Часть 3
26 декабря 2023 г., 21:52
Глеб твердит себе, что определённо не загоняется — а потом едет на тренировку и не может унять дрожь, которая, как хвощ из клумбы, вылезает то там, то здесь: то пробегает по рукам, то дёргает плечо, то пытается подкосить колено. Вдруг вчера всё было только пляской разбушевавшихся гормонов? Вдруг понемногу всё остынет, и Матвей перестанет что-либо чувствовать до следующей течки, станет спокоен и равнодушен. Глеб гонит от себя эти переживания — фу, блин. Паникует как какая-то зефирная омега. Надо просто не надеяться на авось, а самому брать всё в свои руки.
В раздевалке обнаруживаются Матвей, старательно завязывающий шнурки, и Миша, не менее старательно, напористо втолковывающий ему что-то вполголоса. Сперва Глеб не видит в этой сцене ничего примечательного, только испытывает глухое раздражение оттого, что Миша опять лезет, куда его совсем не просили. Только потом, приглядевшись, он понимает: Матвей сосредоточенно гоняет шнурки по кругу. Завяжет — развяжет. Затянет узел — распустит. Он откровенно тянет время, и как будто планирует заниматься этим вечно, и словно бы пытается чего-то дождаться. Глеб успевает и перескочить в тренировочную форму, и зашнуроваться сам, и подойти, чтобы вмешаться в разговор.
— Тебе уже пора на тренировку, разве нет? — с нажимом заявляет он и сверлит Мишу взглядом, призывая всю властную твёрдость альфы, на которую только способен. — Освободи место. Не толпись тут.
Миша пытается ответить симметричным взглядом, таким же ледяным и твёрдым — но всё-таки он омега, созданный для того, чтобы подчиняться альфам, и этот придаток из древних инстинктов никуда не деть, с ним ничего не поделать. Стоит взглядам столкнуться, и Миша отступает, опускает глаза. Уже мягче, не так напористо он роняет: — Только не вздумайте тут ничего!.. — и всё-таки выскальзывает из раздевалки.
Едва дверь закрывается за ним, Глеб обрушивается на скамейку рядом с Матвеем и жадно тянется обнять.
— Я ждал, когда снова увижу тебя, — жарко заверяет он и тычется лицом в изгиб шеи Матвея, ведёт кончиком носа почти от самого плеча и вверх, к уху. И совсем близко оказывается брачная железа, прячущаяся в нежной ямке под самым затылком. Глеб шумно втягивает ноздрями воздух, принюхивается, стараясь ощутить хоть отголосок аромата, понять, на что похож омежий запах Матвея, — без толку. Всё-таки он, похоже, безнадёжен.
Но это не значит, что он позволит себе отступить.
— А я уж думал, ты никогда ко мне не подойдёшь. Сижу тут, как дурак, с этими шнурками! — фыркает Матвей. Он послушно прижимается к Глебу, почти размазывается по его груди, доверчиво обнимает в ответ. Заметно, как быстро его точит близость к альфе: он смягчается и смущённо признаётся: — Боялся, ты передумаешь. Я вчера себя вёл, как вафля какая-то молочная. И сегодня рискую так же. Ты так пахнешь! — Он делает глубокий вдох, вжимаясь в Глеба лицом, и дрожит. Глеб гладит его по голове, треплет светлые-светлые волосы и не может сдержать улыбки. Ему эгоистично нравится, как Матвей себя ведёт, и он думает: пусть продолжает.
Но, конечно, не сейчас и не здесь.
— Тогда лучше иди тренироваться. Пока я опять тебя в вафлю не превратил, — шепчет Глеб, отчасти заставляя себя это сказать. Он бы, конечно, с удовольствием саботировал тренировку и втянул бы в это и Матвея тоже — но им обоим это потом выйдет боком, так что лучше до этого не доводить. И вообще, не он ли бил себя пяткой в грудь, какой он умный-благоразумный. Надо соответствовать. — Лучше займусь этим вечером. Ты ведь не против, если я сегодня провожу тебя?
Матвей размашисто мотает головой. И бормочет на грани мурлыканья: не против, я не против, и на том они и разбегаются до вечера.
