком сильно. Стефан хотел было что-то сказать, извиниться за очередную мысль о Швейцарии, но их прервал резкий разворот ласточек. Одна свернула к лесу, и другая последовала за ней, вскоре скрываясь за горизонтом. С уст Романа невольно сорвался смешок, и он сам укрепил хватку их рук. — Похоже, они всё-таки следили за нами. Трей поначалу не понял его слов, а как только осознал то, что он пытался донести, часть его тревоги и напряженности растаяла в тёплой улыбке. — И им кое-что не понравилось. Вот это, к примеру, — он ответно сжал его ладонь. — Пусть тогда идут к чёрту, — выдал вдруг Державин, с горечью хмыкнув себе под нос. Даже несмотря на то, что на его разуме всё ещё крутилась никак не отвязывающаяся мысль о свободе, он не хотел демонстративно выражать свою удручённость. — Ну, куда ты меня там хотел сводить? Этот вопрос вмиг оживил Стефана, прогоняя остатки переживаний прочь. Он повёл его за собой, спускаясь с лестницы, а потом проходя прямиком к калитке — она протяжно проскрипела, стоило только толкнуть её вперёд. Она никогда не была заперта. Роме было странно… так просто взять и выйти. Ему пришлось притормозить, словно что-то незримое не давало ему сделать шаг вперёд. Он помнил, как смотрел сквозь проволоку на недосягаемую волю, помнил, как молил и птиц, и тучи забрать его с собой… Но теперь же весь этот простор был прямо перед ним, без преград и ограничений. Стефан держал его за руку не тайно, не воровато, а уверенно и нежно, да и к тому же в открытом пространстве. Всё это, свобода, тепло, казались чем-то немыслимым. Неправильным, запрещённым, будто кто-то вот-вот бы вышел и наставил на них дуло ружья, не церемонясь. Но привычная Роме клетка была открыта, и отделял его от свободы один только шаг. Один. Трей ждал, не отпуская его и не торопя. И Державин, собравшись с духом, наконец позволил себе выйти за пределы ограды. Калитка осталась позади — она тихо закрылась, словно отсекая одну жизнь от другой. Стефан шёл впереди, эпизодически оглядываясь на него и внимая выражению его лица: удивлённому, боязливому, но наконец счастливому. Поначалу у Державина даже заплетались ноги, он спотыкался, чувствуя, как непривычно утопал в земле, кое-где влажной от только сошедшей слякоти — Стефан не тянул его, позволяя привыкнуть. Но с каждым пройденным метром, с каждым вздохом, полным безграничной свежести, он ступал более и более смело. Не имея сил сконцентрировать внимание на чем-то одном, Роман смотрел на всё сразу: на розовеющий горизонт, на тропу в основном жесткой, ещё промерзлой земли, на пробивающиеся сквозь неё травинки… и на душе становилось так спокойно. Ветер тянул прохладой со стороны выплывающей из-за леса тучи, но это было не важно. Совсем нет — его согревала ладонь Стефана, да и, впрочем, ещё пригревало солнце. Дорога перестала быть видна под ногами, и они пошли наобум, сворачивая к редеющему, негустому лесу. Среди деревьев Трей вновь отыскал просеку, ведя Державина за собой. И вскоре перед ними предстала река — узкая, не слишком глубокая, с пологим берегом, на котором только начинали прорастать пырей и ковыль. Вода текла мерно — ей было некуда спешить, не за кем гнаться, не от кого бежать. — Красиво, — выдохнул он, впитывая каждый момент воли. Такой непривычной, но такой желанной… — Мгм, — согласился Стефан, отпуская его. Оттого Роман на момент растерялся, оказавшись абсолютно свободным в непривычно огромном, страшном мире. Его более не ограничивало ничто, и поначалу это вызвало только неприятное чувство брошенности. Но после, стоило ему понять, что Трей всё так же пребывал рядом, желая ему лишь комфорта, он позволил себе наконец-то сделать что-то своё. Что-то, никем не приказанное. Роман подошел ближе к реке, ощущая, как ветер обдувал его согретую Треем руку. Он опустился на корточки, прильнув ладонью к воде — её обожгло холодом, но он никуда не сдвинулся. Течение от его единого касания поменяло своё направление, мерно обтекая руку, словно ему было всё равно на преграду. Державин проводил пальцами по самому верхнему слою реки, заставляя её поток рябить и рисовать вечно меняющиеся узоры. Стефан ступил к нему, лишь наблюдая с теплом. Окинув взором округу, он вздохнул — пахло тиной и сыростью, но в этом была жизнь. Вскоре рука Романа заметно замёрзла, и он выпрямился, стряхивая с себя капли. Взгляд его надолго останавливался на каждой детали, рассматривая всякий куст, изгиб ствола и блики на воде, словно он зарисовывал эту картину у себя в сознании, чтобы запомнилось. Чтобы надолго. — А ты умеешь плавать? — вдруг спросил он, не поворачиваясь, точно боялся что-нибудь пропустить. — Нет, — на лице Трея скользнула стыдливая улыбка. — Я и в реке никогда, кажется, не был. Только разве в ванной. — Что, серьёзно? Державин оглянулся на него с удивлённым, но ничуть не осуждающим видом, а после хмыкнул себе под нос. — Ага… Как-то не доводилось. — Надо было позвать тебя на пляж, — он усмехнулся, представляя. — Там бы и научил всему. — Ни в коем случае, — Стефан отрицательно помотал головой. — Я… и в воду? Это позор. — Ты сейчас договоришься. — С ума сошёл, там же холодно! — Я шучу, спокойно! — Рома рассмеялся, ведь даже не намеревался всерьёз воплощать свои слова в действия. — Правда. Не хочу, чтобы ты разболелся. Трей растаял не то от его смеха, не то от слов, смущённо уведя взгляд в сторону. Державин, заметив плоский камень на земле, поднял его. Прицелившись, Рома запустил его по воде: он отскочил от поверхности раз, второй, а после — на другой конец берега. Речушка, по крайней мере, в этом месте, была вправду узкой. — Впечатляюще? Если б побольше места, я б так запульнул… — Впечатляюще, — согласился он, взглянув на Державина. Он выглядел… таким счастливым. Беззаботным, весёлым, словно за его спиной не было всего того ада, что ему пришлось пережить, а впереди — светлое будущее. Но пока… впереди было лишь возвращение отца. Ещё два дня. Так мало. И от этого осознания ему стало невыносимо печально. Неимоверно тоскливо. В голове вновь начала крутиться уже знакомая мысль, однако вслух её высказывать Стефан более не хотел. Понимал, к чему бы это привело. Роман, заметив, что тот умолк, тоже переменился в своём выражении лица. Сперва он вглядывался ему в глаза, но как только осознал без слов, в чём было дело, с тягучей, свербящей в сердце болью, отвернулся к реке. Он прекрасно знал, о чем Трей думал. Прекрасно знал, что это — единственный способ. И игнорировать его становилось невозможно. Они стояли в грузной тишине, перебиваемой лишь редким пением птиц и еле слышным журчанием воды. Где-то вдали грянул гром, и та туча постепенно начала заволакивать собой всё небо. Рома тут же вздрогнул, в голову ударили неприятные воспоминания, но он отогнал их прочь. Тянуть более было нельзя. Совсем нельзя. Давно засевший в груди ком поднялся к горлу. — Хорошо ей, реке, — вдруг начал из безмолвия Рома, сам от себя не ожидая. Он словно перестал контролировать свои слова умом, полностью вверив их сердцу. — Течёт, куда хочет. А у нас… всё, конечно, как всегда сложнее. Трей почувствовал, будто Державин взял его сердце в руку и сжал — не специально, без желания причинить вред, но больно. Он резко вдохнул, понимая, к чему вновь шёл разговор. И представления об этом у Стефана были не самые приятные. — Я… думаю над этим уже долго, много. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но я не могу допустить, чтобы ты рисковал из-за меня… всем, — ему было невыносимо говорить, слова совсем не шли, застревали на полпути. — Мне кажется, тебе лучше уехать без меня. Пока это возможно. Трей ожидал всего, но не этого. Державин не слышал его обещания, данного при матери, и тем не менее, поступал самоотверженно. Слишком самоотверженно — это напугало Стефана куда больше, чем прямой отказ. — Что ты такое говоришь!.. Нет, — он судорожно ступил ближе, разворачивая его к себе. — Я ни за что, понимаешь, ни за что тебя не брошу! — Но я обуза тебе! — возразил он, однако совсем тихо, сдавленно, жалобно. — Без меня ты сможешь легко покинуть страну, а со мной… — Нет! Не хочу даже слышать этого! — он перешёл на болезненный шёпот, ведь не желал поднимать на него голоса, как тогда. Трей схватил его руки, крепко прижимая их к себе. — Я хочу быть с тобой!.. — Нас могут убить! Стефан, пожалуйста… — Элеонор мне уже предлагала!.. Предлагала, чтобы я поехал с ней… Я отказался. Туча становилась темнее над их головами, начинал завывать ветер. Державин умолк, уставившись на него в осознании полной картины. Что-то тёплое, но одновременно невероятно острое полоснуло его прямо по груди. — Зачем… Стеф… — Мне не нужна Швейцария, если в ней нет тебя!.. Мне нужен ты, Ром, ты. И я не боюсь. Больше ничего не боюсь. Он заглянул ему прямо в глаза, и в них Державин увидел лишь железную уверенность, перемешанную с горечью. Такого он не замечал в его взгляде ещё никогда — Трей не отступился бы от своих слов. Больше ни за что бы не отступился. Романа