По-человечески

«Наш взгляд говорит о том,

сколько человеческого помещается в нас»

Гюго

Кровь по струнам бежит, трепещет на них слабо, в такт играемой мелодии. Из порванной кожи течёт. Музыку в алый окрашивает. Притворное спокойствие зелени в алый окрашивает. Куда взгляд ни брось — всюду то спокойствие. В скромном, но добротном убранстве, в богатой библиотеке, в свете, что льётся из огромного окна. В окно то выгляни, а там роща бамбуковая. И кто знает, что роща та руками демонов высажена, как и нынешний дом их руками построен. Притворно спокойствие. И жизнь ему под стать. Музыка обрывается резко. Струны целы, а что-то всё одно лопается. Шэнь Цзю уголок губ кривит. Не иначе, как у его ученика терпение лопнуло. — Достаточно! — по циню грубо ударяют ладонью, отчего окровавленные струны вновь дрожью тревожатся. Капли красные витиеватый узор инструмента марают, пороча безупречную его белизну. — Брынчать над этим — только время тратить! Мечником я собираюсь стать или музыкантом в борделе? Юноша, мальчишка ещё совсем, резко вскакивает и ходит себе раздраженно то ли медведем, то ли тигром. Для первого мелковат ещё, для второго слишком груб и неотесан. — Значит, по-твоему место этого учителя в борделе? — Шэнь Цзю ничуть не оскорблён, а вот оскорбить норовит. Ему удовольствие доставляет провоцировать своего не в меру самонадеянного ученика. — И ни на что другое, кроме как брынчать на струнах, твой учитель не годится? — Не о том я. Вечно ты всё с ног на голову… — покраснел, разозлился. Пристыдился. А после опять заупрямился. Шэнь Цзю только головой покачал. За годы с мальчишкой этот мастер постиг какой-то внутренний колодец терпения. Однако ж и этот колодец вскоре опустеет. Уж с завидным усердием терпение из него черпают. Иссушат скоро всё своей наглостью и бесцеремонностью. — Учитель красиво играет. У учителя всё получается. Это у меня умений не хватает. А позориться не хочу… перед тобой. — Ишь какой гордый, — Шэнь Цзю из-за полуопущенных ресниц смотрит. Куда угодно смотрит, лишь бы не на своего ученика. На нём взгляд лишний раз задерживать не желает. Годы спустя в том взгляде человечности не появилось. По-прежнему злоба, смирением отравленная. — Ты для начала гордость свою оправдай, заслужи, а потом уж не желай позориться. А то толком ничего не умеешь, а волчишься. В твоём возрасте и ошибаться не срамно. Мальчишка упрямо кудрявой головой качает. Волосы, с таким трудом убранные, рассыпаются в беспорядке. А ему хоть бы что. Даром все заботы его нянек идут. Неотесанный мужлан уже сейчас. Страшно подумать, что дальше вырастет. Хотя Шэнь Цзю наверняка знает, что из этого вырастет. На его глазах уже подобное случалось. Только тот был хитрее, умнее, а этот… — Срамно. Ты всё умеешь, как я могу тебя позорить? Я потом, не при тебе, выучусь, и уже готовый результат покажу. Шэнь Цзю вздергивает бровь. Хорош же наставник, ничего не скажешь, если ученик предпочитает без него учиться. Ну да этому бедствию простительно. Или непростительно. Или этот мастер на старости лет потакать чужим капризам выучился? — Да и как можно со мной так? — вновь привлекает внимание юноша. — Кровь моя цены не имеет, как ты позволяешь каким-то ниткам, натянутыми на основу, проливать её? Шэнь Цзю дергается неправильно. Пальцы, что веер держат, от слов этих трепещут не слабее, нежели струны от игры прежде. Кровь цены не имеет? Шэнь Цзю взглядом таки почтит своего ученика. И тут же тот взгляд отводит. Отродье видит. Как неразумны