Лети, лети, лепесток

      Глеб абсолютно точно не виноват в том, что происходит, он и под дулом пистолета на том стоять будет.       В первую очередь, конечно, он не виноват в своём поломанном организме — не своими руками же ломал. Омеги для него не пахнут, вообще, ничем и никак. Он не улавливает всех этих запахов, которые должны его зацепить, оглушить феромонами и соблазнить — а значит, никак не может и войти в гон. Врачи говорят, что это явно гормональное, прописывают много препаратов, а ещё рекомендуют найти покладистую бету. Потому что за целый курс препаратов Глеб вообще не чувствует улучшений, а значит, велик шанс, что ничего не изменится. Вне гона он неизбежно отстанет от течной омеги, не сумеет удовлетворить, не выдержит бешеной животной гонки. Звучит-то унизительно, а оказаться в такой ситуации наверняка будет ещё унизительнее. Глеб заикается было про стимуляторы, но его тут же осаживают, говорят, что постоянным приёмом стимуляторов можно угробить организм очень быстро. Что нужно или нормально, полноценно лечить, или смириться с тем, что полноценной жизни как у альфы у него не будет. Первым пока как будто и не пахнет — грустный каламбур, — получается, он вынужден идти на второй вариант.       С одной стороны, это даже хорошо: значит, в перспективе у него будут нормальные человеческие отношения, не обезображенные ни пляской гормонов, ни влиянием феромонов, ни отвратительной животной еблей по несколько дней кряду. С другой же стороны, ощущать себя ущербным и больным откровенно неприятно, и гордость альфы, которая никуда не делась от того, что потеряно обоняние, чувствует себя ущемлённой и даже как будто болезненно саднит. Расписываться в том, что он ущербен, Глебу чертовски не хочется. Он мучительно ищет плюсы в своём положении и находит: вот, никакие гормоны не мешают ему заниматься спортом и никакой гон не встаёт поперёк тренировок. Но этот «плюс» утешает слабо: с турнирами у Глеба пока клеится так себе, другие ребята его обходят. Причём ребята из его же группы, один из которых и вовсе омега. Это задевает, это режет до глубины души, и задетая гордость ноет почти непрерывно. Глеб даёт себе слово разбиться в лепёшку на тренировках, но перевернуть соревнования в свою пользу. С такой установкой ему, понятное дело, не до вдумчивого перебора бет.       Хотя он, конечно, пробует. Это же, можно сказать, почти что выписанный врачами рецепт. Глеб регистрируется в специальном приложении, периодически знакомится там с бетами, кое-какие знакомства перерастают в свидания. Пару раз дело даже кончается сексом — он же, в конце концов, не импотент, у него просто проблемы с гормонами, — но как-то… не то чтобы «всё не то», но оставаться Глебу не хочется, как и продолжать такие отношения. Есть в них что-то вымученное, а вымучивать из себя ему не хочется. Ничего страшного, он попробует ещё. Ему ведь сказали — «найти бету», а не «сцапать первую попавшуюся». Это процесс, он может затянуться.       Просто нужно верить, что когда-нибудь где-нибудь там, за горизонтом, всё у него будет очень хорошо.       Глеб никоим образом не виноват в том, что к ним на каток притаскивают очередного омегу.       Для него, конечно, это не то чтобы большая новость: в группе уже есть и Миша, и Лиза, отлично справляющиеся в этом спорте, вопреки общим предубеждениям. Но они ведут себя с Глебом ровно, спокойно. Да и в целом, все встречавшиеся Глебу омеги сохраняли рядом с ним абсолютное спокойствие, так, что он уже успел подумать, что и с его феромонами что-то не так. С новичком же не так: Матвею немедленно вышибает голову, и это одновременно и хорошая, и, как выясняется чуть позже, плохая новость. Несколько дней Глеб беспечно наслаждается пониманием того, что с феромонами у него всё в порядке, а значит, есть шанс и всё остальное вылечить. Потом на тренировки возвращается Матвей, весь какой-то разобранный и даже словно бы исхудавший после течки, и Глебу приходится столкнуться и с проблемой тоже: у Матвея на него по-прежнему стойка. Рядом с Глебом он дышит глубже, как-то взволнованно, и смотрит голодно, словно на кого-то очень… желанного. Но в то же время — ершится, дерзит и не даётся в руки. В первую очередь, конечно, Глеба цепляет взгляд: на него ещё никто не смотрел так горячо, никто не звал глазами настолько жадно и откровенно. Он строго-настрого говорит самому себе, что это всё наносное, продиктованное гормонами и дурацкими животными инстинктами, и очень быстро пройдёт — но жаркие глаза так быстро не выкинуть из памяти, а вымораживающее поведение Матвея, его попытки огрызаться и дистанцироваться создают удивительный контраст, ошпаривают и обжигают. Глеб чувствует себя как в какой-то старой песне — как сталь, которую суют то в раскалённый горн, то в ледяную воду, и непонятно, что из этого получится. Хорошо, если надёжный клинок, а то ведь может и руина какая-нибудь.       