всего пробрало, и он ощутил, как в глазах сами собой начинали закипать слёзы. Попросту от осознания того, что он был любим. Что ради него Стефан готов был поставить всё на кон. Что Стефан больше бы не покинул его… Державин крепко прижал его к себе, заключая в объятия, и приникнул головой ему на плечо. Трей рвано выдохнул, ластясь ближе в ответ и оглаживая его ладонью по шее. Роман понимал, что они не могли поступить иначе. Другого выхода попросту не существовало — им нужно было бежать. Срочно бежать, причем вместе. Рома желал предложить Стефану достойную альтернативу, лучший вариант, в котором он был бы в безопасности, но всё оказалось куда нелепее, чем он себе представлял. И за свой «героизм» ему стало до невозможности стыдно. Может, на деле он просто искал оправдание своему страху? Похоже, всё и сразу. — Я тоже хочу быть с тобой… Сильно, — он прильнул к нему крепче, почти переставая дышать. — Но мне страшно… Так страшно, что мы проплыли океан, а утонем в жалком пруду. Страшно, что я потеряю тебя. Слёзы щипали глаза, а туча всё темнела, гром подступал ближе. — И мне кажется, будто я… предаю его. Серёгу. Будто он смотрит на меня с неба и говорит: «опять, Ромка, бежишь», «опять наступаешь на те же грабли»… Но что я ещё могу сделать? Его голос надорвался от напряжения, и ему пришлось на секунду умолкнуть, тяжко сглотнув. Стефан молчал, попросту присутствуя рядом и слушая. Он позволял ему медлить, позволял слабо подрагивать в своих руках, позволял успокоиться. И главное — не торопил. Вновь улавливал, когда это было особенно нужно. — Он бы простил, — вдруг с болью выговорил Трей. — Обругал бы, но простил. Я уверен. Сергей хотел бы, чтобы ты жил дальше. Чтобы ты был счастливым… и выбрался из этого ада. За него, Ром… Перед Державиным пронеслись страшные картины: пустырь, крохотные песчаные камушки, впивающиеся в колени, густая, яркая кровь, растекающаяся по пыльной земле. А следом — лицо Долина. Но уже не в момент гибели, а где-то в Москве, словно окружение сменилось по щелчку. Он не улыбался, нет — довольно ухмылялся чему-то, поправляя на переносице круглые очки. Так, как делал всегда. Рому всего согнуло пополам, но Стефан помог ему устоять на ногах, тотчас же сделавшись его железной опорой. Слёзы уже не желали идти: он беззвучно сжался, до скрипа рёбер, а после вдохнул. Вдохнул, стараясь отпустить Сергея, отпустить всё то, что не давало ему сказать одно единственное «да». Другого пути не было дано. Остаться — смерть. Бежать — уже шанс. Его недолго сотрясало мелкой дрожью, но вскоре буря внутри утихла. А снаружи ветер лишь набирал обороты, чернело небо. Так внезапно, по-весеннему. — …Я боюсь. Боюсь за тебя, за нас. Но я пойду за тобой хоть на край света, — неожиданно для себя сказал Державин. Его голос сделался спокойнее, зацепился хоть за какую-то надежду. И стало легче. Легче в тысячу раз. — Стеф, я… люблю тебя. Правда люблю. Трей враз мягко отпрянул от него, всматриваясь с недоумением ему в лицо — не верилось. Просто не верилось. — Ром?.. — робко вопросил он, словно пытаясь удостовериться в том, что только что услышал. — Поехали. Фени, поехали. Стефана пробрало: так, словно он впервые слышал его объяснение в любви. Это значило ровно столько же для него, если не больше — он совершил резкий вдох, почувствовав, как похолодавший воздух тотчас же обжег горло. Сердце его остановилось на сущую секунду, а после подпрыгнуло, неистово затрепещало в груди — Трей всё никак не мог поверить в его слова, поджав брови и глядя глубоко ему в глаза. Оба замерли, но ненадолго. Стефан вдруг непроизвольно, горько, тихо фыркнул, и на его лице дрогнула печальная улыбка. — Ах, schatzi… Он тут же, чувствуя, как душа рвалась наружу от внезапно впущенного в неё счастья, ласково огладил Державина по скулам. Стефан вмиг цемнул его в щеку, после в уголок губ, вновь и вновь, беспорядочно и спонтанно, со счастливой и нелепой улыбкой на лице. Роман, несмотря на недавние переживания, на сильное желание пожертвовать собой ради него, тоже ощутил контраст: он не мог спрятать смущенной улыбки. Однако в ней был оттенок тоски. Горькой, тёплой, словно буря, разрушительная, бушующая в нём на протяжении долгих недель, наконец улеглась. Трей всё прижимался к нему на радостях, то обнимал, то вновь расцеловывал, заставляя и Державина гнать прочь всякое уныние — всё это действовало на него просто безотказно. В сердце разливалось тепло, а вера в лучшее крепчала: некогда оставленная позади, она вернулась к нему. Нет, не так. Стефан её вернул. Возродил из пепла, из копти тех высоких труб, показав ему, что ещё не всё было потеряно. Что ещё всё было возможно. Роман глядел на него, счастливого, сумбурно начавшего говорить что-то неразборчивое о планах с искрящимся взглядом — в этом будто он увидел частичку себя. Себя прошлого, себя до всего. И он осознал, что хотел бы идти дальше только для того, чтобы видеть его так близко. Видеть, как он улыбался ярче обычного, говорил и спешно, запыхаясь от переизбытка чувств. Только ради него. Роман внутренне поклялся себе: «Я больше не буду бояться. Того, что будет, того, чему, может, не суждено случиться. Это не важно, пока он рядом». Он наплевал на всё, что останавливало его от этого опасного, но единственного возможного решения. Единственного верного, даже если бы оно и повело в пропасть — стало всё равно. Лишь бы быть подле Трея, переживая все те трудности, что ждали их впереди. В не так давно светлом небе, теперь окрашенном в тёмно-синие, грозовые тона, промелькнула молния, а через секунду раздался оглушающий гром — Державин непроизвольно вздрогнул. Он не то чтобы напугался сам, но заметно напугал Стефана: тот уставился на него, резко умолкнув, словно ожидал последствий такого яркого звука в его поведении. Но Рома лишь рассмеялся из тишины, сам того от себя не ожидая. — Ты чего? — хихикнул он. — Ты просто… так резко дёрнулся, я уже подумал… Стефан умолк — начинался дождь. Сначала крупные, редкие капли грузно приземлялись на землю, на плечи, оставляя после себя мокрые следы. Оба подняли головы вверх, а Державин подставил ладонь, ловя на неё пару дождинок. Но ветер, воющий среди стволов деревьев и беспокоящий воду, внезапно принёс с собой стену холодного ливня. Она обрушилась на них резко, порывисто, тотчас же побуждая отпрянуть друг от друга. — О, Боже! Бежим! — скомандовал Стефан, вмиг сорвавшись с места. В его голосе не было страха, только какой-то странный восторг. Роман, помедлив, бросился за ним — сначала осторожно, неуверенно, схватившись за бок. Не хотелось, чтобы адская боль вновь ударила в рёбра. Он отставал, а Трей постоянно оборачивался на него и улыбался, жмурясь от ливня: ноги несли его так легко, так размашисто по ещё не успевшей раскиснуть земле. Дождь плевался прямо в лицо, мешал различать дорогу, затекал холодными струями за воротник — всё это вызывало лишь надрывистый, заразительный хохот, который не мог заглушить даже ветер. Волосы растрепались, прилипли ко лбу тяжёлыми прядями, но они всё бежали, не намереваясь останавливаться. — Давай! Скорее! — крикнул ему Стефан всё с такой же улыбкой, излучающей неясный, но притягательный свет. Он нёсся вперёд легко, почти играючи, не различая дороги, где-то замедлялся, петляя между немногочисленных деревьев, где-то обступал, перепрыгивал корни и бугры. Державин не чувствовал боли, всё следуя за ним. Может, она и была, но он её не ощущал — её заглушило кое-что куда более сильное и яркое. Свобода. Она разрывала грудь изнутри, расправляла лёгкие, привыкшие дышать неглубокими, поверхностными урывками. Роман постепенно набирал скорость, разгонялся, словно бросив вызов своим возможностям — этого ужасно не хватало. Столько месяцев он позволял себе лишь осторожные, безопасные движения, не желая тревожить рёбра, столько месяцев он просто не мог взять и побежать, ведь иначе бы его остановили, схватили, ударили… Однако теперь Державин чувствовал всё. Он ощущал сполна, как быстро колотилось в груди сердце, как сбивалось дыхание, которое он силился сохранить ровным, с какой уверенной силой его ноги отталкивались от земли, начинающей превращаться в скользкое месиво — вода смешивалась с глиной, делая каждый размашистый шаг непредсказуемым. Но в этом что-то было. Да, бок ныл, однако ему стало наплевать — ради такой свободы ничего не было жалко, и он перестал беречь себя. Рома мчался вперёд, бежал так, как не бежал, казалось, никогда, и вскоре сравнялся со Стефаном. Трей обернулся на него, не сбавляя скоростей, и увидел его лицо: мокрое, с широко распахнутыми глазами, с открытой, счастливой улыбкой, которую он, казалось, не видел целую вечность. Державин глядел лишь вперёд, щурился от дождя, хлеставшего по лицу, начиная постепенно обгонять Стефана. Трей завороженно смотрел ему вслед и невольно ловил себя на мысли: он не бежал, нет. Он летел, наконец летел. В движениях его была какая-то особенная грация, свойственная скорее не ему