По-человечески

«Легко быть святым, когда не хочешь быть человечным»

Маркс

— Четвёртому принцу положено быть на Цанцюн. Цзинъянь головы не поднимает. И глаз тоже не поднимает. Уважение выказывает, а заодно и какую-то особенно самодовольную улыбку скрыть пытается. Его учитель даже не встал поприветствовать Императора. Плевать шицзуню на знаки власти Повелителя демонов, не чтит он их. Хоть и… Ло Цзиньянь, по-прежнему головы не поднимая, бросает быстрый взгляд на своего мастера. Пальцы, раненые струнами, в кулак сжимаются. Кровь, из них сочащаяся, в линии жизни въедается, стирает их. Учитель не чтит Повелителя демонов, хоть и смотрит на него неотрывно. — Глава Байчжань покинула Цанцюн, вернётся лишь к концу месяца. А без неё мне там учиться нечему, — если манеры ещё как-то пытается соблюсти юный принц, то в речах никаких правил не придерживается. Что на уме, то и на языке. Ло Цзинъянь слышит, как раздраженно складываются пластины веера. Одна другую гнёт. Учитель волю свою гнёт и злится, что против неё глупая самонадеянность этого ученика идёт. Но глупость — не порок принца. Прекрасно он понял, что Император пока ещё милостиво ему убраться с глаз позволяет. Порок этого принца — упрямство. Он с места не сдвинется. Учителя оставлять не желает. — Поди прочь. Шицзунь слов никогда не выбирает. Ло Цзинъянь в гневе оборачивается на своего учителя. И не видит, как такой же гнев, и страх неправильный в глазах Повелителя мелькают. Император трёх миров по-прежнему вздрагивает перед своим учителем. Слишком часто подобное обращение слышал прежде. И теперь не сразу понимает, кому эти слова говорит мастер Сюя. — Ты оглох? — коротко спрашивает Шэнь Цзю. — Возвращайся на Байчжань. А если там по силе всем равен, так поищи соперников на других пиках. На сей раз гнева больше, чем беспокойства. Не хотел Цзинъянь оставлять учителя одного с Императором. За это своё хотение был готов и против воли Повелителя пойти, но против воли шицзуня сделать ничего не может. Уже давно желания учителя если и не выше собственных ставит, то с ними наравне. Оттого и злится, что придется подчиниться. Но и теперь подобия манер имея, приличия в словах этот принц найти не может. Потому самодовольно и самую малость злорадно, задеть пытаясь, говорит: — На других пиках мне есть только один противник. Но учитель запретил мне вызывать главу Юэ на поединок. Ло Цзинъянь с некоторым торжеством ловит взгляд учителя. Точно победа для этого принца острота цвета цин. И на том уходит, не забыв поклониться императору. Ло Бинхэ какое-то время без слов наблюдает за потревоженными стеблями бамбука, грубо раздвинутыми чужим гневом. Те трепыхаются слабо, и только когда успокаиваются, Ло Бинхэ возвращает взгляд учителю. — Учитель совсем лишился рассудка, — без злобы говорит Повелитель. — При мне так разговаривать с этим ребёнком. Точно бродяжка он, а не четвёртый принц. Говорят, у страха глаза велики. Ежели это и так, то страх мастера Сюя слеп. А ведь глаза его страху вырвал лично этот Повелитель, так ему ли теперь горевать по покорности шицзуня? — Сколько раз говорил учителю: не дури ему голову. И без того ума в ней — не царская палата, а из-за тебя он совсем безрассудным делается, — Ло Бинхэ приглашения не дожидаясь, присаживается за стол напротив учителя. «Из-за тебя он совсем помешался», — слова Мэнмо проклятием звучат. — Сам приходит, приглашение ему моё не нужно,— краем распахнутого веера Шэнь Цзю указывает на ещё одного человека, которому приглашение не нужно. Будто в собственных покоях тут хозяйничаешь. За стол смеешь без дозволения садиться. А мальчишка — твоя кровь, тебе и с ним и маяться. — Если бы учитель был с ним так же щедр на наставления, которые розгами высекал на теле этого ученика, глядишь, отвадил бы мальчишку, — тянет Ло Бинхэ с улыбкой, уголки которой булавками зацеплены, да только взгляд мягче они сделать не могут. Не касается глаз та улыбка. Зато пальцы касаются чайника. Одна пиала на столе, что Повелителя не смущает. С удовольствием он пьёт из чаши учителя. — Тебя же не отвадил. Теми же булавками морщинки в уголках глаз цепляются. Повелитель почти искренне улыбается. Ло Бинхэ дрожит под ударами. Мышцы исполосанные с трудом расслабиться могут, так и замерли в напряжении, каждое волокно дрожь хранит. И кровь, из сосудов порванных, тоже хранит. Наказан на сей раз слишком жестко. За то, что помог Нин-шицзе обработать рану на коленке. Не должно юноше прикасаться к обнаженной коже девы, да и ещё и юбки ей задирать. — Теперь, надеюсь, своими ранами ты озаботишься более. И времени на то, чтоб холить чужие у тебя не останется. Ло Бинхэ ещё не скоро поднимется на ноги, а когда поднимется, увидит рядом с собой чистые лоскуты ткани и уже остывший чан с водой. И бутылёк, пахнущий травами. Ло Бинхэ зол и растерян. И Ло Бинхэ стыдно. Он согласен вытерпеть ещё тридцать ударов, если позже учитель собственной рукой обработает раны, нанесённые своему ученику. — Чего явился? Ло Бинхэ в удивлении вздергивает бровь. Шэнь Цинцю приучился молчать часами, сглатывая свою дурную натуру, комом его горло дерующую. А тут на тебе. Сам говорит. — Тосковал по вам. Одной фразы хватило, чтобы поймать взгляд цвета цин. Ло Бинхэ невесело усмехается. Его глупый сын думает, что учитель не смотрит на него потому, что лишь этого Повелителя видит. Какая чушь. Учитель почему-то дорожит мнением наглого юнца. Боится перед ним свою дурную суть показывать, боится, что тот человека в нём видеть перестанет. Ведь в глазах учителя гниль одна, мертвечина разложившаяся. Но и это не вся причина. Вслух прежде о том не говорил Повелитель. Хрупкий мир сохранить старался. Всегда старался, но сегодня ревность изъела. — Всё хотел спросить у вас, кого вы видите в нём? Меня или Бога Войны? — Бесстыдство! Шэнь Цзю даже не потрудился скинуть с себя девицу, что, разведя бёдра, двигалась на нём. Только улыбнулся сыто из-за её плеча. Ну в самом деле, как тут не потешаться, когда чистый, холеный лорд Лю марает свои белые одеяния в таком непристойном месте. Да и светлый свой лик румянцем стыда марает. Любо то зрелище Шэнь Цинцю. — В тебе хоть капля совести есть? — Если и была, то этот мастер уже излился несколько раз. Лю Цингэ так и подавился. Шэнь Цзю спрятал смешок в мягком плече девы, та нежными пальчиками убрала прядь волос ему за ухо, на показ выставляя и без того слишком красивое лицо главы Цинцзин, сейчас украшенное смехом. Лю Цингэ тут же взгляд гневливый отводит, будто только сейчас что-то совсем постыдное увидел. Что-то, что видеть ему не дозволялось. — Что ты себе позволяешь? Глава Юэ себе место не находит из-за беспокойства, а ты здесь!.. Слово одно, имя одно и смех кожей змеиной с лица мастера Сюя сползает. Девушку прикрыв, с себя снимает, накидывает на себя одежды и смотрит уж совсем паскудно он на Лю Цингэ. А Бог Войны и рад. Лучше уж привычной злобой во взгляде наслаждаться, нежели странными чувствами своё сердце тяготить. — Как сегодня везёт этому дешевому борделю, — тянет Шэнь Цинцю. Не иначе, как терпение главы Байчжань тянет своими небрежно накинутыми одеждами. Обнажено более, чем скрыто под ними. — Сразу два бессмертных его почтили, а имя третьего, едва ли не небожителя, в его стенах упомянули. — Не ёрничай. Тебя за бесстыдство не прогнали с Цанцюн только заботами Юэ Цинъюаня! Имей же благодарность. — Я бы с удовольствием поимел какого-нибудь другого. Да и тебе не помешало бы, — лыбится. Так худо лыбится, что Лю Цингэ не по себе становится.