Глеб всегда полагал, что дела амурные тренировкам только мешают; сегодня он впервые понимает, что может быть наоборот. Воодушевление переполняет его кипучей энергией, несёт как на крыльях, дерзко толкает на сложные элементы. Глеб бесстрашно штурмует старшие четверные, и частично с ними справляется, и активно доказывает Профессору, что как минимум риттбергер уже можно всерьёз готовить к сезону и вставлять в произвольную, а то и в короткую. После тренировок он, всё такой же воодушевлённый, умудряется практически «угнать» Матвея из-под носа у Миши, не намеревающегося ослаблять свою опеку, и они удирают вдвоём, хихикая, как глупые мальчишки.
Такие они, наверное, и есть. Матвей подшучивает над ними, уточняет, будут ли они выбираться на набережную, чтобы повторить знаменитую сцену из «Титаника» или у Глеба есть другие романтические инсталляции на примете, обзывается «дивергентами» и «дегенератами» — но делает это с такой искрящейся теплотой в голосе, что обижаться на него попросту не выходит. Глеб смущённо смеётся каждой неловкой шутке и думает: это могло бы быть свидание, не хватает только романтического напыха и соответствующей концовки. С первым проблемы: ни на людных улицах, ни тем более в забитом метро их попросту не поймут, существование парней-омег упорно считается чем-то очень неприличным, чуть ли не больным, что никак не следует выставлять напоказ. Второе Глеб обеспечивает с лёгкостью, когда уже в парадной на прощание зажимает Матвея возле почтовых ящиков и жадно целует.
Его кроет от того, как Матвей позволяет. Как в мгновение ока становится маняще мягким и приникает к Глебу, словно пытаясь обнять его всем телом, и даже вкус его губ как будто меняется, становясь особенно притягательным. Глеб мычит что-то невнятное сквозь поцелуй, и жадно шарит руками по прильнувшему к нему гибкому телу, и никак мозги не может в кучу собрать. Ох. Кажется, он начинает понимать, почему вокруг омег столько шума. С бетами было совсем по-другому, и ни одной не удавалось пробудить ни такого бешеного желания обладать во всех смыслах и на всех уровнях, ни такой готовности заботиться, которая даже важнее самых ярких желаний. Сейчас нельзя, Матвею может быть больно — память об этом сидит в мозгу упрямой иглой, не позволяет окончательно раствориться в жарком порыве и мало-помалу перевешивает, заставляя остановиться.
— Обещай, что ты придёшь ко мне, когда у тебя будет следующая течка. Пожалуйста, обещай, — настойчиво твердит Глеб. И добавляет с откровенностью, которая, как ему кажется, должна быть в такой момент: — Не хочу больше никому тебя отдавать. — Он не выдержит, если вновь будет несколько дней подряд в одиночестве бросаться на стены от ревности, у него попросту лопнет сердце.
— Ты можешь запечатать меня прямо сегодня. Тогда ты будешь знать, что я точно никуда не денусь, — нежно предлагает Матвей. И прижимается ещё теснее прежнего, и улыбается лукаво, почти коварно. — Думаешь, я не чувствую, что тебе хочется?
Глебу и возразить толком нечего. Ему и впрямь хочется, его тело тянется к Матвею; вчера сдержаться удалось больше стараниями Миши, а сейчас — сейчас вмешаться некому, некому унять огонь, который всё жарче разливается у Глеба по жилам, и Матвей ещё ничуть не помогает — напротив, открыто провоцирует, подставляясь и предлагая большее.
Нет. Он не животное. Он сдержится.
— И не подумаю. Я могу поранить тебя. Не буду, — упрямо урчит Глеб, но сам чувствует, что сил остаётся всё меньше. Господи. Он же сейчас этого дурака… А Матвей, как назло, только теснее льнёт, навязчивый, как липучка, и словно вообще опасности не чувствует. — Хватит, слышишь? Прекрати!
Ему приходится надавить голосом, но результат какой-то двоякий. С одной стороны, Матвей действительно слушается, прекращает прижиматься и тянуть к себе. С другой же — он смотрит жарче прежнего, и ему как будто даже нравится то, как Глеб на него прикрикивает, и в тёмных глазах — восторг на грани обожания. У Глеба голова снова начинает идти кругом.