нынешнему, а отголоскам прошлого. Рома словно вернулся в май, когда ему ничто не мешало взять и побежать, сорваться с места, устроить гонку с троллейбусом или поездом… Он не обращал внимания на дождь, несясь сквозь него прямиком к дому, виднеющемуся вдали. Стефан любовался им, любовался этой свободой, лёгкостью, смехом, который периодически сотрясал его грудную клетку — без причины, просто оттого, что они бежали, а дождь всё лил, лил… Трей смотрел на него, забыв, что и сам бежал. Его нога скользнула по мокрой, раскисшей земле, он взмахнул руками, силясь удержать равновесие, но было уже поздно. Он рухнул на колени, его руки инстинктивно вылетели вперёд, пытаясь смягчить падение, но лишь утопли в размякшей почве. Стефан замер, растерянно оглядывая себя, всего грязного, мокрого, а после убрал свои руки прочь от земли. Его ухоженные, красивые пальцы теперь были испачканы, но это не совсем не пугало — разве что вызывало желание отмыться. Державин, пробежав ещё около метра, заметил отсутствие Трея подле себя и оглянулся: Стефан стоял на коленях в грязи, потерянный, испачканный, в полном недоумении. Рома замер. Поначалу он хотел броситься к нему на помощь, поднять, но Трей взглянул на него в ответ — тишина. И в какой-то момент она стала до того невыносимо нелепой, что Стефан рассмеялся так звонко и заразительно, как не смеялся ещё, казалось, ни разу в жизни. Он позволял себе это только вежливо, и Державин даже не помнил, когда видел его настолько открыто хохочущим. За исключением, конечно, той ситуации… с «тюльпанами». Тогда Трей всё равно сдерживался, а сейчас — нет, ох, нет. И его вид, ни с того ни с сего, заставил Рому взорваться неудержимым смехом — громким, быстрым, заливистым, всегда смешащим окружающих куда больше, чем сама шутка. Он бил отрывистыми, частыми толчками, то затихая от изнеможения, то вновь приобретая силу: сколько бы времени ни прошло, сколько бы тяжёлого не выпало на его судьбу, смех его оставался бы тем же, что и в Москве. Это одна из вещей, которой не было суждено меняться. Тихий и приглушённый по своей природе смех Стефана набирал силу, смешиваясь с громким Роминым. Их плечи дрожали от хохота, а каждый новый взгляд порождал всё более и более истеричный взрыв. Державин согнулся пополам, хватаясь за засаднивший после бега бок, пытаясь успокоиться — дождь не переставал лить, а они всё никуда не двигались, парализованные хохотом. Трей, ещё хихикая, стал подниматься на ноги, но Рома подоспел ближе, протягивая ему руку. Стефан уцепился за неё, вставая. Ладонь Державина теперь стала аналогично грязной, и оба стали стряхивать с себя остатки рыхлой, раскисшей почвы. — Олимпиец, — фыркнул Рома, глядя на его измазанные грязью брюки, а после на свою руку. — Это же даже не бег с препятствиями. Трей вновь дрогнул, смеясь, однако менее ярко. — Ещё как с препятствиями. Вот! — он приподнял свою испачканную в этом месиве ладонь, вдруг совершая рывок, чтобы внезапно коснуться ею Державина. Он уклонился, понимая, что лучше стоило бежать: и по причине собиравшейся погони, и по причине ливня. Роман кинулся в сторону, тут же ощущая, как Стефан бросился за ним, намереваясь догнать. Они вновь понеслись к дому, то сближаясь, то вновь отдаляясь, но в конце-концов, Трей настиг его, хватая за плечо и оставляя на мокрой рубашке, облипившей тело, грязный след. — Эй! Ах ты!.. Державин враз повернулся на него с азартной улыбкой, заставляя Стефана взвизгнуть от неожиданности и рвануться прочь. Они близились к дому, но с другой стороны — с центральной, вбегая в ворота, а после и достигая самой двери. Трей подскочил к ней первее, начиная рыться в измокшем кармане — он искал связку ключей, которая теперь почти всё время была при нём. Она оказалась невредимой, и Трей спешил открыть дверь: замок щёлкнул прямиком тогда, когда Державин догнал его. Оба ввалились в прихожую, оставляя за собой дорожку грязных следов. Тяжело и прерывисто дыша, Трей опёрся своей мокрой спиной об холодную стену, и Рома вновь глянул на него: он выглядел так, словно его выловили из реки. Его тёмные, обычно ухоженные волосы разметал ливень, по лицу его стекали капли воды, а брюки были насквозь пропитаны грязью в районе колен. Чёрная, липкая земля, растеклась по его ладоням, и такое же чёрное пятно теперь находилось у Державина на плече. Их искристые взгляды встретились, и они в который раз тепло и ласково захохотали — не знали, зачем, почему, но не могли остановиться. — Ох, какой ужас, — Стефан утёр лицо тыльной стороной ладони и глянул в зеркало позади Ромы, стоящего напротив самого Трея. Державин обернулся, тоже разглядывая их отражения. Рёбра вновь начали саднить от такой внезапной физической активности, и он тихо кашлянул. — Ты меня видел? — после он шагнул к нему чуть ближе, смотря на Стефана с нежностью, кроющейся за лёгкой улыбкой и пляшущими в глазах искрами. Трей смешливо выдохнул, приподнимая свои руки, чтобы прижаться к нему, но в последний момент остановился. — Испачкаю тебя… — Так ты уже, — хмыкнул он, кивнув в сторону своего плеча. Тем не менее, Стефан, ещё некоторое время глядя на свои грязные брюки, смирился с положением дел и обтёр ладони об чистое место — уже было плевать. Всё равно их ничего бы не спасло, кроме тщательной стирки. Слегка очистившись, Трей ответно сократил расстояние до Ромы и аккуратно, всё ещё не желая марать, сложил руки за его шеей. Он старался оставлять их на весу, смотря прямиком Державину в глаза — если раньше это давалось ему крайне тяжело, то сейчас он попросту не мог им налюбоваться. Стефан потянулся к его лицу, целуя мягко, почти невесомо. Но длилось это недолго — всему виной были улыбки, никак не сходящие с губ. Рома вдруг захихикал, и Трею пришлось немного отстраниться. — Что? — искренне вопросил Трей. — Ты меня смешишь, — он фыркнул, уведя взгляд в сторону. — Чем? Державин никак не мог ответить, заставляя Стефана силиться заглянуть в его глаза в поисках ответа, но он всё уклонялся. — Да всем… И я тут подумал… жаль, что я твоего кульбита полностью не видел. Трей вдруг замер, выпрямляясь. Он чувствовал, как всего из-за одного странно звучащего слова смех вновь начинал подниматься откуда-то из глубины. — Кульбита? Как ты вообще такие выражения вспоминаешь? Оба снова рассмеялись, но тише, теплее, и среди этого Трей вновь прильнул к нему. На этот раз поцелуй не прервался сразу, но смех не уходил — Стефан чувствовал, как Рома улыбался, тем самым передавая улыбку и ему. Всё получалось скомкано, сбивчиво и прерывисто оттого, что губы скользили, теряли друг друга, и они ни с того ни с сего начинали хихикать. Так беззаботно, счастливо. Но постепенно смех стихал, уступая место чему-то иному, не менее тёплому и душетрепещущему. Трей продолжал держать руки на весу, и оттого начинали ныть мышцы, однако ему было всё равно, лишь бы Рома не отдалялся. Дыхание постепенно смешивалось, обжигая, заставляя их еле заметно, но неизбежно тлеть. Поцелуи становились длиннее, вдумчивее, и в них нарастала тяжесть, которая никак не могла найти выхода весь день, рвалась наружу, но всякий раз останавливалась на полпути. Державин робко ступил вперёд, не зная, для чего, а Стефан — назад, внезапно упираясь спиной в стену. От неожиданности он отклонил голову назад, стукнувшись затылком об холодную поверхность, и всё тут же прервалось, словно по щелчку. Рома вмиг замер, уставившись на Трея в заметном недоумении, перемешанном с беспокойством, и руки его стыдливо отпрянули от него. — Извини… Больно? Стефан взметнул на него свой взгляд, полный растерянности и нахлынувшего смущения. Вдруг вокруг стало слышно абсолютно всё, словно они резко вернулись в шумную реальность: то, как лил снаружи дождь, то, как неспокойно, скованно им дышалось, то, как сбито колотилось сердце в самых висках. — Нет, — он сглотнул, — всё хорошо. Они смотрели друг на друга, не отодвигаясь. Руки Трея так и не опустились, не дотронулись до него — теперь не просто из-за нежелания испачкать, но и из-за невероятной неловкости, столь внезапно повисшей между ними. Державин тоже не знал, куда стоило деваться: он глядел на него, на его мокрые волосы, на его губы, и его так хотелось вновь поцеловать. Роман стоял слишком близко, не имея сил ни разбить этот непреодолимый барьер между ними, ни отступить. Внутри всё переворачивалось — страх, стыд, неловкость и желание, всё накрепко сплелось в узел где-то в груди, доставляя ему душевную боль от невозможности сдвинуться хоть куда-то. Хоть на миллиметр. И он не знал, что с этим требовалось делать: не то бежать прочь, не то наконец сделать шаг вперёд. Стефан чувствовал, как он колебался, как взгляд Ромы метался между его глазами и губами, будто с концами потеряв ориентир. Оба хотели что-то сказать, но ничего не шло — в горле встал тугой ком, заставляющий их молчать куда дольше обычного. Лёгкая, шутливая атмосфера совсем переменилась. Воздух сделался густым, наэлектризованным, почти осязаемым. Холод