небеса. Больше всех этот ребёнок на ту гнусь внешностью походит, зато ни единой черты характера не перенял. — Лучше проверь мои сочинения! — Не хочу. — А? — захлопал своими огромными глазами так потешно, что и шицзуня повеселить бы мог, да не смотрел на него Шэнь Цзю. — Что ж это я? Мечом владеть обучен, чтоб на какие-то там закорючки своё время тратить? — щерится мастер. Каждое слово любовно ядом сдабривает. Да только и не яд то вовсе. Так, сцеженная змеиная кровь, а она безвредна. Даже в малом количестве полезна. — Заклинатель я или чинуша при дворе? — Нечестно, учитель,— расстроенно бубнит бедствие, да за цинь возвращается. То-то же. А то всю душу изъел своими причудами. Ничего с ним не станется, если расстарается как следует. А если станется, так Шэнь Цзю тут же удавится. Он того и не скрывает. И мальчишка, это зная, упрямится-упрямится, а всё одно поперёк не делает. Пальцы даже вытереть не трудится. Выдыхает раздраженно и вновь ими струн касается. Пятная кровью прозрачную красоту нитей. Шэнь Цзю прикрывает глаза. Сам того не замечая, под негодно сыгранную мелодию успокаивается, дремлет поверхностно. — Ты чей? Мальчишка лет семи от возмущения рот открывает и закрывает. Как посмел какой-то учёный с ним таким тоном говорить? Ты чей?! Разве подобает к сыну Императора так обращаться? — Тебе, старик, что, глаза изменили? Не видишь, что перед тобой четвёртый сын Императора? — Здесь слишком много сыновей, да и дочерей тоже, чтоб этот мастер всех их упомнил, — пренебрежительно отзывается Шэнь Цзю. И сверху вниз смотрит. Так смотрит, будто плоть глазами сдирает. — Так чей ты? Мальчишка аж белыми пятнами пошёл. Знакомая реакция. Кабы не его лик, богам противный, так этот мастер решил бы, что в юность свою вернулся. Уж больно походит он на … — Сын главы Байчжань. Супруги Лю. — Достаточно,— обрывает Шэнь Цзю. — Пожалей мои уши. — Ты сам сказал играть! — Играть, а не насиловать инструмент. Ни к столбу ни к перилу ты со своей игрой, — последнее слово особо смаковал. И покрасневшее лицо своего ученика тоже смаковал. Тот от малейшего замечания ершился. — Неправда! Моя игра так хороша и спокойна, что даже ты задремал. — Так твоя игра скучна и пресна, что этот учитель хотел бы в царство Мэнмо от тебя сбежать. — Снова врешь. Ты не спишь, лишь бы к Мэнмо не угодить. Старый демон ненавидит тебя. Ему кажется, что из-за тебя Император совсем помешался. Было и такое дело. И не было тоже. Шэнь Цзю глаза вновь прикрывает, змеиную свою натуру спрятать желает. Ло Бинхэ и пальцем не тронув Шэнь Цинцю, заставлял его кричать от боли и ненависти. И все те крики слышал лишь он и Мэнмо. Шэнь Цзю выбраться из кошмаров не мог. Один сплошной сон, где его кости дробят, а похлёбкой, из них сваренной, угощают Юэ Цинъюаня. Шэнь Цинцю тогда умом повредился. Дурным совсем от страха и гнева сделался. Осознание того, что отродье мог сотворить подобное и наяву, покоя не давало. Не сделал же однако, по-иному отыгрался. — Видишь, что он с тобой во снах творит? Зато в яви кроток и покорен пред тобой, — шипит Мэнмо, сил не имея и власти над Повелителем. — Кроткая и покорная тварь разрушила моё ядро. — И тем не менее ты жив. А мне спасения от него нет. Он своё сознание разрушает и меня вместе с ним. Скоро совсем обезумет. И тогда всё равно своё возьмёт. Чего тянуть? Приди к нему сам. Голову склони. Избавь нас обоих от этого. Не могу я больше. Так много живу, но подобной жестокости ни у людей, ни у демонов не видел. — Дела тебе нет до его