— Удивимся завтра, — отрывисто бросает он, на прощание похлопывает Матвея по руке и выскакивает из парадной. И долго потом сидит на скамейке на улице, загребает лёгкими прохладный воздух и пытается прийти в себя.
Глеб совсем не предполагал, что будет так сложно. Ему казалось, раз нет запахов, то нет и никаких феромонов, а значит, и бояться нечего. На деле же всё оказывается совсем не так. Не от одних только запахов дуреть можно. Главный выстрел в голову — это, конечно, поведение Матвея. Матвей то и дело ищет внимания, смотрит с плохо скрываемым жаром желания, а его готовность в любой момент уступить и отдаться вообще какая-то запредельная. И, что удивительно, она совсем не воспринимается непристойной или навязчивой. Напротив, у Глеба от неё сладко щемит в груди — это ведь только ему, только с ним Матвей такой, к нему одному так тянется, — и сердце взволнованно ускоряется, на ровном месте загоняя пульс.
Ну как тут держать себя в руках? Глеб всерьёз опасается, что никак. До следующей течки Матвея ещё почти два месяца — это ужасно долго, и если всё продолжится в том же духе, но никакая сила воли не выдержит. Здесь и камень едва ли остался бы равнодушен. А Глеб ни разу не каменный, он очень живой и горячий и попросту не способен игнорировать такие откровенные провокации — даже если Матвей сам их не осознаёт, от этого провокациями они быть не перестают. Два месяца в таком режиме они не протянут никак. Надо что-то придумать — но что? Начать сторониться Матвея? Да куда от него можно деться, они же на одном катке тренируются, всё время рядом. И потом, как Матвей это воспримет, сложив с тем, как Глеб сегодня от него удрал? Наверняка ведь поймёт неправильно, выдумает себе что-нибудь плохое и тревожное. Нет, надо думать дальше.
Какая-то часть Глеба до сих пор опасается, что это всё — следы недавней течки. Что пройдёт немного времени, Матвей успокоится, остынет и перестанет демонстрировать такой горячий интерес. Конечно, он этим интересом искрил ещё до течки, так что опасения, наверное, глупые — но всё-таки. Накладывая их на предупреждение Миши и на собственное фиговое умение держать себя в руках, Глеб начинает осторожничать даже с объятиями. С одной стороны, так проще: если сразу не позволять самому себе зайти слишком далеко, то потом и мучительно выпутываться из жаркого марева не приходится. С другой же стороны, Глебу кажется, что из-за этого в глазах Матвея с каждым днём ширится разочарование, как будто его то и дело дразнят и бросают. Это не дело; но и поранить его, не сдержавшись, — тоже. Глеб мучительно ищет золотую середину.
Когда пару недель спустя он застаёт Матвея выходящим из кабинета врача, то в первую очередь принимает это на свой счёт, думает, что что-то случилось из-за того, как он морозится.
— В чём дело? — тревожно спрашивает он и без стеснения берёт Матвея за руку. — Всё в порядке?
Матвей кивает и тут же прикипает к Глебу искрящимся взглядом.
— Да так. Рутина и ерунда, — говорит он. — Осмотрели, воткнули инъекцию от беременностей — короче, ничего криминального.
— И что сказали на осмотре? — уточняет Глеб. — Насчёт твоего… ну, состояния? После течки? — обтекаемо спрашивает он. Сказать прямо у него не поворачивается язык; не хочется лишний раз смаковать неприятные подробности.
— Той, которая так чертовски неудачно прошла? — понятливо подхватывает Матвей. И с нежной улыбкой пожимает плечами: — Говорят, прошло, как сон пустой. Хоть сейчас запускай меня в следующую. А ты так просто спрашиваешь или… интересуешься? — он по-особенному, совершенно интимно подчёркивает голосом последнее слово. И Глебу тут же становится ясно, что он как раз это самое и делает.
— Интересуюсь, — сознаётся он, разом охрипнув. — Скажи, а что ты делаешь сегодня после тренировки?