воды на теле стал особенно заметным, неприятным, и игнорировать его, так же как и обжигающее тепло, исходящее от них самих, теперь просто было невозможно. — Нам… — еле слышно начал он, но тут же запнулся. Голос не желал слушаться. — Нам стоит переодеться. Просто… не хочу, чтобы ты простыл… Державин ощутил, как его сердце чуть ли не остановилось из-за таких незамысловатых слов, прикрытых отговоркой — оно прогремело в груди, а после словно замерло, оставляя его в полной парализованности. — Да, — он вымученно кивнул, тут же отпрянув на шаг назад. — Стоит. Он слабо поёжился от контраста температур вымокшей до нитки одежды с жаром объятий Стефана — отстраняться совсем не хотелось, не хотелось больше и вовсе думать о чём-то грузном, тяготящем. Только о нём, о нём… Но иначе не получалось. В голове перепуталось то, что было можно и то, что было запрещено: Державину стало страшно от самого себя. Он желал разучиться думать своей глупой, глупой головой, в которой мелькали картины, стоило ему лишь закрыть глаза. Картины того, что могло бы случиться, если бы он не отступился. Если бы сделал шаг, прижался к Стефану крепче и… Он враз оборвал себя, ощущая, как воспламенились щёки и стало жарко даже в промокшей насквозь одежде. — Наверху… есть сухое. Идём, — он кивнул в сторону лестницы, проходя к ней первым. Ноги не желали его слушаться — они, ещё недавно столь уверенно несущиеся по полю, перелетающие через корни и кочки, теперь подкашивались, тяжелели с каждым новым шагом, и ему приходилось прикладывать огромные силы, чтобы попросту идти и не спотыкаться. Каждая ступень давалась с трудом. Они поднялись на второй этаж, так и не посмев посмотреть друг на друга — казалось, если бы их взгляды встретились, то весь мир враз бы перевернулся, а дорога назад оказалась бы навеки закрытой. Стефан намеренно шёл далеко от него, завернув поначалу в ванную комнату. И в то же время, пока он силился оставаться на расстоянии, его неумолимо тянуло к Роме, словно магнитом. — Секунду… Трей включил свет тыльной стороной ладони, а после повернул кран — из него тотчас же полилась вода. Он подставил под неё руки, наконец имея шанс промыть их с мылом. Подрагивающие пальцы отказывались нормально функционировать, и Стефан мылил их намеренно долго, лишь бы не поднимать глаз. Державин глядел на его отражение в зеркале, стоя рядом и ожидая своей очереди. Только так, непрямо, тайком, он мог сейчас себе позволить любоваться им. «Любоваться»… от этого слова его вдруг всего передёрнуло. Даже от одной мысли о Стефане в подобном ключе ему становилось непривычно, странно, и Рома почему-то чувствовал вину, медленно сгрызающую его изнутри. А вину перед… кем? Перед Треем, потому что Державин позволял себе такое? Перед собой, потому что это было категорически недопустимо? Почему-то до этого момента ему было намного легче. Он подставлялся к касаниям, к поцелуям, да и сам, пусть реже, но проявлял инициативу, неоднократно говорил тёплые слова… а сейчас что? Почему ему вдруг стало настолько стыдно, страшно, что аж хотелось спрятаться? В его голове бушевал шторм — мысли наслаивались одна на другую, перебивались никак не желающим успокаиваться сердцем. И Державин не знал, какая из этих сумбурных, мелькающих перед глазами дум была истинно правильной. Нет, всё же, знал. Опять знал, опять игнорировал. Если раньше от касаний можно было отстраниться, поцелуи — прервать, то сейчас он чувствовал, что это не остановить. Что всё, завтрак, книги, река и дождь, даже поезд, разлука, война и встреча… всё неизбежно вело к одной единственной точке. Разум предпринимал отчаянные попытки противиться, смотреть на всё сквозь пальцы, но… с каждой секундой, которую он глядел на Трея, становилось всё сложнее. Стефану пришла аналогичная идея — глянуть на него сквозь зеркало, и их взгляды вмиг встретились. Жар тотчас же хлестнул по щекам: оба воровато отвернулись прочь, чувствуя, как сердце громыхнуло в груди и облилось кровью. Это почти приносило боль. — …Всё, можешь мыть, — промямлил Трей себе под нос, отступая в сторону от раковины. Он потянулся к полотенцам, висящим на крючках. Сняв их, Стефан скрыл под ними руки, тревожно перебирающие друг друга. Вода журчала неправдоподобно громко, когда Державин подставил под неё руки. В кой-то веки она была тёплой, приятной к коже. Рома тоже медлил, ощущая, как Трей смотрел на него ровно так же, как он всего несколько мгновений назад глядел на того. И именно из-за этого ему всё же пришлось поторопиться. Державин стряхнул с ладоней воду, перенимая полотенце, которое не глядя протянул ему Стефан. Трей почти сразу вышел обратно в коридор, побуждая Рому последовать за ним. По дороге, неуклюже и угловато, он принялся вытирать вымокшее лицо, шею и волосы — они совсем растрепались, и Трей изо всех сил старался придать им презентабельный вид. Рома пытался не думать. Смотрел на пол, на стены — куда угодно, лишь бы не на спину Стефана, которая маячила впереди. Прямая, осанистая, в мокрой рубашке, вырисовывающей очертания лопаток. Красивая, как и весь он. Державин считал шаги: раз, два, три. Думал о том, какой тёплой была вода. О том, что стоило помыть за собой пол, скрыть все грязные следы. Даже о том, что наконец согласился на побег. О чём угодно, только не о том, что через минуту они остались бы одни. Трей пропустил Державина в свою комнату первым. Он вошёл, робко оглядывая помещение: здесь Роман был всего пару раз, да и то мельком, с риском быть замеченным. Сейчас не было спешки, не было ничего, кроме тягучего ожидания и ощущения, как тяжелело сердце, как становилось труднее дышать. Стефан закрыл позади себя дверь, отрезая их от внешнего мира, где всё бушевала гроза, ливень барабанил по стеклу, за которым виднелось чернеющее небо, погружающееся во всё более синие тона. Он ступил вглубь комнаты, проходя прямиком к высокому дубовому шкафу и по пути включая на столе лампу. Здесь всё… пребывало в таком стройном порядке, что Роман внезапно почувствовал себя лишним, выбивающимся из общей картины: бумаги на столе были разложены ровно, по отдельным стопкам, кровать заправлена без бугров, каждый уголок комнаты прибран… И он, стоящий посреди комнаты, был совсем не к месту. Но Стефан, похоже, считал иначе — его это не волновало. — Сейчас, я посмотрю здесь что-нибудь… Он стал искать в шкафу сухую одежду, оставив полотенце лежащим на своих плечах — Державин будто только сейчас вспомнил про него, начиная протирать измокшие волосы, завившиеся оттого только больше. — А, да-да… Хорошо, — у Романа не находилось сил смотреть на него, и потому он силился отвлечь себя всем, чем только мог. Он вглядывался в каждую деталь, в каждый узор на блёклых обоях, в каждую полоску паркета, в каждый корешок книги на полках, но не видел абсолютно ничего. Только слышались шорохи, стук дождя за окном — все звуки стали невыносимо громкими. Казалось, словно комната сжимала его, душила, воздух сам собою в молчании становился тяжёлым, плотным, хоть ножом режь. Державин не знал, куда ему стоило бежать. И стоило ли вообще. — Вот, возьми, — голос Стефана прозвучал неожиданно близко, отчего Державин слабо вздрогнул. Он обернулся, глядя на него, протягивающего ему свежую одежду. Трей всё ещё был взъерошен, но уже успел хоть немного пригладить волосы: Роме он нравился в любом виде. Сильно. Он смотрел ему в глаза ласково, нежно, но в них считывалось что-то странное, уже встречавшееся поволокой в его взгляде, пугающее Державина до чёртиков, но в то же время и ужасно притягивающее к себе. — Спасибо… Взяв в руки одежду, он насильно заставил себя отвернуться, уставиться в стену, сконцентрироваться только на ней и единственной простой задаче — избавиться от вымокшего. Мысли путались. Жужжали в голове роем, и его словно разрывало изнутри. Сердце колотило прямо в горле, намереваясь выпрыгнуть наружу, к нему, к нему, но Роман понимал: нельзя. Он не знал, кто конкретно ему так приказал, но чувствовал нутром, что было нельзя. И это обманчивое, неясное ощущение заставляло его медленно сходить с ума. Державин слышал, как Трей отошёл в сторону, видимо, так же отвернувшись в молчаливом согласии, но к шкафу. Слышал, как Стефан, боясь шуметь, скованно расстёгивал пуговицы у себя на воротнике, одну за другой. И оттого он не мог ни двинуться, ни вдохнуть — всё внутри сжалось в единый ком, а голова пошла кругом. Он зажмурился, пытаясь прогнать это тянущее, почти болезненное ощущение, но оно накатывало волнами вновь и вновь, не слушая разум. Рома в который уже раз старался концентрироваться на дожде за окном, но тот лишь неприятно бил по слуху. Силился и отвлечься на иные проблемы вроде побега, однако… Где-то снаружи громыхнуло, и в тот же момент, не удержавшись и даже не осознав этого, он медленно обернулся. Стефан стоял к нему спиной. Рубашка, выправленная из-под брюк всё ещё была на нём, но липла к телу, вычерчивая каждый изгиб, каждую мышцу, строгую, острую линию его напряжённых плеч и позвоночника, теряющегося за ремнём — от этого зрелища Роману стало почти физически не то плохо, не то хорошо. Он чувствовал, как пол уходил у него из-под ног. Знал, что стоило отвернуться, но не мог иначе. Державин смотрел на Стефана, ощущая, как всякий новый вдох давался с тяжестью. Он не сравнивал его с женщинами: Трей был красив по-своему в этой резкости черт, имел уникальную грацию, пусть и тормозящуюся слабой дрожью его рук. Роман не мог перестать думать о том, что он — мужчина. И называть мужчину «красивым» ему было странно. Странно, но… других слов попросту не находилось. Мысли путались, перебивая друг друга, наскакивали одна на вторую. Он должен был прекратить это. Отвернуться, затушить в себе разгоревшееся пламя. Но и в то же время желал обратного, чтобы Стефан повернулся, посмотрел на него в ответ. Будто услышав его внутренний крик и почувствовав взгляд спиной, Трей оглянулся — прерывисто, виновато. Они встретились взглядами на сущую секунду, но этого хватило Державину сполна. Он резко отвернулся прочь, словно обжёгся. Дыхание сорвалось, сбилось, и стыд обдал его так сильно, так внезапно, что Роман еле устоял на месте. Пальцы впились в сухую рубашку, ноги стали подкашиваться, а в груди ещё пуще занялся огонь. Тишина оглушала, заставляла голову идти кругом, отчего он вновь зажмурился. Трей сделал аккуратный, еле слышный шаг, другой, и чем ближе он подходил, тем сильнее росло напряжение. Державину казалось, что ещё немного, и он бы потерял голову или вовсе бы умер. Тёплая рука Стефана легла ему на плечо, и оттого Роман весь вздрогнул, коротко выдохнув. Они молчали, не в силах подобрать слов. Трей не убирал своей ладони. — Ром… — он не стал просить его повернуться, вместо этого деликатно, точно страшась спугнуть, обошёл его со стороны. Стефан встал перед ним, не решаясь более касаться. Державин лишь спустя несколько секунд нехотя, боязливо открыл глаза: рыжеватый свет лампы выхватывал из тени ровные черты его лица, отражался в его тёмных, беспокойных глазах дрожащим бликом… Он казался каким-то нереальным, словно сошедшим с античной картины. Рубашка на нём была расстёгнута лишь на половину — оставлена так, ведь он не успел. Она обнажала его длинную шею, острые ключицы, назойливо прилипая к телу ниже. Роман ненавидел себя за то, что вовсе замечал такие детали, за то, что ему это нравилось. Контроль над собой выскользал из его крепкой хватки. Всё внутри сжималось и разжималось, внизу живота тянуло, крутило не то от страха, не то от… просто самого Стефана. Рома видел его сотни раз: во фраке перед оркестром, за роялем, за бумагами, просто пребывающего рядом, но никогда… никогда — таким. Таким уязвимым, взъерошенным, промокшим до нитки, смотрящим ему в душу такими глазами, в которых читался неуверенный, стыдливый вопрос. Стефан, казалось, чувствовал его метания от сомнения к желанию. Его взгляд скользнул ниже и тут же вернулся к лицу, щёки залились яркой краской. Он нервно выдохнул. — Ты… — Трей не знал, что стоило говорить, поэтому просто умолк. Он робко приподнял свою дрожащую ладонь, желая коснуться его руки. — Извини, я что-то совсем… — Державин враз замотал головой из стороны в сторону, пытаясь деть куда-то своё внимание. В сторону — плохо, на пол — ещё хуже. — Не совсем, — он всё же мягко дотронулся до его запястья, невесомо проводя вверх по нему пальцами. Оттого Роман слабо дрогнул, не отстраняясь, но пытаясь изо всех сил спрятаться от этого огромного, душащего ощущения. — Это… это неправильно, Стефан… Слова, жестоко ударившие по нему самому с огромной силой, вырвались непроизвольно. Они выразили осознание ситуации, и потому, что он никак не мог отпустить того, во что верил всю свою жизнь, того, что считалось мерзким, извращённым. В одну секунду Державину становилось легче, он забывал о том, что Стефан — мужчина, и любил его так же, как любил бы простого человека, вне зависимости от пола, а в другую… вся тягость и вина за собственные чувства возвращались к нему. Роман не знал, как это требовалось контролировать — разум жил своей жизнью. Державин ничуть не ранил этим Трея. Он глядел на него спокойно, терпеливо, словно видя всю ту ужасную бурю, разбушевавшуюся в его душе. Она сотрясала нутро, рвала на куски всякую здравую мысль, пытающуюся проникнуть в эпицентр шторма. Но Стефан был намерен ступить прямиком туда. Без сожалений, без оглядки, ведь он понял одну простую истину. — Я люблю тебя, — проговорил Трей едва слышно. Его пальцы медленно, аккуратно пробрались под его измокший рукав, постепенно поднимая его вверх. Он чувствовал шероховатость его обожжённой кожи, очертания порядкового номера, и это ни капли не отталкивало. — …Я тоже тебя, правда, но… — Как… эта любовь может быть неправильной? — вдруг вопросил Стефан, заставляя Державина взглянуть на него. Голос его был полон такой горечи, такой боли, что дрожал. Он смотрел ему глубоко в глаза без страха оказаться уязвимым, и этим вызывал неподдельное восхищение. — Как она может быть мерзкой, грязной, если я готов отдать за тебя свою жизнь? Как… любовь вовсе может быть поводом для ненависти или болезнью?.. Оба умолкли. Пальцы Трея обжигали его руку, а его слова врезались в сознание, словно гвозди в доску. Аргументы Державина рассыпались в прах перед Стефаном, глядящим в его душу так пронзительно, так глубоко и щемяще. — Говорят, что правильно — это мужчина и женщина. Мои родители оттого — идеал? Неужели их любовь правильная только потому, что они вписались в отведённую для этого рамку? Не плевать ли, кем являются люди, если они… любят? По-настоящему любят друг друга… — он сглотнул, ведь трепещущее в груди сердце мешало говорить. — Этот дом никогда не был счастливее, чем сейчас, Рома, он никогда не знал бескорыстных, искренних чувств… Я никогда их не знал. Ком, вставший поперёк горла, поднимался всё выше, выше. Он чувствовал, как мышцы сводило от страха и желания одновременно, как дыхание становилось прерывистым, частым, и уйти от этого было невозможно. Роман ведь дал себе клятву… больше не бояться. Молния на секунду осветила комнату, и за окном громыхнуло так, что задрожали стёкла. Державин не шелохнулся, пусть у него перед глазами и пронёсся взрыв. Там, снаружи, зверствовала такая же буря, как и в нём самом. И в усиливающемся ливне, в чернеющем небе, ветре, продирающимся сквозь препятствия без всякого разрешения, он нашёл странное спокойствие. Роман понял, что больше не хотел сопротивляться. Борьба с ураганом — изматывающая, бессмысленная, ведущая в никуда борьба. Между ними осталась лишь тишина, в которой больше нельзя было высказать ничего словами. Ничего. Державин наконец позволил себе сделать самый сложный, самый невозможный шаг. Движение его было спонтанным, резким, заставляющим инстинктивно отступить назад — он боялся, что смелость покинула бы его. Роман припал к его губам, тяжело и обжигающе выдыхая прямо в них. Руки прижали его ближе к себе, дрожаще поднялись к затылку, запутались в тёмных волосах. Стефан ощутил, как по телу пробежала волна, накрыла его с головой, заставляя тотчас же обмякнуть и податься ему навстречу. Больше не думалось, совсем нет — чувства всецело захлестнули обоих, утягивая в бушующий шторм, откуда не было выхода. И пусть, пусть. Трей жался к нему ближе, целовал в ответ так, как еще никогда в жизни — задыхаясь, сбиваясь, теряя точку опоры и вновь её находя. Это не могло сравниться ни с чем. Ему казалось, что Державин вот-вот бы отпрянул, засомневался, и поэтому Стефан тянулся в его сторону только больше, сильнее. Роман отвечал тем же, утопая без шанса спасения, тлея без остатка в этом тепле. Ладонь Трея скользнула по его груди, поднявшись к измокшему воротнику. Он стал судорожно поддевать пальцами одну пуговицу за другой только на ощупь, страшась не успеть, потерять его. Сердце Державина, колотящееся быстро, как у воробья, волнительно сжалось, когда он ощутил горячие руки Стефана так близко. Оттого даже засаднили рёбра, и ему пришлось вынырнуть из поцелуя, чтобы сделать полноценный вдох, быстро окинув помутнённым взглядом пространство между ними, и после вновь прильнуть к нему — спокойно дышать носом попросту не получалось. Роман осмелился коснуться его в ответ, юркнув рукой под его рубашку, расстегнутую лишь наполовину, а Стефан слабо, тихо выдохнул, подставляясь под его пальцы, и это ещё больше качнуло в Державине рассудок. Секунда проносилась за секундой, и через множество спешных попыток Трей наконец расправился с пуговицами, стянул с него рубашку, бросая куда-то под ноги. Всё, кроме него одного, было уже не важно, так второстепенно. Державин на момент засомневался, что его вид понравился бы Стефану, но тут же постарался абстрагироваться от тревог. Трею, казалось, было совершенно плевать на его уходящую худобу, на шрамы, оставшиеся на теле напоминанием о всём, что пришлось пережить: хватаясь за его плечи, он мелко шагнул вперед, а Рома — назад. Стефан заставлял