— Глядишь, и вытрахали бы с тебя всю твою спесь, Бог Войны. А то видно ж, что за неудовлетворенность ты прикрываешь своими постоянными поединками. — Ты!.. — Лю Цингэ онемел. Слова грязью поперёк горла встали. Проглотить — честь не позволяет, а выплюнь, так этот человек и не поморщится. На нём самом чистого места нет. Вот и давится Бог Войны. — Бери меч! — Вот и я о том, шиди Лю,— с сочувствием тянет Шэнь Цинцю. — Ты бы уж пошёл, развлекся. А то как баба с недотрахом на всех срываешься. — Не понимаю, — с едва сдержанной злостью цедит Лю Цингэ. — Ты — дрянь, и кончика ногтя его недостойная. Так почему?… — Куда уж богу это понять? — тон смешливый, а в глазах и намёка на шутку нет. Обида и злоба. — Легко быть святым, когда не знаешь, каково быть человеком, да, Лю Цингэ? Слова на сей раз не задевают. Слова лишь тушью окрашивают взгляд зелени, помутнённой гневом. Лю Цингэ смотреть на то невыносимо. Он и сам в обиде, а на что — не знает. Вот и уходит, под его тяжелыми шагами доски трещат. И чужое терпение трещит по швам, стяжки которых — насмешливость. Да только не смеётся более мастер Сюя. Да и к развлечениям настроение пропало. В годный вид одежды приводит, волосы завязать как полагается не трудится. Зацепил в хвост и на том успокоился. Напоследок даже забывает улыбнуться приветливой девушке, с которой проводил ночь. А едва за дверь шагнуть успевает, как даже себя на мгновение забывает. До того удивлен, что гнев в слова не добавляет. — Ты что тут делаешь? — спрашивает в изумлении. Ло Бинхэ смотрит на своего прекрасного учителя. Бледный то ли от злости, то ли от унижения. И на бледности этой краснота губ отчётлива видна. Припухли от частых ласк. Ло Бинхэ тут же взгляд отводит. — С шишу Лю пришёл… — Не ври. Лю Цингэ скорее бы с себя кожу стянул, да тряпки вместо неё бордельные надел, чем сюда привёл ребёнка. — Правда, с ним пришёл… только он об этом не знал. Шэнь Цзю вновь удивлен. Это ж как надо было постараться, чтоб Бог Войны не заметил слежки? Хотя дурак по фамилии Лю ничего не замечает. Ему с высоты небес людей с их пороками не видно. Мысль эта портит настроение. Шэнь Цзю отложит наказание мальчишки на позже, сейчас вся его злость всецело Богу отдана. Размениваться по мелочам не желает этот мастер. — Пойдём. Ло Бинхэ следом бежит. На широкой улице может встать рядом с учителем. Теперь бок о бок идут. Одежды нежно-зелёные слегка касаются подрагивающих пальцев юноши. — Учитель? — М? Ло Бинхэ весь зарделся оттого, что ему ответили. Шицзунь обычно молчание предпочитает. И от малейшей попытки его нарушить злится. А сейчас вот… слушать готов. — Коли открыл рот, так говори, — перебивает в нетерпении мысли своего ученика Шэнь Цзю. — А в следующий раз, если захочешь что-то сказать, так откуси себе язык. Ло Бинхэ быстро похлопал глазами и тут же сообразил, что это ему в следующий раз достанется за вопросы, а сейчас говорить позволяют. — Учитель, быть человеком — это что? Мастер Сюя даже останавливается. Смотрит своими немыслимыми глазами, но говорить не запрещает, ждёт. — Вы сказали, — Ло Бинхэ сглатывает, сам удивляясь своей дерзости. — Вы сказали, что шишу Лю не знает, каково быть человеком. Но ведь он человек. Как он может не знать? — Что ещё интересного ты услышал из нашего разговора с шишу Лю? Ло Бинхэ покраснел до кончиков ресниц. Те слабо затрепетали. Воспоминания о бесстыдных словах учителя всё ещё покоя не давали. Юноша никогда бы не подумал, что его возвышенный учитель может выражаться столь похабно. — Быть человеком — значит, быть слабым. Делать ошибки и всю жизнь пытаться их исправить, — веер с щелчком раскрывает, утаивая за росписью экрана надменный изгиб губ, — или не пытаться. Богу Войны неизвестно, каково быть слабым. Он всегда сила, не имеющая ни чувств, ни привязанностей, ни пороков. В отличие от этого мастера. — Учитель, — после некоторого молчания вновь зовёт Бинхэ. И на сей