жестокости ко мне. Чего ты боишься? Мэнмо смотрит на человека, в котором и человека нет. Поклясться готов старый демон, что когда мастер Сюя проснётся, его губы по-прежнему кривляниями насмешливыми уродоваться будут. — Того, что твоими смертями он насытиться не может. Мало ему. — Император действительно помешался из-за тебя? — Не говори о таком вслух. Юноша фыркает. Шицзунь отвечать не хочет, вот и рот своему ученику закрывает. Сейчас даже как-то мягче стал. Помнится, прежде подобными речами себя не утруждал. Не нравилась многословность четвертного принца — так он просто говорил «пошёл вон». Вот и вся беседа. Теперь хоть не гонит. — Говори или не говори — мне Император ничего не сделает. Столько лет грозил наказать за то, что к тебе бегаю, а руки у него всё равно не дошли. — Тебя запирали, морили голодом, оставляли в лесу, полном нежити, одного. Юный заклинатель и тут не согласился. Продолжил в напыщенной манере разглагольствовать. — Подумаешь, в удобных покоях запереть. Голод тоже одно название, сладостей только лишили. А в лесу оставили — ну так с кучей слуг, что за деревьями прятались. Высшие демоны, а точно наседки за мной ходили. Стыд один. — Дурак,— коротко ответил Шэнь Цзю. — И лжец. Юноша насупился, подумывая оскорбиться, да вместо этого улыбнулся. Ну врёт и врёт, кому какое дело, если и поморили чутка голодом? Да и из леса того едва выбрался, ему всего девять было. И плевать. Зато отстоял своё право с учителем видеться. В прямом смысле отстоял. Перед покоями мастера Сюя более суток стоял, моля принять в ученики. Ну как, моля. Приказывая. Черта с два. Грязный, голодный и злой в итоге дверь вышиб. Деревяшка кусками неровными в проёме болтается. — Ты либо принимаешь меня в ученики, либо тебя обвинят в убийстве четвёртого принца. А я прям сейчас собираюсь умереть от голода. — Мри, — ответил Шэнь Цзю. И даже взгляд от рукописи не поднял. Мальчишка ушёл, вернулся. Самолично дверь на место поставил, точнее её остатки. А после хлопнул демонстративно, только ещё больше порушив, и снова ушёл. На следующий день вернулся. И так два месяца ходил. Пока не увидел, что к его приходу дверь уже открыта была. Разулыбался. И без приветствия, да и прощаться не собираясь, сходу вошёл и также сходу радостно крикнул: — Учитель! Твой ученик пришёл. Шэнь Цзю, спокойно чай пивший, опрокинул его на веер. Это как так? Одна дверь открытая и на тебе. Чай пролит, веер испорчен и ещё и учителем обозвали. А ведь он своё веское «нет» даже сказать не успел. — И запомни! Моё имя Ло Цзинъянь! Я дозволяю тебе ко мне обращаться без церемоний. Шэнь Цзю едва приметно сощурился. Четвёртого принца, к коему с благоговением прикасались, баловали и нежили, грубо схватили за ухо и выбросили за порог. И дверью на него посмели хлопнуть. Цзинъянь постоял, посмотрел. С места не сдвинулся, даже когда пошёл дождь. Со всем усердием постигал, чем мог прогневить своего учителя. Такую ведь честь ему оказал. А после, сообразив, и даже немного смутившись, что прежде ему делать не доводилось, промявкал прямо в закрытую дверь: — Не злись, учитель! Я чай заваривать не умею, так бы по всем правилам к тебе пришёл! Учитель? Хочешь, я сейчас прикажу, мне сюда чай принесут? Учитель? Учитель! Шэнь Цзю в ту ночь едва в собственной желчи не захлебнулся. Проклятое «учитель». Никто его больше так не зовёт. Никому не позволено подходить к нему. И насмешка небес, что годы спустя первым, с кем заговорил этот мастер, первый, кто назвал его «учителем», носит