отступать его по наитию, полностью доверившись ему. Их на секунду остановила перекладина каркаса кровати, но Трей деликатно надавил, опуская Державина на поверхность постели и предотвращая его резкое падение, к которому он уже заранее приготовился. Мягко — первое, что всплыло в голове Романа. Он давно не лежал в таком удобстве, да и не мог сказать, что в собственной квартире матрас был лучше этого. Но тут же последовали и остальные бурные мысли, ударившие по нему с особой силой. Сердце громыхнуло в груди, намереваясь прервать свой ход или выскочить наружу, когда он, оторвавшись, оглядел сквозь полуприкрытые веки Стефана, смотрящего на него в ответ. Его вдруг смутило собственное положение, невозможность куда-то сдвинуться, контролировать ситуацию. Однако… было ли это столь важно? Трей успел показать ему абсолютно противоположный пример — он не боялся быть уязвимым, показаться слабым при нём в любом плане. Ведь Стефан стал сильным, самым сильным человеком, которого Державин только знал. Трей опирался на локти, глядя на него сверху вниз с трепетом, со страхом сделать что-то не так, нечаянно причинить боль, и сбивчиво дышал. Он изо всех сил старался не давить на него всем своим весом, боясь задеть рёбра, но притом желал оставаться рядом. Стефан ненадолго отпрянул, уместившись в сидячем положении — его руки продолжили расстёгивать пуговицы на собственной рубашке, и это получалось куда быстрее, хоть всё ещё волнительно до мелкой дрожи в пальцах. Стянув с себя одежду, он откинул её в сторону и вновь прильнул ближе, в новом, уже чуть более размеренном поцелуе заставляя Державина машинально вжаться в поверхность постели. От этого вида, от ощущения тепла, неприкрытого более почти ничем, у него закружилась голова. Он не знал, куда стоило девать руки: класть их на Стефана, так отчаянно жмущегося в саму его суть, теперь было страшно, а никак не отвечать на касания — неловко да и, впрочем, неправильно. Он хотел, ужасно хотел притронуться к нему рукой, но Трей сделал это первым, и отпрянув на время от его губ и невесомо проводя самыми кончиками пальцев по его ключицам. Он спустился ладонью по его животу, вынуждая каждую мышцу, встречающуюся на пути, сокращаться. После — на бок, обводя очертания побелевшего шрама, оставленного финкой солдата и немного выступающего, неверно сросшегося ребра. Державин сквозь невероятный стыд наблюдал за его ласковыми, трепетными движениями, но когда он стал медленно скользить всё ниже, Роман вновь зажмурился и запрокинул голову. Он ухватился за его спину, чувствуя, как Стефан остановился на его поясе, не решаясь идти дальше. Трей прильнул к нему ближе, уткнувшись в его шею и дыша глубоко, часто. Руки он не двигал, ощущая холод пряжки ремня. Всё внутри горело таким сильным и невероятным пламенем, какого Стефан не ощущал ни единого раза в жизни, и это было тем, чего он всегда желал, но не мог получить. Тем, что время от времени ударяло в голову, когда он глядел на Рому, и после становилось стыдно до жути. Но сейчас этот стыд приобрел иную форму, наконец находя долгожданный, единственный возможный выход. Он слабо повернул голову в сторону Державина, размеренно цемнув его в щеку, в край челюсти, в шею, дыханием обжигая кожу. Стефан подцепил рукой ремень, расстёгивая его с небольшим шумом, и прежде чем Роман успел опомниться, он стал проделывать то же самое уже с брюками. Хотелось крикнуть «стой», хотя останавливаться он не желал, или просто крикнуть. Крикнуть что-то неразличимое от безысходности и смущения, но он остановил свой нелепый внутренний порыв. Ещё никто на свете не заставлял его так стыдиться, как Стефан: Таня и рядом не стояла. Может, дело было в том, что контроль выскользнул из его рук, и он стал плыть по течению, а может и в том, что их связь была запретной. В голове находилось множество причин, вплоть до того, что в это попросту не верилось. Уже долгое время он даже и не задумывался об этом — жизнь не позволяла. Да и Державин не ожидал от него такой напористости — всё было так необычно, но так приятно и ново. Он почувствовал, как Стефан силился стянуть с него брюки, и ему пришлось помочь — мокрая ткань цеплялась за тело с особенной крепкостью. Оба приподнялись, и Трею вскоре удалось избавить его от всего, вместе с нижним бельем, вместе с грязной обувью, теперь оставленной на полу. Стало не то ужасно холодно, не то до аномального жарко — Державин не мог понять, стыдливо прикрываясь коленями от его взгляда. Трей старался не смущать его, смотря куда-то в сторону и точно так же освобождая себя от остатков одежды. Бросив всё прочь, Стефан вернулся ближе, настолько ближе, насколько никогда не осмеливался. И это ощущение абсолютной откровенности вынуждало напрягаться ещё сильнее, несмотря на то, что хотелось сделать совсем обратное — пока было непривычно и слишком стыдно. Трей вновь потянулся к его лицу, однако нечаянно сорвался в своём равновесии, надавливая не по своей воле на его больной бок. Он уже почти зажил, но острые, колющие ощущения, особенно после такого активного бега, дали о себе знать. Державин съёжился, прошипев сквозь стиснутые зубы. — Ой, прости… я… я случайно… Всё нормально? — голос его охрип, пришлось прокашляться, и Стефан недалеко от него отпрянул, виновато оглядывая ситуацию. Этот конфуз позволил им остановиться и продохнуть: они нуждались в этом, как ни в чём другом. — А, да… ничего. Н-наверно, ещё не до конца зажило. Трей, поджав губы и глядя на него, задумался: он не был уверен, что Державин бы не пострадал в ходе всего. Ему хватило нескольких секунд, чтобы принять закономерное, ничуть не пугающее его решение — он сделал это просто, не колеблясь. Стефан выпрямился, продвигаясь ближе к изголовью. После он лёг на спину, подзывая своим взглядом к себе Рому — тот придвинулся, непонятливо и тревожно всматриваясь ему в лицо, и ожидал объяснений. — …Слушай, ну… думаю, пока так тебе будет легче. Ты, наверно… ещё слаб, — тихо, но уверенно проговорил он. Стефан не сожалел, не боялся, ведь попросту хотел быть ближе. И плевать, как. Поначалу Державин ничего не понял, уставившись на него в полном недоумении, но Трей вдруг достиг его ладони, нежно оглаживая её в своей руке и аккуратно потянул ближе, побуждая его опуститься над собой. От осознания положения дел его в который раз обдало волной жара, окрашивающим щёки в ярко-красный цвет и заставляющим непроизвольно задыхаться. — Стеф, я… Может, не стоит? Сколько раз ты уже жертвовал собой ради меня, мне стыдно… я… — Мне нетрудно… Я ведь люблю тебя. Сердце Державина таяло от каждого его слова, и он не знал, как, но Стефан вселял в него уверенность. Уверенность даже в том, о чем он ни капли не ведал. Одним лишь взглядом Роман отвечал ему на ласку, ведь горло напрочь пересохло: да, он тоже любил его. Любил так искренне и нежно, что любые страхи рушились от этих ошеломляющих, огромных, обволакивающих целиком чувств. Трей коснулся его щеки, ласково проводя по ней пальцами, а Роман мягко прильнул к его ладони. — Только я… ничего в этом не смыслю. С мужчиной, имею в виду… — Я тоже, — он слабо пожал плечами, смущённо улыбнувшись. — Я где-то слышал, где-то читал… но это пустое. Вряд ли правдивое. Сердце никак не успокаивалось — оно стучало так же быстро, так же громко и сильно, что, казалось, если прислушаться, можно было различить его беспокойное биение. Страх ушёл, оставляя после себя лишь приятное, скручивающее всё внутри волнение. Между ними на сущую секунду воцарилось безмолвие. — Ты уверен? — тихо спросил Державин, наконец всматриваясь ему в глаза настолько же глубоко, насколько это делал Стефан. — Да, — он выдохнул, притягивая его к себе за шею и вновь целуя, долго, трепетно, размеренно. В этом более не было никакой спешки: они перестали гнаться за чем-то незримым, далёким, позволяя себе попросту существовать в моменте. Время перестало иметь какое-либо значение. Ветер, бьющий по стеклу жесткими порывами, раскаты грома и ливень — всё осталось там, снаружи. В другом мире, которому между ними больше не было места. Трей прижимался к нему ближе, нежно оглаживая его по спине, выискивая на ней очертания лопаток, позвоночника, обводя их руками с особо головокружащим благоговением. Казалось, словно он мерно рисовал на нём невидимые узоры, и Державин подставлялся под его пальцы, касался его в ответ всё смелее, везде, где только мог, везде, где не позволял себе раньше. Он ласково гладил его по плечам, по бокам и талии, чувствуя, как от касаний поджимались его мышцы. Оба поймали один ритм на двоих, нежно ластясь к рукам друг друга и полностью погружаясь в переворачивающие нутро ощущения. Стефан то путался пальцами в его волосах, увлекая к себе, то давал чуть отстраниться и заглянуть в глаза. Рома казался ему таким красивым в тусклом свете лампы, таким близким, настоящим, живым. Он чувствовал, как в нём бился пульс, ощущал, как гулко колотилось в его груди волнующееся сердце. Чувствовал, насколько