раз, схватив колкий взгляд, разрешения не дожидается. Если рот открыл — говорить надо. Или молчать, как немой Бог, чей взгляд так много слов несёт, а толку от них нет. Учитель не понимает безмолвия. Тем лучше. Ло Бинхэ не хочет быть ни немым, ни Богом. Ему людская доля милее. — Значит ли, что демоны тоже могут быть человечными? Веер складывается. Краешек касается излома губ. — Если они пытаются не совершить ошибки? — тише тихого продолжает юноша. — Не разочаровать? Мастер Сюя наклонился к самому лицу Ло Бинхэ. Тот хотел бы отступить, да ноги к земле приросли. Так близко были глаза учителя. — Если демон будет достаточно умён, чтобы скрыть свою силу, на виду оставив лишь слабость, то кто отличит его от человека? У Ло Бинхэ дыхание пропадает, в грудной клетке его место что-то другое занимает. И не избавиться более от этого чувства будущему Повелителю. С ума сходить будет, а чувство то сохранит, о воздухе забывая. — Почему в своём ученике я должен видеть или давно издохшего Бога, или проклятого демона? Ло Бинхэ опускает голову, принимая такой ответ. Смеясь над ним и обиду чувствуя из-за него. Учитель никогда не говорил об этом Повелителе как о своём ученике, а наглому мальчишке хватило пары лет, и шицзунь рядом с ним и память умершего бога чернит, и дерзость в сторону здравствующего главы Юэ прощает. «… ты сам не пожелаешь уйти от меня. Ты любишь меня». Неужто прав мальчишка, и выучилась змея человеческой любви? Ло Бинхэ усмехается. Интересно, Бог Войны позволял себе такую же надежду? — Шиди Шэнь! — в каком-то отчаянии вскрикивает глава Юэ. Ло Бинхэ немного дрожит. Его учителя за спиной обвиняют в убийстве Бога Войны. И если б только за спиной, ныне сам глава школы пришёл за подтверждением слухов. — Глава что-то ещё хочет услышать от этого мастера? — Объяснений. — Этот мастер бы рад их дать, да не может. Он во всём берёт пример с главы Юэ, потому будет молчать. Ведь негоже этому мастеру быть чище праведного Юэ Цинъюаня. Глава Юэ бледнеет. У его страха глаза велики. И эти глаза цвета цин. Ло Бинхэ так и не решается подойти к своему учителю. Не решается и одного его оставить. Тем же вечером находит его у озер Цюндин. Мастера Сюя ноги дальше не несут. Злится он на главу Юэ, злится и на посмевшего умереть Лю Цингэ. Только ли злится? — Снова ты, — шипит. Ло Бинхэ поневоле шаг назад делает. Видя зверство на лице шицзуня, не составит труда поверить, что он убил своего шиди. — Стоит ли мне утопить тебя, чтоб ты мне глаза не мозолил? Ло Бинхэ делает ещё один шаг назад, да оступается, падает. Учитель на то брезгливо смотрит. — Не трясись. Не стану я поганить чистоту этих озёр твоим телом. Ло Бинхэ сглатывает, поднимается, и тихонько подходит к учителю. Рядом становится. Тот молчит, и Бинхэ понимает: в любое другое время шицзунь не пожалел бы прозрачности озёр, осквернил бы их если и не утопленным телом своего ученика, так его кровью точно. Всю спину бы исполосовал розгами, а теперь… что это с ним? — Шицзунь сожалеет? — решается спросить Ло Бинхэ. Сожалеет ли учитель, что более не с кем ему спорить? Что единственный человек, не страшившийся его общества, мертв? Сожалеет, что не может быть достаточно человечным, чтобы показать свою слабость? Сожалеет, что дойдя до озёр Цюндин, не может более и шага сделать? Не может прийти к главе Юэ, хоть и желает оправдаться перед ним? — С чего бы мне сожалеть о смерти дикаря с Байчжань? Дураком был, дураком помер. Ло Бинхэ так и не решается передать учителю извинения от лорда Байчжань. Веер, неумело расписанный рукой мечника, тонет в озерах Цюндин. Чернила высохшие сквернят прозрачности чистоту. И некому рассказать главе Цинцзин, что Бог с Байчжань, памятуя о злых словах, сказанных мастером Сюя в борделе, нашёл в себе достаточно слабой человечности, чтобы извиниться.