Через несколько дней Матвея отпускают последствия течки, и он перестаёт вести себя как чёрт знает что, и с ним становится возможным нормально поговорить. Глеб подкатывает к нему в перерыве, чтобы наконец объясниться, как настойчиво делает это каждый день — и в кои-то веки не встречает ни пронизывающих взглядов, ни колкостей в лицо. Матвей всё ещё смотрит чуть беспокойно и дышит не совсем ровно, но в остальном уже способен общаться без выкидонов.       — Я не хотел, — ещё раз с нажимом втолковывает ему Глеб. — Ты же понимаешь, что я всю эту физиологию контролирую слабо? И уж точно не специально спустил на тебя с цепи? — Как и все в группе Профессора, он сидит на мягких ингибиторах, чтобы в меньшей степени испытывать разнообразные альфа-омежьи проблемы, но толку от них, судя по всему, мало и феромоны они особо не прибивают.       Матвей дёргает углом рта. И парирует: — Ну так и я не специально по тебе упоролся. Я же тоже всю эту физиологию не особо контролирую, вот мы и квиты.       — Так и ссориться тогда не из-за чего? — развивает мысль Глеб. Ему на льду гораздо приятнее дружеское соперничество, а не откровенная злая грызня. Он рассчитывает и с Матвеем на том держаться, когда к нему вернутся прыжки — а они вернутся непременно, Профессор как раз специализируется на том, чтобы их восстанавливать в подобных тяжёлых случаях, — но Матвей в ответ смотрит с отчётливым сомнением.       — Ну. Это на ближайшие пару месяцев только. У меня же крыша уезжает строго по расписанию, ты не забывай, — говорит он. — Жить буду по косинусоиде. И периодически хотеть пристроиться под тебя и беситься от того, что у меня это никак не выходит. Высокие получатся отношения, — и фыркает, как недовольный кот.       — Почему «по косинусоиде»? Обычно же синусоиду склоняют, — машинально вырывается у Глеба, хотя спросить он хочет, ясное дело, совсем не об этом. — Выпендриваешься?       — Неа. Ратую за точность метафор, — витиевато загибает в ответ Матвей. И важно поясняет: — Синусоида начинает с того, что из нуля выходит и вверх едет, а у меня очень даже наоборот. Начал с обнадёживающе высокой точки, а потом рухнул прямиком в подвал. Косинусоида как она есть.       Глеб смеётся, отбиваясь от этих душно-математических метафор. И думает, что Матвей может быть вполне мил, когда его поведение не перекроено гормонами начисто, и всё-таки обещает ему дружбу. С течением дней Матвей постепенно успокаивается. И дышит в присутствии Глеба ровнее, и прыжки собирает увереннее, понемногу выбираясь на прежний конкурентоспособный уровень, и смягчается, переходит от горчащих колкостей к нежным шуткам.       — У меня ноги заплетаются только от того, что я на тебя смотрю, — бросает ему Глеб между тренировками. Матвею бы на четверные прыжки налегать, а он внезапно упирается в скольжение, всё отрабатывает какие-то шаги, выглядящие один другого мудренее, и вообще как будто движется в каком-то странном направлении. С другой стороны, отдельным персонажам и без четверных удаётся набирать очень высокие баллы, значит, направление имеет место быть. Вопрос в том, получится ли на эту узкую, шаткую тропинку залезть, конечно.       — Тогда у меня давно уже должны быть не ноги, а сыр косичка, — замечает в ответ Матвей. И, понизив голос, вдруг признаётся: — Почти так и есть, на самом деле. У меня уже колени как желе. И как только люди столько всякой роскошной вязи из шагов умудряются на льду сплести? Не понимаю! Неужели и правда достигается упражнениями? — Он какой-то очень светлый в эти мгновения, искренне удивлённый, слегка запыхавшийся, и даже кажется красивым, пока капельки пота у него на лбу и на висках нежно серебрят кожу. Глеб чувствует смутный укол нежности и впервые допускает опасную мысль: ему хочется, чтобы его будущей бетой был кто-то, похожий на Матвея.       — Возьми паузу. Дай своим коленям передохнуть, — советует Глеб, отгоняя невнятные фантазии. — Иначе, судя по тому, что ты рассказываешь, они у тебя скоро совсем размякнут и вытекут. И никакой вязи шагов тебе не будет.       Матвей улыбается ослепительно. Несколько полных секунд по этой улыбке кажется, что он собирается сказать что-то откровенно неприличное, и почему-то это почти завораживает.       — Да нет, — говорит он наконец вполне обыденно. — Как раз наоборот. Если я сейчас буду давать коленям поблажку, потом они замёрзнут, застынут и перестанут гнуться вообще. Лучше уж пострадать во имя результата.       — По-моему, ты несёшь чушь, — строго говорит ему Глеб. Колени у него, видите ли, замёрзнут! И гнуться перестанут! Надо же выдумать такое!       Матвей, ничуть не смущаясь, смешливо фыркает в ответ.       — Ну так и ты тоже, — заявляет он, и его улыбка всё такая же яркая и слепящая. — Как это — «колени вытекут»? Как желток из разбитого яйца, что ли? Давно ли ты в последний раз такое видел?       У Глеба от него кружится голова. Глебу хочется смять своим ртом его смеющийся рот, чтобы погасить эту обжигающую улыбку, выпить её до дна, а дальше хоть трава не расти. И, видимо, что-то такое проступает у него во взгляде, потому что Матвей вдруг спешит отскочить, в полтычка оказываясь далеко, недосягаемым для прикосновений.       — С тобой очень увлекательно болтать, но мне пора. Упражнения сами себя не сделают, — говорит он. И старательно хватает ртом воздух — словно пытается не ощущать запаха. Глеб хочет сказать ему: стой. Хочет сказать: вернись. Он уверен, что его феромонов даже сейчас хватит для того, чтобы переломить Матвея, заставить его поступить по-другому — и медленно кивает, и протяжно выдыхает сквозь стиснутые зубы.       Он выше того, чтобы подобным образом набрасываться на омегу, который против, — но вместе с тем ему назойливо хочется всё изменить. Сделать что-нибудь, чтобы Матвей перестал шарахаться от него так, будто его очевидное влечение — это что-то противоестественное, неприличное, запретное. Глеба точит этим влечением, жар чужих глаз понемногу зажигает в нём ответное пламя. Он с удвоенным старанием пьёт свои таблетки, рассчитывая, что от них наконец будет эффект, и с надеждой записывается на плановый осмотр у врача. Должны же ему наконец сказать хоть что-то хорошее. Что появился прогресс, например. И тогда, опираясь на этот прогресс как на обещание, что всё в скором времени исправиться, можно будет начать действовать более решительно, перестать смиренно складывать лапки всякий раз, когда Матвей делает шаг назад, дистанцируясь и отстраняясь.       Глеб настолько увлекается этими приятными фантазиями, что умудряется почти забыть о предупреждении Матвея, о том, что у него «крыша едет по расписанию», не придаёт этому значения. Поэтому разговор, подслушанный как-то вечером после тренировки, бьёт как пыльным мешком по голове: Лиза и Миша вовсю учат Матвея, как на время течки найти альфу на потрахаться. Это, наверное, логично: Глеб представляет себе что-то такое про то, что гормоны во время течки имеют власть невероятную, что желание просто так пальцем не заткнёшь и чтобы его перетерпеть в одиночестве, нужны нечеловеческие усилия и нечеловеческие же мучения — об этом можно судить по Мише, который после таких течек приползает совсем убитый и какое-то время всё больше тащится вдоль бортика, толком не способный на внятные тренировки, отчаянно пытающийся прийти в себя. Наверное, для омег такие случайные перепихоны во время течки естественны, что-то вроде физиологической необходимости; Глеб полагает, что это сугубо дело Лизы и Миши, как они решают свои омежьи проблемы — но почему-то когда он думает, что Матвей вот-вот начнёт заниматься тем же самым, в груди что-то больно отзывается.       В определённый момент Матвей не является на тренировки. Наверняка точно так же, как порой не приходят Миша и Лиза, наверняка у него по расписанию течка и он на это время нашёл себе альфу, как его научили — думая об этом, Глеб неожиданно ощущает себя… преданным. Ему никто ничего не обещал, у него откровенно нет повода для подобных чувств — и всё-таки. Как Матвей на него смотрел! И тёмные глаза горели откровенно, и нескромный взгляд обжигал, и у Глеба в груди в ответ трепыхалось что-то непонятное, ранее неизведанное, похожее на тревожный жар. И после всех этих взглядов — многообещающих, полных вожделения — Матвей просто ушёл. И сейчас его наверняка какой-то случайный альфа дерёт в дешёвом отеле, а Матвей выгибается под ним, и стонет, и о чём-нибудь развратно упрашивает… и совершенно не помнит про Глеба, и это обидой саднит в душе.       