тёплой была его кожа, и в редкие моменты видел его бесконечно мягкий взгляд. Он прижимался устами к его щеке и рвано выдыхал в неё, а после вновь возвращался к губам, позволяя себе всецело растаять. Не хотелось, чтобы это прекращалось. Но и хотелось большего: Стефан придвинулся к нему бёдрами, не прячась, не скрываясь ни на секунду — наоборот. Державин оттого непроизвольно и беззвучно ахнул, заглянув ему в лицо, полное решимости, которая сама собою передавалась и ему. Он уловил всё без слов, и ощутил, как всё внутри ёкнуло. Задышав реже, тяжелее, словно его лёгкие крепко сжало чем-то, Роман отпрянул. Он спустился чуть ниже, пару раз стрельнув помутненным взглядом на Трея, как бы ища разрешения. Стефан лишь ждал. Руки Державина скользнули по его бокам, слабо приподнимая, и Трей доверчиво поддался этому. Собравшись с силами, Роман стал предельно осторожно близиться, не зная, что стоило от этого ожидать. Попытка оказалась хоть и аккуратной, но короткой и ужасно болезненной. — Стой, стой, — с паникой и горечью в голосе выдохнул Стефан, — подожди… Он невольно отодвинулся прочь, чувствуя, как тело прострелило с неожиданной резкостью. Трей не думал, что всё могло обернуться таким образом, но до этого стоило догадаться. Однако оба искренне не ведали и половины подробностей, ориентируясь на ходу, руководясь собственными ощущениями. И они были не из приятных. — Прости, я не хотел… — Державин виновато вглядывался в его напряжённое, но уже успокаивающееся лицо, словно сотворил нечто страшное, непоправимое. — Ничего, Ром, всё в порядке. Стефан заверил его в обратном, мягко покачав головой. Боль стихла, однако оставила после себя ощущение лёгкого разочарования — нет, это было вовсе не страшно. Плевать, что не вышло: значит, не сегодня. Но Трей не намеревался так просто отступать. — Просто… давай попробуем в другой раз, — Стефан пожал плечами, добавляя. — И всё это… вовсе не обязательно. Он подозвал его ближе, слабо похлопав по месту подле себя и перевернулся на бок. Вскоре они встретились взглядами, когда Державин нерешительно, всё ещё извиняясь, словно в причинённой боли была его вина, уместился рядом — достаточно близко, чтобы бережно дотронуться до его плеча. В глазах Романа стоял заинтригованный, малость волнительный вопрос: он не знал, чего стоило ожидать далее, но всецело доверял Стефану. Как и обещал, последовал бы за ним на край света… Он хотел что-то сказать, разбавив тягучую атмосферу, но Стефан придвинулся ближе, аккуратно прижимая его к себе за поясницу. Вновь обдало этим живым, трепещущим теплом, и Державин приобнял его в ответ. Оба не могли увести взгляд в сторону, находясь лицом к лицу. Уже не было неловко, не было стыдно — была только любовь. Трей нежно огладил его по щеке, с трепетом всматриваясь ему в глаза. Хотелось быть рядом вечно. Только они вдвоём — всегда, скрытые от посторонних глаз, полностью искренние перед друг другом. Сквозь плотно прижатые грудные клетки они слышали собственные сердца, колотящиеся всё так же гулко, но постепенно замедляющие свой пугливый ход. Между ними воцарилось спокойствие, щемящее душу от прекрасного, огромного и невыразимого словами чувства. Они растворялись в нём, и ничего более важного, чем этот момент, для них сейчас не существовало. Им не верилось, что после всего, что пришлось перетерпеть, они находились здесь, так близко, как никогда прежде, а за окном всё бушевал ливень. Раскаты грома только усиливались, подступали ближе. И среди этого шума, сметающего на своём пути всё, вдруг пришел покой. Стефан глядел на его лицо, словно пытаясь запомнить каждую черту, ласково проводил по ним пальцами, а Державин попросту наблюдал за ним и любовался взаимно. Взгляд Трея пронизывал насквозь, в нём смешалось всё: и искренняя благодарность за простое пребывание рядом, и восхищение, и не просто влюблённость, а глубочайшее из чувств. Роман молча тонул в нём, подставляясь под каждое касание, и мысль о том, что Стефан вправду любил его, заставляла сердце трепетать, как никогда. Он тоже, тоже неимоверно любил. Роман вновь потянулся к нему, целуя почти невесомо — Трей вмиг растаял, и пальцы его медленно спустились по шее, ключицам к его бокам. В этих движениях не было какой-то определённой цели: его ладони попросту блуждали по телу, силясь прочувствовать Державина сполна — он в свою очередь делал то же самое, прижимаясь только ближе. За окном вновь сверкнула молния, но на это стало давно плевать. Стефан скользнул рукой по его животу и аккуратно пробрался ниже — Роман непроизвольно выдохнул, прикрыв глаза. Сердце в который раз обдало жаром, однако теперь — иначе. Не столь сбито, пугающе и неожиданно. Он ощущал, насколько стали обжигать касания Трея, оттого тяжело, прерывисто задышав и невольно пригнувшись к нему. Державин ухватился за плечо Стефана, спрятав лицо в его шее. Он слишком хорошо чувствовал, как внутри всё переворачивалось от каждого движения, вздрагивало с огромной силой, и не мог этому противостоять — да и не нужно было. Его ладонь робко достигла Трея с той же целью: Стефан изогнулся ему навстречу, полностью вверяя себя ему. Ветер, хлестающий ливнем по окнам, казалось, намеревался ворваться в комнату, разрушить, помешать, однако они этого не слышали. Ничего, кроме рваного, тихого дыхания друг друга. Небо становилось чёрным, а дождь всё лил, лил, не переставая. В стекле отражался лишь рыжий свет лампы, а снаружи — полная темнота. В ней буря набирала силу, завывала то громче, то тише, её резкие порывы ударяли по стенам и колыхали ещё голые ветви деревьев. Гром рокотал всё чаще, паузы тишины сокращались почти в ноль, и молния за молнией разрывала небо на части. Что-то несдерживаемое беспрестанно нарастало — не то предел шторма, не то внутреннее напряжение. И вдруг Державин мелко содрогнулся, тихо простонал что-то, вцепившись ему в плечо так, словно это — последняя опора. Стефан ещё пару раз произвёл отчаянный вдох и крепко зажмурился, припав к нему в успокоении. Сердце ещё долго не могло прийти в себя, отдавалось гулом в висках, тяжестью по всему телу. Но постепенно, не спеша, оно замедляло свой ход, удары становились реже и глубже, позволяя наладить и дыхание. Они продолжали прижиматься к друг другу, обмякнув: Трей гладил его по волосам, аккуратно накручивая на пальцы вымокшие под дождём кудри. Время вновь шло по кривой: ни Рома, ни Стефан не знали, сколько пролежали так, вслушиваясь в постепенно стихающий ливень. Раскаты грома звучали где-то на горизонте, далеко, ветер перестал плеваться порывами в окна, а дождь стал нудно моросить. — Стеф, — возник он из молчания, — как ты?.. Трей знал ответ на этот вопрос, но поначалу молчал. Было так тепло. Так, ещё как никогда — Стефан и представить не мог, что наконец-то обрёл бы счастье. Долгожданное, настоящее, выстраданное годами стольких мук… В это не верилось, хоть всё уже случилось, а от спавшего запала остался лишь тихий согревающий огонёк. — Прекрасно, — он слабо кивнул, улыбнувшись собственным мыслям. — Я… никогда ещё не чувствовал подобного. Это не сравнить ни с чем. А ты?.. — Я? — Рома повторился, ведь в голове всё до сих пор расплывалось. — Тоже. Мне с тобой… очень хорошо. Сердце облилось нежностью, и Трей мягко, совсем недалеко отпрянул от него, просто чтобы заглянуть в глаза. — И мне. Ром, всегда… Деликатно сняв руку Державина со своего плеча, он поднёс её ближе и заметил оставшийся на ней ожог. Побелевшие цифры всё ещё были читабельны, и он всмотрелся в них без интереса, без жалости, с простым принятием, что это — тоже теперь часть Ромы. Хоть и печальная, болезненная, но часть. И её он любил столько же, сколько любил его всего. Стефан провёл по шраму пальцами, а после слабо наклонился и поцеловал обожжённое место, тут же поднимаясь обратно. От его усталой, но счастливой и бесконечно любящей улыбки у Ромы стало щемить в сердце. Стефан не испытывал никаких негативных чувств по отношению к его ранам, а полностью их принимал, и это почти заставило Державина расчувствоваться — так спонтанно, от переизбытка эмоций. Но он лишь выдохнул, смущённо глянув в сторону. — Я люблю тебя, — еле слышно проговорил Роман, устроившись удобнее в его объятиях. Хотелось говорить ему приятности вечно, но от Державина сейчас это прозвучало скомкано, будто вскользь. И оттого только искреннее. — А я тебя, — Стефан тихо хмыкнул, облокачиваясь подбородком на его голову, а после ненадолго замолчал. — Знаешь, Ром… я так счастлив, что ты у меня есть. В Москве я только мог мечтать, и ты даже не представляешь, сколько я о тебе думал. Серьёзно, я почти сошёл с ума… Я… пробовал с женщинами, хотел отвлечься, но понял, что не хочу предавать себя… Державин уместился у его груди, слегка залившись краской от столь тёплых слов. Выражать всё вслух ему было куда тяжелее, чем Стефану, но он хотел высказать столько же, даже больше, ведь между ними не осталось никаких преград. — Нам повезло найти друг друга, — он усмехнулся