***
Матвей, пожалуй, предлагает себя Глебу слишком развязно и откровенно, при любом удобном случае. Причина проста: ему страшно. Первый опыт совместной течки со случайным — ладно, с полуслучайным — альфой ему откровенно не понравился. Да, на него неоднократно накатывали волны неукротимого желания, из-за которых он и вписался в эту сомнительную аферу и во время которых ему было плевать, что и как с ним происходит, лишь бы его в эти мгновения как следует, всласть драли. Но вот в промежутках, когда наваждение отступало… вот тогда становилось неловко, и некомфортно на всех уровнях, а под конец даже и больно. Отдельная подлость заключалась в том, что альфе сам Матвей, судя по всему, понравился. Альфа увлечённо мял его тело и что-то нашёптывал про общее гнездо, обрисовывал далекоидущие планы, от которых по шее крались холодные, липкие, колючие мурашки. Матвей в ответ послушно кивал и поддакивал — он же омега, как он может сказать «нет» заботящемуся о нём альфе? об этом даже думать больно, — а внутри всё леденело от мысли, что вот это неловкое, неуклюжее, болезненное может затянуться навсегда. Он торопливо попрощался, как только его более-менее отпустило течкой, и удрал из гостиницы, игнорируя инстинкты, требовавшие вернуться и обвиться вокруг альфы, и ни на шаг от него не отходить, отвечать заботой на заботу, и немедленно заблокировал номер в телефоне, корчась от того, как перепуганная омежья сущность внутри него голосила, что он не может, не должен, не имеет права. Ещё какое-то время Матвей провёл дома, мучаясь от того, что его тело ещё по инерции доламывало течкой, а внутренняя омега разламывала ему мозг, упрекала и требовала вернуться и покаяться в своей никудышности. И на тренировки он выползал, абсолютно лишённый спортивного запала, мрачно размышляющий о том, что вот такое ему придётся терпеть ещё невесть сколько. Если очень не повезёт, то и всю жизнь. Потом с ним случился Глеб. Это было, без преувеличения, изумительно. Матвея расплавило почти сразу же и напрочь. Запах Глеба похож на мечту, а его бережные объятия — на рай, и Матвей угодил в них как в капкан, и даже выбраться почти не пытался. Заботливая ласка сломала его за считанные мгновения, выжгла ему мозг, и он попытался подставиться под Глеба немедленно, позабыв про всё на свете, только чувствуя возбуждение альфы. Ответить на него, удовлетворить, дать требуемое — это инстинктивно казалось самым важным, важнее, чем что-либо на свете. И даже было больно от того, что ничего так и не вышло. В раздевалке Матвей корчился на скамейке под неодобрительным взглядом Миши, и слышал, что альфа там один, без него, пытается справиться с захватившим его жаром сам, и просто умирал от собственной ничтожной бесполезности. Он едва не уверовал в то, что на этом всё сейчас и кончится — но Глеб, на удивление, как будто даже не обиделся. На его губах то и дело мерцала ласковая, ободряющая улыбка, и в машине он позволил прильнуть к нему, а на прощание и вовсе поцеловал — совсем легко, но сам факт был настолько важен, что Матвея всего перетрясло и рассыпало, и от Глеба он еле отцепился. И весь остаток вечера не мог отодрать от губ блаженную улыбку, то и дело думая: кажется, ему больше не нужны никакие мучительные поиски. Кажется, он нашёл. Правда, в следующие пару недель ему пришлось мучительно гореть на медленном огне. Его альфа совершенно не спешил наконец его присвоить, забрать себе — для Матвея это было необъяснимым. Ему казалось, он уже сотней способов дал понять, что не против, что и сам этого хочет, но Глеб упорно останавливался где-то гораздо раньше, и близко не дойдя до самого главного. Матвея это озадачило, а после, когда ему показалось, что Глеб ведёт себя сдержаннее и отстраняется, и напугало. Неужели альфа хочет