тот же лик, что и отродье. Император явно потешался над своим сыном, когда при виде облезлого и вымазанного в грязи мальчишки добро дал. Иди, просись в ученики, позволяют. И если примет тебя тот человек, то по-твоему будет. Не знал тогда ещё маленький принц, что больше всех внешностью на отца походит. Не знал, что точно таким, грязным и облезлым, предстал Император трёх миров пред своим учителем впервые. Да только взгляд на благородного шицзуня поднять не смел. А мальчишка смотрит на учителя этого Повелителя так, будто право имеет. Одежды императорские тяжёлые, золотом украшенные о сырую землю поганятся. И лицо Императора поганая улыбка безобразит. Ло Бинхэ из тени бамбука наблюдает за тем, как его учитель нехотя открывает дверь. И не брезгует, когда ребёнок, так похожий на самого Повелителя, в мокрой одежде, с растрёпанными волосами, заходит в его дом. Ло Бинхэ продолжает стоять, пока холодные капли дождя разбиваются о чёрную ткань. — Ответом не почтишь, слушать мою игру не желаешь, взгляд бросить на мою каллиграфию тоже отказываешься. Только оскорбляешь меня и смеёшься надо мной. Опять в дурном настроении? Учитель вновь не ответил, только совсем отстранённо посмотрел на дверь. Цзинъянь нахмурился, губы поджал, а после взгляд опустив, будто что-то совсем неприличное собрался сделать, сказал тихо: — Потерпи ещё немного. Я уже по силе равен старшим на Байчжань. Когда займу место его главы, ты вернёшься со мной на Цанцюн. В спокойном, выдержанном лице шицзуня мелькнули совершенно незнакомые для Цзинъяна чувства. Злые, уродливые, гневом наполненные. Не знал юноша, что прежде только такими украшен был лик главы Цинцзин. Не так давно со змея спесивого кожу сняли. Не так давно яда лишили, смирению обучив. Да и та наука с трудом далась. Не приучен змей человеком быть. — И что же ты сделаешь? Запрёшь меня на Цанцюн? Сменишь одну хижину на другую и назовёшь это милостью императорского сына, благословенного небесами? Учитель с лёгкой улыбкой это всё говорил, а тяжестью его слова на сердце юного мастера ложились. Сильнее он хмурится: — Зачем запирать? Глупо тебя неволить. — Да неужели? — хитрость просочилась на лице того, кто сил больше не имеет Сюя владеть. — Неужто ты решил обвинить Императора трёх миров в глупости? Ведь я здесь по его воле и неволе своей. — Нет, — отрезал Цзинъянь.— Мой отец не глуп. Он знает, что ты остаться здесь по желанию не захочешь, знает, что ты его ненавидишь, вот и держит насильно. Это мне глупо было бы тебя запирать, ведь ты сам не пожелаешь уйти от меня. Ты любишь меня. Рвут необдуманные слова взгляд чужой, зеленью отравленный, да синевы небес лишенный. И смотрит змей глазами человеческими на улыбающегося ему юнца. Так уверен он в своей правоте. И так ошибается. Цзинъянь страха не ведает перед глазами своего шицзуня. Беспокойство и гнев все прочие чувства к этому человеку заменяют. И теперь бы рад гневиться принц, да только беспокойство сильнее. Отчего милость на лице учителя сменялась отвращением? Что не так сделал этот… — … ученик приветствует шицзуня. Ло Цзинъянь оборачивается резко. За его спиной Повелитель в притворном спокойствии улыбается. Таком же притворном, как и тишина бамбуковой хижины, стоящей посреди владений дворца Хуаньхуа. Ло Цзинъянь опускает голову, притворству окружающему вторя. Его учитель никогда на своего ученика не смотрит. А если и смотрит, то видит лишь Императора. И как мог Цзинъянь думать, что на сей раз шицзунь взгляд свой этому принцу отдал?