Глеб не может выкинуть эту мысль из головы. Он ревниво думает о том, что Матвей сейчас в чужих руках, всё сбивается на это, и тренировки из-за этого идут хуже обычного. Он тащит эту мысль с собой с катка, домой, и не может отделаться от неё, даже когда уже лежит в кровати, пытаясь уснуть. А где-то в это же время, возможно, в такой же точно постели какой-то левый альфа всласть трахает такого чудесного, такого светлого Матвея — и ничего о нём не знает, просто пользуется им как доступным телом для удовлетворения своих потребностей. Отвратительно. Глеб свешивается с кровати с чётким ощущением, что его вот-вот стошнит, и отчаянно пытается продышаться. Он ревнует так, что у него болит грудь.       Почему всё так ужасно и так нечестно?       Почему он такой… убогий? Если бы он был нормальным альфой, сейчас всё было бы иначе. И Матвею не пришлось бы уходить куда попало и к кому попало. Вероятнее всего, он тогда был бы сейчас здесь, тесно прижимался бы горячим телом, и обнимал, и шептал бы что-то по-омежьи нежное, и это, наверное, было бы очень похоже на счастье. Глеб гонит от себя откровенные жаркие фантазии: они только делают хуже, подчёркивая, как сокрушительно реальность на них не похожа.       Как будто этого недостаточно, вскоре, когда Матвей с опозданием возвращается на тренировки, выясняется, что ему повезло на отменного мудака.       Глеб слышит, как громко, почти с ужасом охает Лиза у него за спиной, и оборачивается на её голос — и в груди закипает гнев. У выбирающегося на лёд Матвея отчётливо видны тёмные пятна на светлой шее; когда он оказывается ближе, становится понятно, что это следы чьих-то жёстких ладоней и что запястья у него все в точно таких же синяках. Глеб смотрит на эти отвратительные пятна, и его пробирает яростью: какого чёрта! Как можно было так обращаться с Матвеем! И почему Матвей позволил всё это, почему терпел? На первый вопрос у Глеба нет ответа, о втором можно попробовать что-то узнать. На льду об этом говорить откровенно неудобно, и в кратких перерывах — тоже, тем более что Лиза и Миша от Матвея особенно не отходят: успокаивают, сочувствуют и почти что опекают. Глеб думает, что получится навязать разговор и всё обсудить после тренировки. Но на льду его задерживает Профессор, желающий сделать несколько срочных правок и оставить ему пищу для размышлений до завтрашнего дня. Это занимает время; Глеб полагает, что с катка он уйдёт последним, что все шансы он сегодня уже упустил, и останется с терзающими его вопросами как минимум ещё на один день. Но в раздевалке ещё обнаруживаются вещи Матвея, а в душевой — и сам Матвей.       Чёрт. Лучше бы его там не было.       На фоне светлого кафеля душевой только сильнее видно, как отвратительны синяки у Матвея на горле. Более того, у него и бёдра точно в таких же ужасных тёмных пятнах, но и это, как выясняется, не худшее. Какая-то сволочь метила его укусами, порой до крови: Глеб видит яркие следы на плечах, на боках, на крепких ягодицах и бёдрах, и внутри тёмной волной поднимается ярость. Как можно было!.. Как какая-то дрянь посмела!.. Усилием воли Глеб заставляет себя успокоиться: прямо сейчас карать некого, только Матвей, которому и так досталось, может попасть под горячую руку. Ему, наверное, и так паршиво, ни к чему делать ещё хуже. Вместо ярости Глеб позволяет расцвести в нём жалости, переходящей в щемящую нежность, и, пользуясь тем, что Матвей его не видит, как можно мягче подходит ближе.       — Тише, тише, это всего лишь я, я не обижу, — торопливо шепчет он, когда Матвей шарахается даже от легчайшего прикосновения и заслоняется плечом. С осторожной настойчивостью Глеб тянется за ним, бережно обнимает и всё твердит: я не обижу, я не обижу, и обещает: я не дам тебя в обиду. Поначалу болезненно напряжённый, постепенно Матвей расслабляется. Он льнёт ближе к Глебу, доверчиво прячет лицо в изгибе его шеи — и у Глеба внутри, раздирая грудь, ворочается что-то жаркое, всеобъемлющее, древнее, похожее на первобытный инстинкт. Что-то жгучее, как стыд, гулким укором отзывающееся в висках: ты никчёмный, никудышный альфа. посмотри на своего омегу! как ты допустил, чтобы с ним это случилось? почему не защитил, не уберёг его? Глеб горит от ярости напополам со стыдом и не сразу решается спросить: — Как это вышло? Почему ты не помешал поступить с тобой так?       — Я не мог, — бормочет Матвей. — У меня же течка была. Я не то чтобы соображаю в это время. Мне… совсем другое важно. И я не могу отказываться от того, что при этом хочет альфа, мне больно, если он мной недоволен. Не в том смысле, что тогда он меня бьёт или что-то, а… изнутри больно. Из-за того, что я не удовлетворяю его.       Глеб прекрасно понимает, о чём речь: ему и самому сейчас почти что больно под давлением инстинктов, смешавшихся с ревностью. Он гладит Матвея по спине, перебирает пальцами длинную цепочку позвонков и пытается успокоить нехитрыми прикосновениями — хотя сам понимает, что едва ли это поможет, что Матвею сейчас, скорее всего, просто нужно, чтобы его лишний раз не трогали. Мысль легка и логична, но последовать за ней не получается. Глеб никак не может заставить себя отцепиться от Матвея: они впервые так близко, и оба обнажены, и между их телами нет ничего, кроме льющейся из душа воды. Близость мучительно, изнуряюще жжёт, и хочется сохранить её, урвать себе право на неё.       — Не ищи никого больше в следующий раз, — просит Глеб, уступая притяжению. — Позволь мне позаботиться о тебе.       В его воображении Матвей отвечает немедленным и радостным согласием — в реальности же он удивлённо вскидывается, и смотрит с глубоким сомнением, и мотает головой.       — Это плохая идея, — шелестит он. — Если ты хоть раз со мной ляжешь, ты меня запечатаешь, и дальше навечно получишь меня к себе на шею. Потому что я других альф замечать перестану, всё время за тобой таскаться буду, как тень бледная, тебя клянчить. Оно тебе разве надо? — Он блекло улыбается и, видимо, рассчитывает припугнуть Глеба этими словами, но достигает совсем иного эффекта. У Глеба внутри что-то сладко сжимается, когда он думает о том, что Матвей только его будет из всех альф выделять, только его нежности искать, только в его кровати оказываться во время течки… да, ему чертовски нравится, как это звучит.       — Я бы душу за это продал, — шепчет он откровенно и горячо, целуя Матвея в щёку, и в ухо, и в шею, и в плечо. — Может, альфа из меня и не лучший, и с гормонами у меня проблемы, и всех этих запахов я не чувствую… зато чувствую, что ты мне очень нравишься. Я чуть не сдох, пока думал, что кто-то другой к тебе гораздо ближе меня. Ты чудесный. Оставайся со мной.       — Так уж и «чуть не сдох», — бормочет Матвей. Он вздрагивает, когда Глеб неосторожно задевает глубоко впечатавшийся след укуса у него на плече или разводы синяков на шее, но не делает ни единой попытки отстраниться. — Не драматизируй так сильно. Ты же альфа, тебе не идёт.       — Я весь на ревность изошёл, — настаивает Глеб. Он скорее надеется, чем действительно угадывает, что Матвею приятно слышать подобные фразы — с другой стороны, если ему неприятно, почему он до сих пор здесь и слушает, и как будто сам подначивает продолжать? — Меня едва наизнанку не вывернуло от того, что тебя рядом нет. — Он снова целует, и вновь неудачно задевает синяк, заставляя Матвея дёрнуться, и глухая ярость выкручивает ему рёбра повторно. — И сейчас выворачивает! Ох, попался бы мне только тот гад, который с тобой всё это сделал! Я бы ему… все зубы выворотил, чтобы никогда не смел больше!       И эта ярость, вырывающаяся из Глеба слабо контролируемыми всплесками, вдруг приводит Матвея в восторг.       — Ты бы дрался с ним из-за меня? — спрашивает он почти радостно. И тянется к Глебу, льнёт ко рту горячим ртом, обжигает торопливыми поцелуями и шепчет-шепчет-шепчет: — Правда? Ты бы правда так сделал? Ударил бы его? Из-за меня?       — Башку бы ему оторвал нахрен, — выдыхает Глеб, целуя в ответ. Он слабо улавливает причинно-следственные связи, но Матвею почему-то нравятся эти грубые слова. Матвей издаёт нежный восторженный звук, похожий на стон, и прижимается теснее. Он впервые такой близкий и податливый, и очень-очень доверчивый. Глеб толкается языком ему в рот, не встречая сопротивления, обнимает крепче и сам чувствует, что вот-вот сгорит. Жар кипит у него в висках, расползается по телу мучительным возбуждением. Глеб успевает ещё подумать, что это сейчас неуместно, попытаться зацепиться за эту трезвую мысль — а потом Матвей ахает и сам бесстыдно потирается о него.       — Ты хочешь запечатать меня сейчас, да? Прямо здесь? — ломко спрашивает он, задыхаясь. И безропотно поворачивается спиной, опирается руками на стену, оттопыривает задницу, выгибаясь. – Так, альфа? – Внутренняя сторона его бёдер блестит по-особенному влажно, притягательно золотится, совсем не как от воды. Глеб прикасается к горячей коже, ведёт ладонью вверх, и его пальцы быстро пачкаются в смазке, густой и скользкой. Боже. Он бы, наверное, уже спятил, если бы мог чувствовать запах, о котором среди альф ходят легенды и который наверняка сейчас исходит от Матвея, но и так до помешательства недалеко. Матвей открыто предлагает себя, и откровенно течёт, и всё, что раньше виделось запретным и недоступным, теперь лишь на расстоянии вытянутой руки. И собственная воля, ещё вчера казавшаяся твёрдой, ломается легко, как былинка. Глеб тяжело прижимается к Матвею сзади, беспорядочно шепчет ему хороший, славный мой омега, никому тебя не отдам, ты только мой будешь, я для тебя всё сделаю, всё, что угодно, и слышит в ответ тихий пленительный стон, и дрожит от нетерпения, притягивая Матвея ближе к себе.       По ушам бьёт резкий окрик: — Вы что, с ума посходили? — и по спине хлещет ледяная вода, разом уничтожая жаркое марево. Первым порывом Глеб теснее обнимает Матвея, пытаясь заслонить собой. И лишь потом оглядывается через плечо — чтобы увидеть у себя за спиной Мишу. Миша полностью одет — в светлой душевой это смотрится странно и дико, — судя по лицу, очень зол, а в руках держит лейку включённого душа.       — Нашли время! Дурачьё озабоченное! — ругается он. И поливает Глеба ледяной водой ещё и ещё: — Да отцепись ты от него! Отпусти!       Глебу не сразу удаётся заставить себя сделать это, тем более, что Матвей продолжает доверчиво льнуть к нему. Но Миша настойчиво окатывает их холодной водой снова и снова и наконец разгоняет, чтобы немедленно увести Матвея.       — Я не сделал бы ничего плохого! — возражает Глеб ему вслед. Его снова душит несправедливость: почему? Что он на этот раз делает не так?       — Ты и не сделаешь. Ты, как взрослый мальчик, подрочишь себе сам, — жёстко бросает ему Миша. — И давай в темпе. Поговорим с тобой насчёт «плохого».       Хорошенькие указания!       Глеб честно пытается «в темпе», когда обхватывает себя и представляет, что Матвей ещё рядом, вспоминает крепкий жар его тела. Другая его рука ещё испачкана в смазке; повинуясь наитию, Глеб отправляет пальцы в рот — и чувствует на языке солоноватый, чуть пряный вкус, в котором есть что-то такое, от чего кружит голову и огонь снова растекается по жилам.       Он торопливо дрочит, и так же торопливо ополаскивается под душем, смывает с себя всю грязь и сумятицу и возвращается в раздевалку — там спорят на повышенных тонах, но замолкают при появлении Глеба. Миша стоит, скрестив руки на груди, и то и дело подгоняет, требует ускориться; Матвей же сидит на скамейке, уже полностью одетый, обеими руками вцепившись в свою спортивную сумку, пристально следит за Глебом и чего-то ждёт — то ли знака, что их прерванное рандеву позже продолжится, то ли и вовсе прямого протеста. Протест под ледяным взглядом Миши тухнет как-то сам собой, даже толком не настоявшись: по этому взгляду Глебу кажется, что дело тут не в обычном ханжестве и не в том, что «озабоченные дурни» попытались потрахаться прямо в общей душевой, а в чём-то более серьёзном, в какой-то ошибке, которая до сих пор Глебу непонятна. Он ведь не собирался быть грубым или делать что-то против воли Матвея! Так в чём тогда дело? Но горящие глаза Матвея как будто говорят, что всё было сделано верно, что продолжать не только можно, но и нужно. Глеб посылает ему ответный долгий взгляд, и улыбается уголками губ, и всем своим видом старается показать пламенное неравнодушие — вопреки тому, как над ним нависает Миша и требует не отвлекаться и быстрее просовывать ноги в штанины. Глеб огрызается, требует берега гендерных ролей не путать и доморощенным доминированием не заниматься, но звучит это всё у него не так властно и убедительно, как хотелось бы. Он по-прежнему чувствует, что где-то неправ, где-то что-то упускает, и это мешает ему уверенно занять позицию силы.       — Подкину сегодня вас обоих, — мрачно говорит Миша, пока ведёт их на парковку. — Только не вздумайте из-за этого решить, что я вам бесплатное такси. Это разовая акция, слышите? — Но по тому, как Матвей легко и привычно проскальзывает на заднее сиденье, становится понятно: вообще не разовая. Миша этим занимается если не постоянно, то как минимум часто. Поэтому, как видно, он и оказался рядом так вовремя — или не вовремя, смотря с чьей стороны посмотреть, — снова планировал побыть «бесплатным такси». Секунду Глеб колеблется; потом под неодобрительным взглядом Миши ныряет назад следом за Матвеем. Для себя он решает, что точно знает, что не собирается делать ничего, что может хоть как-то навредить, а в остальном мнение другого омеги волновать его не должно. Главное, чтобы Матвей не оказался против — но Матвей охотно отодвигается, освобождая ему место, а потом так же охотно придвигается обратно, прижимаясь бедром. Глеб берёт его за руку, чувствует ток крови в кончиках тёплых пальцев — и едва не путает местами номер дома и номер квартиры, когда называет Мише свой адрес. У него в целом в голове лёгкая путаница. Он не уверен, что до конца понимает, во что влезает и как получится выстроить такие отношения с учётом всех существующих оговорок и сложностей. Но зато уверен, что жаркая доверчивость Матвея стоит того, чтобы попытаться.       Ну и ещё, конечно, его жжёт мысль, что в следующую течку Матвей может напороться на какого-нибудь мудака ещё хлеще предыдущего. Это, кстати, отдельная тема для разговора.       В первую очередь Миша останавливается возле дома Матвея. Пока Матвей сгребает свои вещи, Глеб успевает дёрнуть его к себе и поцеловать. Он планирует сделать это коротко, просто чтобы обозначить даже не ласку, а скорее обещание ласки, а ещё чтобы не бесить Мишу лишний раз. Но от незначительного, казалось бы, соприкосновения губ Матвей почти обмякает, и жмётся к Глебу, стремительно теряя волю, и приходится сделать над собой нешуточное усилие, чтобы отстранить его как можно мягче, ни единым намёком не переходя на грубость.       — Иди домой, — негромко просит Глеб и бережно гладит Матвея по шее, самыми кончиками пальцев, чтобы как можно меньше отвлекаться на то, какой маняще-горячей ощущается кожа под прикосновениями. — Отдохни как следует. Мы увидимся завтра. — И через небольшую паузу он добавляет по наитию: — Я буду тебя ждать.       Матвей дышит так тяжело, словно между ними случился не беглый поцелуй, а нечто гораздо большее. И заторможенно как-то соглашается: — Ага. Точно. Увидимся завтра, — и не сразу выскальзывает из машины. Глеб провожает его взглядом, пока он не скрывается в парадной, и только тогда, энергично работая локтями и коленями, перебирается на переднее сиденье. У него много вопросов, а сзади орать будет неудобно.       — Есть разговор, — заявляет он, разворачиваясь к Мише всем телом.       — Не воруй чужой текст, — ворчит Миша. — Это у меня есть к тебе разговор.       Глеб не позволяет себя сбить.       — Как вы, блин, до такого довели? — обличающе спрашивает он. — Вы же с Лизой учили его чем-то там, какие-то премудрости ему втирали! И для чего это всё было в итоге? Чтобы ему ничем не помогло? Чтобы он в таком вот виде вернулся? Да в следующий раз ему, чего доброго, вообще шею свернут! И толку тогда от того, что вы ему там в уши заливали?       — Ну почему же. Толк есть, — спокойно говорит Миша, вбивая в навигатор новый адрес. — Хотя бы в том, что Матвей не остался к этому психу привязан. Альфу он на этот раз нашёл не из биологически совместимых, так что имеет полное право забанить придурка к чёртовой матери и дальше жить безмятежно. Обратно его тянуть не будет.       Это немного обнадёживает — но лишь немного.       — А сделать так, чтобы он вообще не натыкался на всяких уродов? — почти требует Глеб.       — Нереально, — разочаровывает Миша. — Из некоторых только в гон вылезает вся грязь, которая в них сидит. А до этого — такие приличные, такие надёжные, ну просто любо-дорого смотреть. И заботиться обещают — вот точно так же, как ты. Из тебя самого-то что в гон полезет?       Глеб вздрагивает. Слова обжигают его как пощёчина. Да разве он может захотеть причинить Матвею вред? Хоть на миг, хоть какой-нибудь частью своей сущности, пусть даже самым крохотным уголком души? Как вообще можно такое предполагать? Чем он дал повод его в таком подозревать?       — Ничего из меня не полезет, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — У меня не бывает гона. Я думал, ты в курсе.       