оставить его, едва успев найти? Нет-нет, так нельзя, это несправедливо и жесткого. Матвей подолгу прокручивал в уме свои поступки, пытаясь понять, чем именно провинился, и даже сунулся к врачу с нескромными вопросами — может, его травмировало во время течки, а он и не заметил? Существенно травмировало, и теперь это отвращает альфу от него? Могло такое быть? Ему строго сказали, что он звеняще здоров, вогнали в него жгучую инъекцию и отпустили с миром. На выходе из кабинета Матвей столкнулся с Глебом — и сразу же заметил, что тот нервничает, и немедленно ощутил себя в этом виноватым. Ты заставляешь альфу переживать, дурень, прекрати это немедленно. Матвей тут же наплёл, что у него был просто рутинный осмотр, и в общем-то, даже не сильно наврал. Его ведь действительно всего лишь осмотрели и признали, что он в норме. Ничего из ряда вон. А потом Глеб сказал, что он интересуется, и это прозвучало так, что Матвей ни о чем другом больше и думать не мог. Естественно, он подтвердил, что после тренировки ничего не делает и свободен, как ветер. Даже если бы у него и были другие планы, он бы немедленно от всех от них отказался — как можно поступить по-другому, когда его альфа наконец-то его хочет? И теперь ему остаётся только самое сложное: дождаться вечера. Тренировка, конечно, у Матвея до конца дня идёт из рук вон плохо. Впрочем, это не первая его паршивая тренировка в штабе Профессора и пока это ему спускают с рук, списывая на его разболтанное гормональное состояние, хоть и намекают, что пора бы это как-то решать. Матвей полагает, что он сегодня как раз тем и займётся, и если его лихорадочная разгорячённость после этого не уйдёт сразу, то он, по меньшей мере, сможет сказать, что начал решать проблему. Сегодня ведь… наконец всё сложится? Глеб не откажется от него в последний момент ещё раз? Ох, будет совсем невыносимо, если вдруг да. — Только не передумай, пожалуйста, — прямо просит Матвей в раздевалке, улучив момент и набравшись смелости. Глеб улыбается в ответ и мимолётно касается его руки. — Не переживай. Я не передумаю, — твёрдо говорит он. — Обещаю. Дальше они этот вопрос временно не поднимают: такие интимные вещи и при ребятах, которые понимают, в чём дело, обсуждать-то неудобно, а уж на улице, при посторонних и вовсе не стоит о таком говорить. Поэтому они старательно болтают о чём-то отвлечённом по дороге и держат руки при себе, пока идут к Матвею — это попросту ближе. И только уже за порогом квартиры, когда за ними закрывается дверь, Матвей позволяет себе отбросить сдержанность. Он оборачивается к Глебу с твёрдым намерением вцепиться и не отпускать ни за что на свете — Глеб уже тянется к нему сам, жарко обнимает и прижимает к себе. — Я думал о нас, — шепчет он, пока Матвей осыпает торопливыми поцелуями его щёку и угол челюсти. — И решил, что если ты и вправду чувствуешь себя хорошо, если уже действительно всё в порядке, то я хочу запечатать тебя сейчас. Пока у тебя нет течки. Пока мы оба помним себя и отдаём себе отчёт в том, что делаем. Мне кажется, это будет честнее. Правильнее. Ты ведь… согласен? Матвей яростно кивает. У него дух перехватывает, когда он, кажется, осознаёт скрытый в словах подтекст. Получается, для Глеба всё происходящее — больше, чем инстинктивная тяга, чем диктовка взбесившихся гормонов. Значит, Матвей интересен ему не только как омега, но и как человек? Понимать это… потрясающе. И это ощущается очень большим и важным, настолько, что тяжело сдавливает грудь. — Конечно. Конечно, согласен, — задыхается он, теснее вжимаясь в Глеба. — Я понравлюсь тебе, альфа, обещаю. Ты не пожалеешь. — Ты мне уже нравишься, — ласково отзывается Глеб и гладит Матвея по щеке. — Только, пожалуйста, не зови меня альфой, ладно? Я не хочу быть просто одним из длинного