с оттенком светлой грусти. — Видимо, мы счастливчики. — Иначе не сказать… Они вновь затихли на некоторое время, наслаждаясь присутствием друг друга, прислушиваясь к монотонно моросящему дождю. — Надо бы помыться, — внезапно вспомнил Трей, не сдвигаясь с места. — Надо… Они, даже несмотря на полное согласие с желанием освежиться, не желали вставать. Пригревшись так удобно, так спокойно и безопасно, оба так и лежали, прикрыв глаза. Но стоило подниматься. Хотя бы на совсем недолгое время. — Ты меня не отпускаешь, — шутливо пожаловался Стефан. — Надо же, а ты меня — да? Слова Державина терялись в шее Трея, ведь он говорил их прямиком в неё, но это заставило их лишь больше заулыбаться. — Я серьезно, пойдем. Они не затратили на это вечность, ведь хотели скорее вернуться в комнату, к теплу. Хоть Рома и Стефан сидели напротив друг друга в горячей воде, болтая ни о чём и обо всём одновременно, это расстояние теперь казалось невероятно далёким. Между ними не осталось того, что можно было бы скрыть или умолчать — они и не собирались. Подвальный «душ», откуда лились то кипяток, то ледяная струя, наконец остался в прошлом: Державин впервые за долгое время смог расслабиться и дать себе согреться, смыть всю накопившуюся тяжесть. Он грелся, тая в истоме, а Трей смотрел на него и приятно улыбался. Вскоре вода остыла. Они поднялись, высушились полотенцами, а после направились обратно в комнату. Рома хотел было лечь обратно, ведь прохлада заставляла всё тело ёжиться, но, заметив валяющуюся как попало одежду, стал её подбирать. Она вымокла насквозь, оттого став тяжёлой, неприятной. — Унеси всё в ванную, пожалуйста, я завтра постираю, — Трей кивнул в сторону коридора. Державин довольно быстро сходил туда, оставив одежду в некой корзине, предположительно предназначенной для стирки, и вернулся. Стефан, дождавшись его, в конце концов прикрыл дверь и выключил лампу на столе. Комнату окутала тьма, и оба проследовали обратно к постели: Рома запнулся обо что-то, но сохранил равновесие, тихо рассмеявшись. — Аккуратно, — Трей улыбнулся ему в темени, услышав слабый грохот. Он пока что на ощупь опустился на поверхность кровати, предполагая, что Державин делал ровно то же самое, ведь глаза не успели привыкнуть к резкой смене освещения. Они отыскали друг друга, обнявшись. Обдало теплом, спокойным, умиротворяющим, совсем не таким, от которого хотелось бы содрогаться. На этот раз Стефан прильнул головой к его груди, позволяя обвить себя руками. Он выдохнул, мерно оглаживая его по спине. — Ром. — М? — Пожалуй, это лучший день в моей жизни. Державин вмиг мягко заулыбался от таких слов, оглянув его рядом с собой. — Правда? — Да, — без задержек ответил он. — Я даже не думал, что когда-то смогу быть настолько счастливым. Меня всё время что-то тревожило, и я не мог прочувствовать жизнь во всех красках. А тут… и дождь, и ты, и побег… Стефан остановился, задумавшись. Он вдруг ласково хмыкнул. — В Швейцарии таких дней будет много. И всё потому, что ты рядом, а то… без тебя счастье какое-то нудное. — Нудное? — тихо переспросил он из простого желания, чтобы Трей говорил ещё. — Мгм. Не такое яркое, не такое живое. С тобой я, кажется, и в худших условиях буду счастлив. Но я буду скучать по этому удобному матрасу… Стефан коротко хихикнул, а Державин — следом за ним. — Да, матрас что надо. Я на своём уже все бока отлежал, — Рома показательно понежился на пуховой подушке, натянув на них обоих одеяло чуть больше. — Больше такого не повторится, клянусь. Первое, о чём побеспокоимся там — это матрас. Но, увы, придётся денёк поспать в машине. Сколько до Цюриха ехать-то?.. Он стал прикидывать, визуализируя перед собою карту. Вышло не столь много, сколько он себе сперва вообразил. — Ладно, может, всего несколько часов. — Эх, хорошо на Западе жить. Немного на поезде проехал — ты уже в каком-нибудь Риме. От Ленинграда до Москвы и то больше! Продолжая всматриваться в воображаемую карту, Стефан покивал ему. — Да… Плохо только, что Швейцария сейчас буквально окружена союзниками Германии. Оккупированная Франция, Италия… и так далее. — Ничего. Сначала туда, а потом, может, куда-нибудь ещё. Но мне кажется, Швейцарию не тронут. Где ещё золото хранить? — Державин тихо и коротко рассмеялся, но после вновь принял более серьёзный вид. — Мы, в итоге, на машине? — М-м… Да. На поезд мы вряд ли попадём, да и опасно ехать в город. Тем более, для этого всё равно понадобится автомобиль. — И… как мы будем его угонять? Трей умолк, слегка отстранившись от него, чтобы не отвлекаться от размышлений. Планировать побег, всё-таки, стоило тщательно. Но благо, у них ещё было время. — Когда отец не дома, нет и машины. Мы не можем так просто взять и уехать, поэтому придётся делать всё, когда он будет здесь. Отвлечем чем-то, не знаю… Как получится. Главное, чтобы тихо. — Опасненько, конечно… — Рома слабо нахмурился, но один человек был ничем по сравнению с несколькими вышками и сиреной, как в лагере. Наверняка можно было бы что-то придумать. — Но мы справимся. Трей задумчиво ему кивнул, чувствуя, как в голове возникали мысли, одна за другой. — Завтра же займусь документами. Сделаю себе, чтобы отец не искал. И тебе, естественно. — О, так это значит новые имена, да? — Себе я могу ещё оставить, поменяв только фамилию. А вот тебе… Какое хочешь? Зрение адаптировалось к темноте, и Державин мог разглядеть на его лице искристую, оттаивающую от удручённости планированием улыбку. — Зигмунд Шницель. Трей тут же фыркнул, смешливо нахмурившись. — А нормальное никак? — Ризотто Россини. — Ну Ром! — он мягко пихнул его ладонью в грудь. — Ладно, сейчас… Рузвельт Франклин. — Как тебя в Америку-то занесло, гений? — он всё же рассмеялся, почему-то пытаясь делать это тише во мраке. — Но рашн, — он попытался спародировать английскую «р». — Я тебе тогда сам придумаю, потом не жалуйся. — Хорошо-хорошо. Только не обзывайся, шатси. Державин довольно ухмыльнулся, заставив Стефана смущённо отвернуться. Несмотря на всю близость, чувства только росли и усилялись. Он выдохнул, сделав лицо посерьёзнее. Вновь пошёл мыслительный процесс. — Итак… Нужно будет подготовить деньги. Провизию, может. Хотя, думаю, мы спокойно потерпим эти часы. Будем ехать без остановок, желательно… Я завтра изучу получше карту, магистрали. — Мгм. Мы прям как Бонни и Клайд. Трей на секунду умолк, глянув прямиком ему в лицо. В голове тут же всплыли обрывки той истории, прогремевшей по всему миру с десяток лет назад. — Мы не собираемся никого грабить. И ты в курсе, какой у них был конец? — Ой, ну… Да. Лучше обойдемся без сотни пуль, изрешеч… — он остановился, не имея сил правильно произнести слово. В таком удобстве заплетался язык, — изрешеченных машину. Изрешечащих? Такое слово вообще есть? — М-м, не думаю… — он мягко улыбнулся. — Господи, как только ты выучил русский? Даже я запинаюсь. Из них вырвался сдавленный смех, который они силились скрыть в темноте, будто кто-то находился в доме помимо них. — Ну, это было очень сложно! Стараюсь не совершать ошибок, хотя иногда они и… случаются. — Случаются? Да в каком месте? Порой мне кажется, что ты говоришь куда грамотнее меня. — Твоя речь, я думаю, просто более экспрессивная. Я — не идеал. И, тем более, у меня всё ещё есть акцент, даже если минимальный. Знаешь, сколько я с ним боролся? — Сколько? — Все пятнаднадцать лет обучения! — Сколько-сколько? — с неподдельным удивлением повторился он, взяв его за плечи и немного отдаляясь торсом. — Не перестаю тебе поражаться… — Спасибо, — Стефан тепло улыбнулся, прильнув ближе и вновь обняв его. — К слову, ты же не знаешь немецкий. А под Цюрихом говорят на нём… Что будем делать? — Не знаю. Притворюсь немым, — Державин ласково огладил его по спине, позволяя ему устроиться удобнее. Трей же в свою очередь вновь усмехнулся, прикрывая глаза. — А что? Я серьёзно, — утвердил Рома. — Там не так много людей. Думаешь, они тебя таким не запомнят? — Через пару лет я чудесным образом обрету дар речи. Стефан улыбался ему в шею, чувствуя, как комфорт начинал преобладать над ним, а сон — настигать. В объятиях Державина ему становилось невероятно спокойно, а тревоги за будущее, за побег, постепенно растворялись, смешивались в одну лишь приятную картину ждущей их жизни. Только здесь, в тепле, под его боком, он ощущал себя по-настоящему дома. И больше ничего на свете было не нужно. — Скорее бы… — тихо, смазано от обволакивающей сонливости проговорил Трей. Его дыхание мерно замедлялось, углублялось, и вскоре он совсем затих. Державин ещё долго гладил его по голове, пока его собственные мысли становились таким же бредом. Сознание из последнего цеплялось за яркие образы, стоило лишь подумать о Швейцарии: дом с белыми стенами вдали ото всех, вечно открытые окна, сад, спокойная жизнь, и посреди всего этого — Стефан. Среди безмолвия всё моросил дождь, разбиваясь каплями об карниз и тихо стуча в окно. — Да, — обратился он сам к себе шёпотом, — скорее бы…