Миша следит за дорогой и кажется полностью этим увлечённым. Тем не менее, удивление в его голосе звучит будто на весах отмеренное, точно рассчитанное, чтобы уколоть: — Тогда как же ты собрался справляться с течным омегой?       — Я не импотент, — сдержанно отвечает Глеб. — То, что у меня не бывает гона, не означает, что у меня вообще не встаёт.       — Течного омегу нужно драть полтора-два дня без продыха, — замечает Миша очень светским тоном, совершенно не вяжущимся с грубыми словами. — Обычный стояк здесь не поможет. Ты быстро выдохнешься, а Матвей останется мучиться один на один со своей течкой.       — Не останется. Я не позволю. Есть же стимуляторы, в конце концов.       — Ты очень быстро посадишь себе печень, если будешь каждый раз имитировать гон стимуляторами. И хорошо, если только её.       — Сам разберусь! Это не твоё дело!       Миша с неодобрением косится на него. Глеб в ответ сверлит его упорным яростным взглядом, пытается его придавить. И твёрдо говорит: — Если хочешь дать какой-то дельный совет — я тебя слушаю. Иначе — останавливай машину, отсюда я доберусь сам. Не собираюсь слушать, как ты битых полчаса будешь мне втирать, что я, мол, не должен.       Ещё какое-то время Миша молча бросает на него косые неодобрительные взгляды. Потом вздыхает.       — Я так понимаю, если тебе ещё тридцать раз сказать, что это плохая идея, ты всё равно не уймёшься, — бормочет он. — Ладно, тогда хотя бы советы на ус намотай. Во-первых, поставь своё либидо на паузу. В первые несколько дней после течки омегу нельзя вязать и вообще лучше не трогать. Как минимум, ты сделаешь ему больно. А можешь ещё и травмировать сверх того. Хорошо, что я сегодня вас вовремя застукал. Иначе уже бы дело плохо кончилось.       — Но Матвей ведь был не против! — горячо возражает Глеб. У него щёки горячо пылают: если Миша сказал правду… ох, это стыдно, очень стыдно, недостойно надёжного альфы. — Я же его не принуждал!       — Ты просто и сам не заметил, — безжалостно говорит Миша. — Отсюда пункт второй: не доверяй омеге. Думай своей головой. Если Матвей под гормонами — и неважно, в разгаре ли у него течка, или вот-вот должна начаться, или только прошла, — или ты задавливаешь его феромонами, или, как сегодня, совпадает всё и сразу, то ты прогнёшь его на что угодно. На всё, что тебе захочется. Он согласится и ещё в восторге будет, что может своему альфе угодить, и вообще не задумается, насколько это для него безопасно. Никогда на него не оглядывайся.       Глеб кивает, чувствуя, что щёки горят всё жарче. И деловито уточняет: — Что ещё? — Ладно. Всё действительно важное он в состоянии принять, понять и запомнить, как бы унизительно это ни оказалось в процессе.       — Пока это уложи в голове. Это основное, — говорит Миша. — Дальше — мелочи. Их можно постепенно обсудить потом. До следующей течки много времени.       Глеб мысленно отмечает это «до следующей течки» — ага, видимо, раньше его к Матвею всерьёз не подпустят, будут влезать локтями и разводить по разным углам, — и, рискуя всё-таки окончательно закрепить за собой статус «озабоченного дурня», уточняет: — А почему сейчас Матвея не стоит ни вязать, ни даже трогать?       — Ну сам подумай, — предлагает Миша. — У него только что кончилась течка. Его драли два дня без перерыва, причём, судя по тому, как он выглядит, драли жёстко. В течку организм омеги к такому обращению адаптируется, чтобы не травмироваться, а потом начинает потихоньку перестраиваться обратно. Как полагаешь, в такой момент и на таких условиях — насколько Матвею надо, чтобы в него ещё раз пихали член?       — Полагаю, что не надо вообще, — поневоле признаёт Глеб и сцепляет зубы. Миша как будто отчитывает его, словно котёнка неразумного, и это скребуще неприятно. Приходится подавить в себе негодующий рык и ещё раз напомнить самому себе: это всё ради того, чтобы дальше стало лучше, это он вытерпит.       Но повторять самому себе можно что угодно сколь угодно долго, слова всё равно продолжают неприятно скрести на душе. Глеб приносит их с собой в квартиру, и полночи ворочается, думая о том, что ему наговорил Миша, и к утру твёрдо решает: он сделает всё, чтобы быть хорошим альфой. Нет, даже не хорошим — отличным. Все форумы прочитает, обо всём Мишу и Лизу расспросит. И не позволит больше тыкать себя носом в ошибки, как котёнка мордочкой. Потому что ошибок больше не будет.