ряда. Хочу стать для тебя единственным. Зови меня по имени. Матвей послушно кивает. Хотя конкретно у него-то никакой не «длинный ряд», а напротив, очень даже короткий, некоторую логику в просьбе он всё равно чувствует. Да и потом — что сложного в том, чтобы её выполнить? Если его альфе больше нравится так — пусть будет так. — Глеб, — пробует он имя на языке, ощущает, как ладно и интимно оно звучит в такие мгновения. И заверяет: — Ты тоже мне нравишься. Я хочу остаться с тобой. Забери меня себе, пожалуйста. — Его самого, конечно, всё-таки ещё в первую очередь ведут гормоны, и сложный аромат кружит голову, заставляя терять волю. Но в груди дрожит что-то уязвимое, на пляску гормонов совсем не похожее, и Матвей уверен: когда это наваждение схлынет, он ни о чём не пожалеет, Глеб нисколько не потеряет в своей ценности и тяга к нему не ослабеет. — Пойдём в спальню, — выдыхает Глеб ему на ухо, опаляя кожу дыханием, и мягко прикусывает мочку. Матвей жмурится от острой ласки и неразборчиво мычит в ответ что-то согласное. Ему самому подошло бы прямо здесь, у стены или даже на полу, лишь бы наконец уже всё случилось — но если его альфа хочет по-другому, значит, будет по-другому. Матвей послушно ведёт Глеба из коридора в комнату — а там Глеб сразу же садится на кровать и затягивает Матвея к себе на колени, продолжает обжигать словами, прикосновениями и дыханием. — Ты чудесный, Моть, — шепчет он, расстёгивая на Матвее рубашку, проходится по телу пылающими ладонями и влажно целует. — Тебя даже просто трогать приятно. Так приятно! Я и не знал, что так бывает. Ты же какой-то совсем офигительный на ощупь. — Он продолжает увлечённо трогать, перебирает рёбра горячими пальцами, ласково зачёрпывает кожу. В сочетании с его словами все прикосновения ощущаются умопомрачительно сладкими. Как будто даже кожа под ними тает, обнажая нервы. Матвей дрожит, словно в лихорадке, и прижимается к Глебу с настойчивыми, торопливыми поцелуями. — Что, даже приятнее, чем другие омеги? — уточняет он с улыбкой. Ему хочется зачерпнуть ещё немного этой сладости, ненадолго почувствовать себя особенным. Но этот простой вопрос неожиданно заставляет Глеба вздрогнуть и отвести глаза. — Я не знаю. У меня никогда не было других омег, — бормочет он, крепче прижимая Матвея к себе, а его аромат становится приглушённым, словно бы растерянно гаснет. — Я ведь даже запахов-то не чувствую, и гона у меня не бывает. Я думал, ты знаешь, я же тебе рассказывал. Ох, и точно. Запоздало Матвей вспоминает, что нечто подобное и впрямь звучало в самом начале их откровений. Чёрт. Он своей невнимательностью сделал альфе неприятно. Стремясь сгладить эту оплошность, Матвей ластится к Глебу со всем доступным пылом, настойчиво ласкает, стараясь распалить его снова. — Значит, точно нравлюсь тебе больше других. Раз среди всех других омег ты выбрал только меня, — мурлычет он и навязывает Глебу долгий, бесстыдный поцелуй. Постепенно вокруг снова ярко расцветает аромат жасмина, а амбра обжигает ноздри, и Матвей с облегчением расшифровывает эти перемены: всё снова в порядке, его оплошность если не забыта, то уж как минимум более-менее прощена. — Ну а как тебя не выбрать. Тебя же не заметить невозможно, — выдыхает Глеб, окончательно стягивая с него рубашку. И снова гладит, обжигая прикосновениями ладоней, и крепче сжимает пальцы у Матвея на спине, переполохом посылая россыпь электрических разрядов по обострённым нервам, и вдруг просит: — Встань, пожалуйста. Встань ненадолго, я хочу посмотреть на тебя. Желание альфы в очередной раз перевешивает: хоть Матвей и предпочёл бы продолжать льнуть к Глебу теснее тесного, он всё-таки послушно встаёт. Глеб открывает пуговицу и молнию на его джинсах, дёргает вниз вместе с бельём. Его взгляд заинтересованно блуждает по телу Матвея от лица до колен и обратно, руки дотрагиваются совсем уж откровенно, размазывают смазку, которой уже истекает Матвей, по бёдрам и ягодицам, а раскрытым ртом он влажно и жарко целует в грудь, туда, где за грудиной заполошно бьётся изнемогающее омежье сердце, где он наверняка чувствует под губами этот судорожный бег. На несколько мгновений Матвею кажется, что все его ощущения сосредотачиваются в одной яркой, пылающей точке, там, где жгучий поцелуй пьёт его сердцебиение. Но следующее же прикосновение показывает, что он совсем не прав. Ладонью, скользкой от смазки, Глеб обхватывает его напряжённый член, коротко проходится вверх-вниз, лаская, и Матвей ахает, содрогнувшись. Жар наваливается на него невыносимо и душно, начинает плавить суставы. Позорно дёргаясь у Глеба в кулаке, Матвей предупреждает: — Если ты продолжишь так же смотреть, я попросту взорвусь. — Понял, — соглашается Глеб. И напоследок мягко прикусывает тонкую кожу над грудиной, заставляя Матвея ещё раз крупно содрогнуться, перед тем как отстраниться и выскользнуть из своей футболки. Они торопливо стягивают остатки одежды, и Глеб нетерпеливо тянет Матвея за пояс — а Матвей не менее нетерпеливо седлает его бёдра, почти что запрыгивает на него. Сердце стучит в груди, тяжёлое, как паровой молот, и только чудом не разламывает рёбра изнутри. Цепляясь за плечи Глеба, Матвей задерживает дыхание, как перед нырком — и осторожно опускается. Вне течки его тело не такое жадное, не такое раскрытое, и ему чуть сложнее, член альфы растягивает его медленнее. И всё-таки — это лучше, чем было в дешёвом отеле с незнакомцем наедине. Сейчас ему определённо теплее, и Глебу он совершенно точно доверяет, а о сопоставимости желания и речи не идёт. Тогда желание было скорее вымученным, вынужденным, продиктованным гормонами. Сейчас же — сейчас Матвея потряхивает от волнения, и он убеждён, что не в одних гормонах дело, что запах только помог ему заметить этого прекрасного альфу, но одним только запахом дело вовсе не ограничивается. Глеб шепчет о Боже, прекрасно, ещё чуть-чуть, милый, и под его одобряющий шёпот Матвей опускается до конца. Примерно в этот момент его и прошибает. Он вдруг ощущает себя заполненным как никогда, раскалённым до предела, почти обезумевшим от жара. В теле поднимается тяжёлая волна и перехлёстывает с головой, и Матвей мало что соображает, только двигается, яростно трахая Глеба собой. Он всё так же слышит шёпот у лица — и ни слова не разберёт, но ему и ласковых интонаций достаточно, чтобы у него внутри всё сводило от неистового влечения, — и чувствует, как Глеб поддаёт бёдрами навстречу, вбиваясь глубже, и почти что подвывает, извиваясь на твёрдом члене. Матвею отчаянно не хватает воздуха, словно кислород горит у него прямо в горле, не добираясь до лёгких, но он продолжает двигаться, не умея ни остановиться, ни взять паузу, отчаянно вбирая в себя каждое мгновение желанной близости. Глеб, Глеб — стонуще срывается с его пересохших губ, его бёдра торопливо ходят вверх-вниз и он почти разрывается от ощущений, пока Глеб вколачивается в него, почти рыча. Когда внутри затягивается узел, на несколько мгновений Матвею кажется, что его вот-вот разорвёт. Он никогда не испытывал ничего более жгучего и вместе с тем — ничего более правильного. Цепко обвив Глеба руками и ногами, Матвей накрепко вжимается в него, сам насаживается на узел, проталкивая его как можно глубже, и стонет сорванным голосом. Внутри немного саднит, и растекается горячая сперма, и сладко тянет узел, и вместе всё это складывается в невероятное блаженство. Матвей загнанно дышит, стекая к Глебу на плечо, и не сразу, но начинает ощущать такое же загнанное дыхание Глеба у себя на шее. Теперь он понимает, что значит — быть запечатанным: он уже не представляет себе, как теперь можно лечь с другим альфой, как можно попытаться уйти искать удовольствия с кем-то ещё, когда оно здесь, с Глебом — зашкаливающее, выжигающее, крышесносное. Ни на что не похожее. — Ох, я очень этого хотел, — сладко вздыхает Глеб рядом. Его ладони скользят по спине Матвея, выводя беспорядочные узоры, а губы касаются шеи лёгкими, нежными поцелуями. — Это было… здорово. Нет, даже лучше, чем здорово. Как ты сам? Ты в порядке? Я тебя не поранил? — Нет, — глухо отвечает Матвей. Он не сразу приходит в себя настолько, чтобы суметь выпрямиться и посмотреть на Глеба. Его до сих пор ещё ощутимо потряхивает, и узел внутри саднит при каждом движении — и Матвей ни за что на свете не откажется сейчас от этой лёгкой саднящей боли. Это как доказательство их с Глебом связи, доказательство того, что между ними всё было, не во сне и не в бреду, а наяву. На Глеба Матвей смотрит долго, как будто в первый раз, вглядывается внимательно, стараясь уловить и запомнить даже мельчайшие детали. Он осторожно прослеживает пальцами линию челюсти, изгиб губ, точёные скулы и излом тёмных бровей, мягко треплет и без того разметавшуюся чёлку, старается вобрать в себя все черты, все подробности, запомнить, сохранить в себе. Каждая чёрточка — это Глеб, а значит, это сокровище. Бережно лаская открытой ладонью его щёку, Матвей бормочет: — Ну вот. Теперь я окончательно к тебе прилипну и отлипать не буду. Надоем хуже горькой редьки. — Ты так говоришь, будто не хочешь, чтобы я остался, — подкалывает Глеб. Чуть подаётся вперёд, чтобы легко, мимолётно поцеловать Матвея в губы, и заверяет: — Но я останусь, не переживай. Я знаю, конечно, что ты теперь со мной повязан — но дело не только в этом. Мне нравится с быть тобой. Я сохранить тебя хочу, навсегда. Никогда ничего подобного ни к кому не чувствовал — а к тебе… да ты уже знаешь, я же умираю от ревности, когда думаю, что ты можешь достаться кому-то другому. Эй, не смотри на меня в таком ужасе, пожалуйста. Ответь мне что-нибудь. Прошу. Для Матвея новость, что он, оказывается, «смотрит в ужасе». Наоборот, слова Глеба согревают его, и внутри опять занимается тепло, даже начинает обжигать. Альфа удовлетворён, он доволен, всё было сделано правильно — эта простенькая мысль, явно продиктованная инстинктами, сперва успокаивает, а потом по новой будоражит, расцветая внутри влажным жаром. — Я тоже хочу тебя сохранить, вот и всё, — встречно заверяет Матвей. Он улыбается как можно лучезарнее, обнимает Глеба за шею и даже рискует игриво качнуть бёдрами. — Что я могу тебе ответить, кроме того, что больше не могу без тебя? Ты же лучшее, что со мной случалось, ты мечта во плоти. — Его нутро вновь начинает сочиться смазкой, быстро становится скользким, и, несмотря на то, что внутри по-прежнему затянут не до конца опавший узел, у Матвея немного получается скользить вверх и вниз. Он слышит, как меняется дыхание Глеба, чувствует, как Глеб снова становится твёрдым — чёрт, уже? да они так заездят друг друга безо всякой течки, — и наклоняется ближе, чтобы провокационно шепнуть: — Что, уже хочешь снова? Бери, не стесняйся. Стесняться нам с тобой уже поздно. Ты же не думаешь, что я против? После того, как я весь на непристойности изошёл, пытаясь затащить тебя в постель? Глеб тяжело сглатывает. Хватает Матвея за плечи, опрокидывает на кровать и начинает двигаться снова, повторно берёт своё. — Я с тобой. Что бы ни случилось, я с тобой, слышишь? — рвано твердит он, и Матвей покорно стонет в ответ, шире раскрывая бёдра для своего альфы. — Верь мне. Пожалуйста, верь мне. Прежде, чем окончательно забыться под ним, Матвей успевает подумать, что всё это как будто немного слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.
